Глава 4. Сон на шее палача.

После того дня что-то изменилось. В деревне запахло тревогой — не той, что приходит с грозой или неурожаем, а той, глухой, подспудной, когда люди начинают шептаться на рынке и обходить стороной дома тех, кто вдруг стал «подозрительным». Грейвз появлялся в деревне теперь почти каждый день. Его низкая, обитая железом повозка стояла то у одного двора, то у другого. Он говорил с людьми подолгу, что-то записывал в свою чёрную книгу, и те, с кем он говорил, потом ходили бледные, отводили глаза, крестились чаще обычного. Карлайл видел его однажды у колодца. Грейвз стоял, прислонившись к срубу, и курил трубку, пуская в серое небо колечки едкого, дешёвого дыма. Увидев Карлайла, он улыбнулся той своей тонкой, неприятной улыбкой. — А, Каллен младший. Как отец? Всё пишет? — Да, сэр. — Пишет, пишет. — Грейвз выпустил дым, прищурился. — А ты, я слышал, в лес повадился ходить. Часто. Далеко. Что ж ты там делаешь, а? Сердце Карлайла пропустило удар, потом забилось где-то в горле. — Хворост собираю, сэр. Отец велел. — Хворост, значит. — Грейвз усмехнулся. — Ну-ну. Хворост — дело полезное. Только смотри, сынок, чтобы в лесу тебе не попалось чего… нехорошего. Лес-то большой. Всякое там водится. Он ушёл, оставив после себя запах табака и страха. Карлайл стоял у колодца, сжимая пустые вёдра, и чувствовал, как по спине бежит холодный пот. Он знал. Или догадывался. Или просто проверял, как кошка проверяет, насколько далеко может зайти мышь, прежде чем схватить. Он рассказал Джордан при следующей встрече. Она выслушала молча, только пальцы её, перебиравшие сухие листья в мешочке, замерли на секунду. — Значит, Грейвз уже спрашивает, — сказала она. — Быстрее, чем мы думали — Он не знает точно. Просто… проверяет. — Они всегда проверяют. Сначала — спрашивают. Потом — приходят. Потом — находят. Или не находят — тогда придумывают. — Она посмотрела на него. — Ты должен быть осторожнее, Карлайл. Если тебя заметят с нами… — Я осторожен. — Недостаточно. Ты приходишь по одной тропе, в одно и то же время, всегда после полудня. Это не осторожность. Это привычка, а привычки убивают. Она была права. Он знал, что права. Но что он мог сделать? Встречаться ночью? Рисковать ещё больше? Перестать приходить вовсе? — Я не могу не приходить, — сказал он, и это прозвучало жалко, почти по-детски. Она вздохнула. — Знаю. Поэтому давай сменим место. Часовня слишком заметна. Даже в руинах. Люди помнят, что она здесь была. Им не обязательно заходить внутрь, чтобы увидеть дым от костра или следы. — Куда же мы пойдём? Она задумалась, потом лицо её просветлело — Есть одно место. Дальше в лес. Старая сторожка, ещё от прежних лесников. Давно заброшена, крыша провалилась, но одна комната ещё держится. Туда никто не ходит. Даже грибники обходят — место глухое, болотистое. — Там безопасно? — Там никому нет дела до нас, — сказала она. — Это главное. Сторожка оказалась именно такой, как она описывала, — покосившейся, с провалившейся крышей и стенами, поросшими мхом. Внутри пахло прелью, сыростью и чем-то сладковатым — может быть, старым сеном, может быть, грибами, проросшими сквозь щели в полу. Но одна комната, та, что была дальше от входа, ещё держалась. В ней даже сохранилась печка — разваленная, с выпавшими кирпичами, но из неё можно было сложить очаг. Джордан принесла с собой старую мешковину, несколько овчин, сухих веток. Вдвоём они набросали что-то вроде лежанки в углу, где не дуло. Карлайл притащил из часовни доски, на которых они сидели раньше. Получилось неуклюже, но тепло. — Теперь это наше, — сказала Джордан, оглядываясь. — Никто не знает. Никто не придёт. — А твоя мать? Лана? — Мать знает, но не спрашивает. Лане я сказала, что хожу за травами. Она маленькая, ей хватает. Они развели маленький костёр в печке — дым уходил в проваленную крышу, рассеивался, не привлекая внимания. Свет от огня был слабым, но живым, и в этом свете лицо Джордан казалось другим — не острым, не настороженным, а мягким, почти домашним. — Знаешь, — сказала она, глядя на огонь, — я иногда думаю: а что, если бы мы встретились по-другому? Не в лесу, не ночью. А где-нибудь… на улице, днём. Как нормальные люди. — Мы и есть нормальные, — возразил он. — Для кого? Для твоего отца я — ведьмино отродье. Для моей матери ты — сын палача. Для деревни мы оба — странные. Ты — слишком тихий, я — слишком громкая. — Мне нравится, что ты громкая. Она усмехнулась. — Тебе нравится всё, что не вписывается в твои правила. Потому что у тебя их слишком много. — Может быть, — согласился он. — Но ты научила меня, что есть вещи важнее правил. