Глава 22. Уют из жестокости.

Ночь не началась резко. Она не обрушилась на замок, как чёрный занавес, не отсекла день одним взмахом. Скорее, она просочилась. Медленно, как влага в дерево, как холод через горячее тело — до самых костей. Когда Карлайл наконец поднялся с края постели, где сидел, не касаясь спящей Авроры, мир уже успел сменить кожу. Девочка лежала на боку, поджав ноги, волосы с выбившейся лентой расплылись по подушке белым пятном. Её дыхание было мягким, тёплым, почти неправильным по меркам этого места — живое. Слово, от которого в этих стенах часто тянуло клыками, здесь, рядом с ней, становилось чем-то другим: не добычей, а доказательством. Она ещё жила. Пока. Карлайл задержал взгляд на её лице чуть дольше, чем позволял себе днём. По ночам маски спадали даже с детей: углы губ расслаблялись, морщинки напряжения на лбу исчезали, ресницы казались длиннее. В её лице в эти секунды было что-то от той девочки, которую он впервые увидел в таверне, перебирающей пальцами крошки на столе, будто это были звёзды, падающие с чужого неба. «Кого ты отдашь?» — отозвалось в голове чужим голосом. Карлайл отстранился почти резко, как от прикосновения к раскалённому железу. Вопрос Аро не ушёл, не растворился. Он просто залёг куда-то глубже, туда, где сердце и так давно было обложено чужими словами, как камнем. Но именно поэтому нельзя было оставаться в этой комнате. Слишком много ответов просилось наружу, пока он был рядом. Слишком рано. Он медленно поправил одеяло, чтобы оно не сползло с её плеч, убедился, что ветра из щелей у окна хватает только на то, чтобы холодить воздух, а не её кожу, и подошёл к двери. На секунду задержал пальцы на ручке, будто проверял, готов ли он переступить грань между этой маленькой, ненадёжной комнатой жизни и остальным замком. Коридор встретил Карлайла привычной, но сегодня особенно плотной полутьмой. Факелы горели ровно, без дрожи, отчего тени казались не живыми, а вырезанными, навечно приклеенными к стенам. Здесь было чуть прохладнее, чем в комнате; запахи засохшей крови давили на чувствительные лёгкие сильнее, чем шумный, пахнущий продуктами рынок днём. Он шёл, не особо задумываясь, куда именно. Ноги сами выбирали повороты, ступени, пролёты. По пути ему встретился один из стражей — тот только кивнул, признавая его присутствие, но не останавливая. В замке все давно привыкли к тому, что ночные маршруты Карлайла лежат в тех местах, где больше воздуха. Кого ты отдашь? Вопрос теперь не