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг наклонилась и быстро поцеловала. — Это тебе, — сказала она. — За то, что не предал. Пока. — Я не предам, — ответил он, чувствуя, как горят щёки. — Никогда. — Не обещай. Просто будь. Пока можешь. В следующие недели сторожка стала их убежищем. Они приходили сюда два, иногда три раза в неделю, принося с собой книги, травы, еду. Карлайл учил Джордан писать, и она писала теперь почти без ошибок — быстро, размашисто, с каким-то особым, только ей присущим почерком, в котором угадывался дикий размах. Она учила его своему — показывала, как сушить травы, чтобы они сохранили силу, как различать погоду по облакам, как находить дорогу в лесу без троп. Он оказался способным учеником — может быть, потому что учил не разум. — У тебя хорошие руки, — сказала она однажды, глядя, как он перебирает сушёные листья. — Нежные. Не как у крестьянина. — Я не работаю в поле, — пожал он плечами. — Только читаю и пишу. — Нет, — покачала она головой. — Я не про работу. Я про то, что ты умеешь быть осторожным. Ты… ты держишь её так, будто она живая. — Она и есть живая. — Да. Она взяла его руку, повернула ладонью вверх. Провела пальцем по линии жизни — длинной, глубокой. — Долго проживёшь, — сказала она. — Если, конечно, тебя не повесят. — Ты умеешь гадать по руке? — Нет. Просто смотрю. Ты весь — как книга. Только читать нужно не буквы, а то, что под ними. Она не убрала руку. Он чувствовал тепло её пальцев, шершавых от работы, и ему казалось, что это тепло проникает в него, разливается по венам, как тот самый иван-чай, которым она поила его в первый раз. — Карлайл, — сказала она тихо. — Что? — Если меня… если нас… если что-то случится… ты сохранишь мои письма? — Сохраню. — И книгу? Ту, где я училась писать? — И книгу. — И камень? Тот, первый? Он усмехнулся. — Камень я и так храню. Под половицей. — Хорошо. — Она кивнула. — Тогда я ничего не боюсь. Он хотел сказать, что бояться есть чего. Что отец становится всё мрачнее, что Грейвз уже составил список, но не сказал. Потому что сейчас, в этой сторожке, при свете умирающего костра, страх был неважен. Карлайл наклонился и поцеловал её. Не так, как в первый раз — неуклюже, не попадая губами в губы. А медленно, осторожно, не торопясь. Она ответила. Когда они отстранились, она улыбнулась — Дурак, — сказала она. — Какой же ты дурак, Карлайл. — Знаю, — ответил он. — Твой дурак.

*****

Однажды, в конце апреля, когда лес уже зазеленел по-настоящему, а воздух наполнился птичьим гомоном, Карлайл пришёл в сторожку и застал Джордан не одну. Рядом с ней, на овчине, сидела Лана — маленькая, серьёзная, с огромными глазами, в которых читалось что-то не по годам взрослое. — Она хотела посмотреть, — сказала Джордан, как будто оправдываясь. — Я не могла оставить её одну. Мать ушла в лес за кореньями. Лана смотрела на Карлайла с тем же любопытством, что и в первый раз, когда он пришёл к их дому. Но теперь в её взгляде не было страха. Было что-то вроде… одобрения? — Ты тот самый, — сказала она тоненьким голосом. — Да, — кивнул Карлайл. — А ты… ты уже умеешь читать? — Немного. — Она гордо выпрямилась. — Джоди научила меня букве «А». Она как шалаш. — Молодец. Лана посмотрела на сестру, потом на него и вдруг сказала: — Ты женишься на Джоди? Карлайл поперхнулся. Джордан покраснела. — Лана! — Что? — Девочка удивлённо захлопала глазами. — Мама говорит, что если мальчик и девочка ходят вместе, то потом они женятся. — Мы не… — начал Карлайл, но Джордан перебила. — Мы просто друзья, Лана. Он учит меня, а я учу его. Это не про женитьбу. — А что про женитьбу? — не унималась Лана. — Когда вырастешь — узнаешь. А сейчас иди поиграй. Вон, за дверью, подснежники уже вылезли. Нарви маме Лана, вздохнув, слезла с овчины и вышла, бросив на них последний многозначительный взгляд. Карлайл и Джордан остались одни. Тишина была неловкой, но не тяжёлой. — Она просто ребёнок, — сказала Джордан, не глядя на него. — Я знаю. — Она не понимает, что… — Я знаю, — повторил он. Она наконец посмотрела на него. В её глазах было что-то новое — не насмешка, не вызов, а робость. Робость, которую он никогда в ней не видел. — А что, если бы она понимала? — спросила она тихо. — Что бы ты ей ответил? Он не знал, что сказать. В его мире — мире отца, часовни и «Можно» — не было слов для того, что происходило между ними. — Я бы сказал, что она права, — наконец выдавил он. — Что я хочу быть с тобой. Всегда. Что бы ни случилось. Хочу жениться на тебе. Она молчала долго. Потом взяла его руку, переплела свои пальцы с его. — Дурак, — сказала она, но в этом «дурак» было столько тепла, что у него защипало в глазах. — Жить с ведьмой хочешь? Сожгут ведь. — Тогда сожгут вместе. — Не говори так, — она вдруг стала серьёзной. — Не шути такими вещами. — Я не шучу. Она посмотрела на него, и в её глазах что-то дрогнуло. Потом она прижалась к его плечу, спрятала лицо — Ты невозможный, — прошептала она. — Такой же невозможный, как эти цветы, которые растут из мёрзлой земли. — Это ты научила меня им. — Значит, я сама себя перехитрила. Они сидели так долго, слушая, как за стеной Лана напевает какую-то песенку, а где-то в лесу стучит дятел. Карлайл чувствовал тепло её тела, запах её волос, и ему казалось, что время остановилось. Что этот момент никогда не кончится. Что можно сидеть так вечно. Они расстались под вечер. Карлайл проводил Джордан и Лану до опушки, откуда был виден дом Браунов. Лана, уставшая, спала у сестры на руках, свесив голову. — Завтра придёшь? — спросила Джордан. — Если смогу. — Постарайся. — Она помолчала. — Я хочу, чтобы ты кое-что увидел. На рассвете. Место, где растёт самое сильное зелье. Только на рассвете, только когда солнце встаёт. Придёшь — Приду. Она кивнула, повернулась и пошла к дому, неся на руках спящую сестру. Карлайл смотрел ей вслед, пока они не скрылись за деревьями. Потом повернулся и пошёл домой. В ту ночь он не спал. Лежал на кровати, сжимая в руке камень, и думал о завтрашнем рассвете. Где-то в доме скрипнула дверь. Шаги отца прошли по коридору, замерли у его комнаты. Карлайл затаил дыхание. Шаги постояли, потом двинулись дальше. Карлайл не спал вовсе. Когда первые серые лучи начали пробиваться сквозь щели в ставнях, Карлайл уже стоял у окна, вглядываясь в ту сторону, где за деревьями угадывался дом Браунов. Отец спал — тяжело, с храпом, после вчерашнего долгого сидения в кабинете. Экономка ещё не вставала. Дом был тих, и эта тишина была не враждебной, а просто пустой. Он выскользнул через заднюю дверь, даже не накинув плаща. Утренний воздух был холодным, но не колючим — весна брала своё, и в этом холоде уже чувствовалось дыхание тепла где-то далеко, за горизонтом. Трава под ногами была мокрой от росы, и сапоги сразу промокли, но он не замечал этого. Она ждала его на опушке, у старого вяза. Сидела на корточках, обхватив колени руками, и смотрела на восток, где небо начинало розоветь. — Ты пришёл, — сказала она, не оборачиваясь. В её голосе не было удивления. — Ты сомневалась? — Нет. Просто… иногда люди не приходят. Даже если обещают. Он сел рядом. Трава была холодной, но он чувствовал тепло её плеча, когда она чуть подвинулась. — Где это место? — спросил он. — Недалеко. За старым болотом, там, где ручей расширяется. Но туда нужно идти сейчас, пока солнце не поднялось. Трава, которую я хочу показать, цветёт только на рассвете. И вянет через час после восхода. Они пошли. Джордан вела его тропами, которых он не знал, — узкими, петляющими между деревьями, обходя болотные окна, покрытые ряской. Воздух был влажным, пахло тиной и прошлогодней листвой. Где-то вдалеке кричала цапля. — Мать говорит, что это место — самое сильное во всём лесу, — сказала Джордан, когда они вышли на небольшую поляну, окружённую старыми, корявыми ивами. — Здесь вода поднимается из самого глубокого слоя, из того, что не замерзает даже зимой. Поэтому трава здесь особенная. Поляна была маленькой, с ручьём, который вытекал из-под корней старой ивы и тут же уходил обратно под землю. Вода была чёрной, почти непрозрачной, но на поверхности плавали жёлтые кувшинки — ещё закрытые, сонные. А по краям, там, где земля была особенно влажной, росли цветы. Белые, с длинными тонкими лепестками, похожие на звёзды, упавшие с неба. — Это? — спросил Карлайл, указывая на них. — Да. — Джордан опустилась на колени, осторожно коснулась одного цветка. — Это сон-трава. Её ещё называют прострел. Она растёт только здесь, больше нигде в округе. Цветёт всего несколько дней в году. Её собирают на рассвете, пока роса не сошла. И сушат в тени, чтобы не потеряла силу. — От чего она помогает? — От многого. От боли. От страха. От бессонницы. — Она посмотрела на него. — От дурных мыслей. Если зашить сухой цветок в мешочек и носить на груди, он не даст тебе сделать то, о чём потом пожалеешь. Она сорвала один цветок — аккуратно, с корнем, завернула в мокрый лист лопуха и протянула ему. — Это тебе. На удачу. — Ты говорила, что от страха нет травы. — От страха — нет. От отчаяния — есть. — Она улыбнулась, но улыбка была грустной. — Это не одно и то же. Он взял цветок, спрятал за пазуху, рядом с мешочком, где уже лежал засохший первоцвет. — Джордан, — сказал он. — Что будет, если… — Не говори «если». — Она перебила его, и голос её был твёрже, чем он ожидал. — Не сегодня. Не здесь. Сегодня — только это. Всё остальное — потом. Он замолчал. Они сидели на берегу ручья, глядя, как солнце поднимается над ивами, окрашивая воду в розовый, потом в золотой. Кувшинки раскрывались — медленно, лепесток за лепестком, будто просыпаясь от долгого сна. Вода оживала, в ней заиграли блики. — Красиво, — сказал он. — Да. — Она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. — Мать говорит, что красота — это тоже лекарство. От слепоты. От чёрствости. От того, что люди перестают видеть мир. — Я раньше не видел, — признался он. — Ничего. Только книги, стены, лица. А теперь… теперь мне кажется, что я только начал видеть. — Это потому, что ты смотришь. По-настоящему. Не как твой отец — сквозь, как через стекло. А прямо. Они сидели так долго, пока солнце не поднялось выше и тени не стали короче. Карлайл чувствовал её дыхание, тепло её тела, и ему казалось, что этот момент — единственное, что у него есть. Что, может быть, завтра всё рухнет, но сегодня — сегодня он жив. По-настоящему жив. — Карлайл, — сказала она, не поднимая головы. — Мм? — Если когда-нибудь… если я не смогу быть с тобой… ты будешь помнить это? — Буду. — Обещаешь? — Обещаю. Она подняла голову, посмотрела на него. В её глазах было что-то новое — не насмешка, не вызов, а серьёзность. — Тогда и я обещаю. Что бы ни случилось, я буду помнить тебя. Не как сына мистера Каллена. А как Карлайла. Того… — Она помолчала. — Кого я… Она не договорила. Он не настаивал. Некоторые слова не нужно произносить вслух. Карлайл вернулся домой, когда экономка уже гремела посудой на кухне. Отец сидел в зале, пил чай и читал какие-то бумаги. Увидев сына, он поднял глаза. — Гулял? — Да, отец. Утро хорошее. — Хорошее, — согласился мистер Каллен. — Для хороших дел. А для плохих, говорят, тоже. Грейвз вчера закончил сбор свидетельств. Сегодня будет говорить с судьёй. Карлайл замер. — С каким судьёй, отец? — С тем, кто приедет из города. Дело серьёзное, сын мой. Не просто слухи. Есть имена. Есть показания. Есть люди, которые подтвердят, что скверна пустила корни среди нас. — Он отложил бумаги. — Ты выглядишь бледным. Не заболел? — Нет, отец. Просто… не выспался. — Молись, сын. Молитва укрепляет дух. Скоро нам всем понадобится крепость. Скверну нужно выжигать, пока она не распространилась. Он говорил о скверне, но Карлайл слышал другое. Он слышал приговор. Ещё не подписанный, но уже написанный. Имена, которые Грейвз собирал месяцами. Свидетельства, которые, возможно, были ложью, а может быть, и правдой — но правдой, вывернутой наизнанку. — Отец, — осмелился он. — А если те, кого обвиняют, не виноваты? Мистер Каллен посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Если человек не виноват, Господь не даст ему пострадать. А если даст — значит, есть за что. Мы не судьи, сын мой. Мы только орудия. Наше дело — очищать. А судить будет Он. Карлайл опустил глаза. — Я понял, отец. — Хорошо. Иди. Сегодня вечером Грейвз придёт с бумагами. Я хочу, чтобы ты был рядом. Учился. — Да, отец. Он вышел из зала, поднялся в свою каморку, закрыл дверь. Руки дрожали. Он достал из-за пазухи сон-траву, завёрнутую в лопух, и долго смотрел на неё. Белые лепестки уже начали увядать, но запах оставался — сладковатый, терпкий, похожий на запах мёда и чего-то ещё, неуловимого. — От дурных мыслей, — прошептал он. — От отчаяния.

*****

Вечером Грейвз пришёл. Карлайл стоял в углу кабинета, стараясь быть незаметным, но видеть и слышать всё. Грейвз разложил на столе бумаги — несколько листов, исписанных мелким, убористым почерком. — Вот, — сказал он, похлопывая по стопке. — Свидетельства. Тринадцать человек подписались. Ещё четверо дали показания устно, но готовы подтвердить под присягой. Все указывают на одно и то же семейство. — Брауны, — сказал отец. Это было не вопросом. — Да. Миссис Браун — знахарка, лечит и шепчет заговоры. Её старшая дочь, Джордан, училась у неё. Есть сведения, что она состоит в неподобающих отношениях с кем-то из деревни — имя пока не установлено, но работаем. Младшая, Лана, ещё ребенок, но уже проявляет интерес к… неестественным занятиям. — Каким? — Лепит из глины фигурки. Разговаривает с птицами. Мать, говорят, учит её различать травы. Отец кивнул. — Корень гнилой. Древо нужно вырубать целиком. — Именно, — Грейвз улыбнулся — той своей тонкой, неприятной улыбкой. — Я подготовил прошение на арест. Нужна ваша подпись, мистер Каллен. Как духовного лица, имеющего влияние в общине. Отец взял перо, обмакнул в чернильницу. Карлайл смотрел на его руку — сухую, с выступающими венами, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Сейчас. Сейчас отец подпишет. И тогда… — Не сейчас, — сказал вдруг отец, откладывая перо. Карлайл едва не выдохнул вслух. — Нужно больше улик. Вещественных. Книги, предметы. Чтобы судья не мог усомниться. Грейвз нахмурился. — У нас есть показания. — Показания — это слова. Слова забываются. А вещь, найденная на месте, — это навсегда. Я завтра же проведу обыск. С собой возьму сына. Сердце Карлайла, только начавшее биться ровнее, снова пропустило удар. Обыск. С ним. В доме Браунов. — Хорошо, — сказал Грейвз, пряча бумаги обратно в портфель. — Я подготовлю понятых. Жду новостей. Он ушёл, и в кабинете повисла тишина. Карлайл стоял в углу, не смея пошевелиться. — Ты слышал, — сказал отец, не оборачиваясь. — Завтра утром идём. Будь готов. — К чему, отец? — К тому, чтобы увидеть правду. И помочь ей восторжествовать. Ночью он не спал. Лежал на кровати, сжимая в руке камень, и думал. Завтра. Завтра отец придёт в дом Браунов с обыском. Найдёт травы, книги, тетради. Найдёт то, что сделает их виновными в глазах закона. Найдёт доказательства. Он должен предупредить. Сейчас. Пока не поздно. Он встал, натянул сапоги, накинул плащ. Дом спал. Отец в своей комнате, экономка в кухне. Он прокрался к задней двери, отодвинул засов. Лес встретил его темнотой. Луна только начинала всходить, и тени были длинными, чёрными, живыми. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, обдирая руки о ветки. В груди кололо, но он не останавливался. Дом Браунов показался внезапно — тёмный, с потушенными окнами. Карлайл постучал — тихо, но настойчиво. Тишина. Он постучал снова, громче. Дверь открыла миссис Браун. В одной рубахе, с распущенными тёмными волосами, она выглядела не старой и страшной, а усталой, почти прозрачной в свете луны. — Карлайл, — сказала она спокойно. — Что случилось? — Завтра. Отец придёт с обыском. Грейвз собрал свидетельства. Тринадцать подписей. Они хотят… они хотят арестовать вас. Миссис Браун молчала долго. Потом отступила в сторону, пропуская его. — Входи. Не стой на пороге. В доме было темно, но в углу, у печки, теплился огонёк. Джордан уже не спала — сидела на лавке, обхватив колени, и смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Я знала, — сказала она. — Знала, что скоро. — Надо уходить, — выдохнул Карлайл. — Сейчас. Пока не поздно. — Куда? — спросила миссис Браун. Голос её был ровным, без паники. — У нас нет денег. Нет родни. Нет места, где нас не найдут. — Я найду, — сказал он, и сам удивился своей решимости. — Я помогу. У отца есть… я могу взять. Деньги, еду. Лошадь. Вы уйдёте в другой округ, там, где вас не знают. — И что мы будем делать там? — спросила Джордан. — И везде найдутся те, кто назовёт это колдовством. — Но вы будете живы. Она посмотрела на мать. Та молчала, глядя на огонь. — Мы не уйдём, — сказала наконец миссис Браун. — Этот дом — всё, что у нас есть. Земля, лес, ручей. Здесь мы знаем каждую тропу, каждое дерево. Здесь Лана родилась. Здесь похоронен мой муж. Если мы уйдём, мы умрём. — Но если останетесь, вас… — Знаю, — кивнула она. — Может быть, сожгут. А может, и нет. Господь милостив. — Какой Господь? — вырвалось у Карлайла с горечью. — Тот, кого проповедует мой отец? Он не милостив. Он… — Не твоего отца Господь, — перебила она спокойно. — Мой. Тот, что в земле, в воде, в ветре. — Она встала, подошла к нему, положила руку на плечо. Рука была сухой, тёплой. — Ты хороший мальчик, Карлайл. Я знаю, что ты чувствуешь к моей дочери. И я не против. Но ты не можешь нас спасти. Никто не может. Мы сами выбираем свою судьбу. И мы выбираем остаться. — Мама… — начала Джордан. — Ты тоже, — сказала миссис Браун, оборачиваясь к ней. — Если хочешь уйти — уходи. Я не держу. Но я останусь. Здесь моё место Джордан молчала долго. Потом встала, подошла к Карлайлу, взяла его за руку. — Я не могу её бросить, — сказала она тихо. — И Лану. — Тогда я останусь с вами, — вырвалось у него. — Я скажу отцу, что… — Что? — Она усмехнулась, но в усмешке не было насмешки. — Что ты любишь ведьму? Что учил её читать? Что хранишь её подарки? Он сожжёт тебя вместе с нами. — Пусть. — Нет, — она сжала его руку. — Не пусть. Ты нужен живым. Он хотел возразить, но она прижала палец к его губам. — Не спорь. У нас мало времени. Завтра они придут. Нам нужно спрятать книги. Травы. Тетради. Ты поможешь? Он кивнул. Горло сдавило так, что он не мог вымолвить ни слова. Они работали до рассвета — втроём, молча, быстро. Миссис Браун вынимала из тайников книги и травы, заворачивала в холстину, прятала в подполе, под грудой картошки. Карлайл помогал таскать, чувствуя, как каждая книга, каждая связка трав тяжелеет в руках, превращаясь в улику. Джордан спрятала свою тетрадь — ту самую, где училась писать, — в старый дуплистый вяз за домом. Карлайл видел, как она засовывала её в дупло, завернув в берёсту, и потом долго стояла, прижавшись лбом к коре. — Готово, — сказала она, оборачиваясь. — Теперь они ничего не найдут. — Найдут, — покачала головой миссис Браун. — Всегда что-то найдут. Если не здесь, то придумают. Когда небо начало светлеть, он пошёл домой. Джордан проводила его до опушки. — Ты придёшь? — спросил он. — Если смогу. — Постарайся. Она улыбнулась, но улыбка была грустной. — Постараюсь. А ты… будь осторожен. Завтра твой отец будет смотреть на тебя. Не выдай себя. — Не выдам. — Хорошо. — Она поднялась на цыпочки, поцеловала его в щёку. — Иди. И помни: что бы ни случилось, я… я… иди, Карлайл. Он смотрел, как она уходит, растворяясь в утреннем тумане. Потом повернулся и пошёл домой, в дом, где отец уже вставал, готовясь к обыску. Отец ждал в зале. Он был одет не в обычное тёмное платье, а в нечто среднее между охотничьим костюмом и одеянием пастора — практичное, тёмное, с высокими сапогами, в которые заправлены штаны. На поясе висел тяжёлый ключ от амбара и что-то ещё — Карлайл не сразу понял, что это. Потом разглядел: короткая плеть, сложенная в несколько раз. Для скота. Или для людей. — Поешь, — сказал отец, указывая на тарелку с кашей. — День будет долгим. Карлайл сел за стол, взял ложку. Каша стояла в горле, но он заставил себя проглотить несколько ложек, чувствуя, как желудок сжимается от тошноты. — Ты бледен, — заметил отец. — Не спал, отец. Думал о том, что вы говорили. О скверне, которая пустила корни. — И к какому выводу пришёл? Карлайл поднял глаза. Взгляд отца был тяжёлым, изучающим, как у хирурга, выбирающего место для разреза. — Что вы правы. Скверну нужно выжигать. Пока не поздно. Отец медленно кивнул. — Хорошо. Я боялся, что ты… проявишь слабость. Как в тот раз, когда спросил про невиновных. — Я понял свою ошибку, отец. — Надеюсь. Потому что сегодня ты увидишь, как выглядит скверна, когда её вытаскивают на свет. И ты поможешь мне. Без колебаний. Без жалости. Понял? — Да, отец. Карлайл опустил глаза в тарелку, чтобы отец не увидел, что в них происходит. Потому что если бы отец увидел — он бы всё понял. Они вышли, когда солнце уже поднялось над крышами, но так и не пробилось сквозь тучи. Дорога к дому Браунов была мокрой, скользкой, и каждый шаг давался с трудом. С ними шли двое — Уильямс, лесник, с лицом, похожим на дубовый сучок, и молодой парень, сын кузнеца, которого отец взял в понятые. У Уильямса в руках была тяжёлая дубина, у парня — свёрток верёвок. Карлайл шёл последним, стараясь не смотреть вперёд, но ноги сами несли его по знакомой тропе. Вот старый вяз, где Джордан прятала тетрадь. Вот поворот к ручью. Вот забор, покосившийся, с выпавшими кольями, за которым виднелся маленький дом, с аккуратной крышей и трубой, из которой ещё утром шёл дым. Сейчас дыма не было. Отец остановился у калитки, обернулся. — Уильямс, обойди дом сзади. Никого не выпускать. Джозеф, — это был сын кузнеца, — ты с нами. Он толкнул калитку. Та заскрипела, и этот скрип показался Карлайлу оглушительным, как выстрел. Первой их увидела Лана. Она сидела на крыльце, обхватив колени, и что-то шептала своей тряпичной кукле. Увидев незваных гостей, она замерла, и в её огромных глазах мелькнуло что-то, чего Карлайл никогда не хотел бы в них видеть. Не страх даже — узнавание. Она знала, зачем они пришли. И она знала, что он — с ними. Дверь открылась. На пороге появилась миссис Браун. Она была в своём обычном сером платье, с платком, повязанным на голову. В руках — деревянная ложка, которой она, видимо, мешала что-то в печи. Увидев отца Карлайла, она не вздрогнула, не побледнела. Только опустила ложку и вытерла руки о передник. — Мистер Каллен, — сказала она ровно. — Не ждали. — Миссис Браун. — Отец кивнул с подчёркнутой вежливостью. — У нас есть основания провести обыск в вашем доме. По подозрению в колдовстве и распространении ереси. Предъявлено свидетельство. Вы будете сотрудничать? Миссис Браун посмотрела на него долгим, спокойным взглядом. Потом перевела глаза на Карлайла, стоящего за спиной отца. В этом взгляде не было ни упрёка, ни страха. Только печаль. Глубокая, усталая печаль, которая была тяжелее любых слов. — Входите, — сказала она, отступая в сторону. — Смотрите, что хотите. Отец вошёл первым. Карлайл — за ним, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. В доме пахло хлебом и сушёными травами — тем самым запахом, который когда-то показался ему симфонией. Теперь этот запах был уликой. Преступлением. Джордан стояла у печи, прижав к себе Лану. Она не смотрела на отца. Она смотрела на Карлайла. Прямо в глаза. — Осматривай, — приказал отец, обращаясь к Джозефу. — Всё, что покажется подозрительным. Книги. Травы. Предметы. Джозеф, надувшись от важности, принялся рыться в доме. Он опрокидывал горшки, раскидывал связки трав, тыкал пальцем в безобидные безделушки. Лана, которую Джордан пыталась успокоить, заплакала тоненько, по-звериному, но мать зажала ей рот рукой. — Это что? — Джозеф торжественно поднял над головой потрёпанную тетрадь. Ту самую, в которой Карлайл когда-то начал учить Джордан буквам. Сердце Карлайла упало. Он думал, что всё спрятали. Вчера, в темноте, они вынесли все книги, все тетради, все травы. Но, видимо, одну тетрадь забыли. Или не успели. Отец взял тетрадь, пролистал. Там были её первые корявые буквы, его аккуратные исправления, потом — более уверенные строки, стихийный гербарий с подписями. Отец смотрел на это не как на доказательство учёбы, а как на шифр, на криминальный код. — Объясните это, — сказал он, обращаясь к миссис Браун. — Моя дочь учится грамоте, — спокойно ответила женщина. — Разве это преступление? — Учится? У кого? — Отец повернулся к Карлайлу. — Сын мой. Ты знал об этом? Все взгляды устремились на него. Джордан смотрела, не дыша. Лана замерла, прижавшись к сестре. Миссис Браун — спокойно, без надежды. Карлайл почувствовал, как под его ступнями разверзается пол. Любой ответ был ловушкой. Признание означало погибель для них всех. Отрицание — предательство, которое он видел в глазах Джордан уже сейчас. — Я… я видел, что она… что она иногда что-то пишет, — выдавил он, и его голос прозвучал хрипло, чужим. — Но не знал, что это учёба. Может, просто рисует. Он увидел, как по лицу Джордан пробежала судорога. Это было хуже, чем крик. Это было молчаливое крушение последней надежды. — Рисует, — повторил отец, глядя на него. — Интересно. А это? — Он перелистнул несколько страниц, ткнул пальцем в строчку, написанную уже уверенной рукой Джордан. — «К. сказал — это буква "А"». Кто такой К., Карлайл? Карлайл молчал. Он не мог вымолвить ни слова. Язык прилип к нёбу, горло сжалось, и единственное, что он слышал, — это бешеный стук собственного сердца. — К., — медленно произнёс отец, — это, видимо, вы, молодой человек. Не так ли? — Отец… — начал Карлайл, но голос его сорвался. — Молчи. — Голос отца стал тихим, опасным. — Потом поговорим Он сунул тетрадь в мешок, который держал Джозеф. Потом огляделся, подошёл к печи, заглянул в горшки, понюхал. — Травы. Коренья. Настойки. — Он покачал головой. — Вы лечите людей, миссис Браун? — Я помогаю тем, кто болен, — ответила женщина. — Вы помогаете плоти, убивая душу. — Отец выпрямился. — Вы подменяете веру в Господа верой в ваши корешки и шепотки. Вы — больная опухоль на теле нашей общины. — Я никого не заставляла ко мне приходить. Люди сами искали помощи. И получали её. — Дьявол тоже помогает — тем, кто продаёт ему душу. — Отец подошёл к Джордан, заглянул ей в лицо. — Твоя дочь, я слышал, имеет неподобающие связи. С кем-то из наших. Это правда? Джордан молчала, глядя прямо перед собой. Её лицо было белым, как полотно, но в глазах горел огонь. — Я спрашиваю, — повторил отец, — с кем ты знаешься, девка? — Ни с кем, — ответила Джордан. Голос её был ровным. — Я ни с кем не знаюсь. Я живу с матерью и сестрой. И больше ни с кем. — Врёшь, — сказал отец. — Я вижу. Ты вся горишь. Грех в тебе горит. Он протянул руку, чтобы схватить её за подбородок, но Джордан отшатнулась, прижимая к себе Лану. Лана заплакала громко, разрываясь от страха. — Не трогайте её! — крикнула миссис Браун, шагнув вперёд. — Она ничего не сделала. Я одна виновата. Я учила её травам. Я давала ей книги. Я… — Замолчите, — оборвал её отец. — Ваша вина будет доказана. И её вина — тоже. Улики есть. Свидетельства есть. — Он повернулся к Карлайлу. — Сын мой, возьми девку. Уведи в сарай. Пусть посидит, пока мы закончим. Карлайл не двинулся с места. — Я сказал, — голос отца стал жёстче, — возьми её. Медленно, как во сне, Карлайл подошёл к Джордан. Она смотрела на него. В её глазах не было ни страха, ни ненависти. Была пустота. Та самая, что, он знал, поселится теперь в его душе навсегда. — Иди, — прошептал он, беря её за локоть. — Пожалуйста. Она не сопротивлялась. Позволила увести себя, прижимая к груди плачущую Лану. На пороге она остановилась, обернулась. — Мама… — позвала она. — Иди, — сказала миссис Браун, и голос её был спокойным. — Я скоро приду. Карлайл вывел их во двор. Сарай стоял в углу, старый, покосившийся, пахнущий гнилым сеном и мышами. Он открыл дверь, втолкнул их внутрь. Джордан споткнулась, упала на колени, но Лану не выпустила. — Карлайл, — сказала она, поднимая голову. — Ты обещал. — Я… я не могу… — Ты обещал, — повторила она. И закрыла глаза. Он стоял, смотрел на неё, на Лану, которая уже не плакала, а только всхлипывала, зарывшись лицом в сестрин живот. Потом повернулся и вышел, задвинув засов. Руки его тряслись. В горле стоял ком. В доме отец уже закончил. Джозеф собрал мешок с «уликами» — несколько связок трав, горшок с какой-то мазью, тетрадь. Миссис Браун сидела на лавке, сложив руки на коленях. Она была спокойна. Так спокойна, как будто всё это уже случилось с ней много раз, во сне, и теперь просто повторялось наяву. — Вы пойдёте с нами, — сказал отец. — Временное содержание под стражей, до суда. Девка и ребёнок — тоже. — Ребёнок не виноват, — сказала миссис Браун. — Ребёнок — плод того же древа, — ответил отец. — И будет отвечать вместе с вами. Он вышел, бросив взгляд на Карлайла, стоящего у двери. — Отведи её в сарай. К дочери. Карлайл взял миссис Браун под локоть. Она шла легко, не сопротивляясь. На пороге сарая остановилась, посмотрела на него. В её глазах не было укора. — Ты хороший мальчик, Карлайл, — сказала она. — Я знаю. И она знает. Не кори себя. Всему своё время. Она вошла в сарай, и он закрыл дверь, задвинул засов. Через щель он видел, как Джордан бросилась к матери, как Лана прижалась к ним обеим. И больше ничего не было видно. Только темнота. Отец уже ушёл к дороге, где ждали Уильямс и Джозеф. Карлайл догнал его, не оглядываясь. — Ты хорошо держался, — сказал отец, не глядя на него. — Почти хорошо. Но я знаю, что ты лжёшь, Карлайл. Я знаю, что это ты учил её. Я знаю, что вы встречались. Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь. Карлайл молчал. — Но я даю тебе шанс, — продолжил отец. — Потому что ты мой сын. Потому что я верю, что ты можешь исправиться. Ты поможешь мне закончить это дело. Ты будешь присутствовать на допросах. Ты будешь смотреть, как я вытаскиваю из них правду. И ты поймёшь, что я прав. Что они — зло. Что ты чуть не стал их жертвой. — Он остановился, положил руку на плечо Карлайлу. — И тогда ты простишь себя. И я прощу тебя. А пока — молись. Молись, чтобы Господь дал тебе сил. Он пошёл вперёд, не оборачиваясь. Карлайл стоял на дороге, глядя ему вслед, и чувствовал, как внутри него, там, где ещё утром теплился маленький огонёк, что-то обрывается, падает в пустоту. Он посмотрел на сарай, где остались три женщины, которых он предал. На дом, где когда-то пахло хлебом и свободой. На небо, серое, без единого просвета. И понял, что это только начало.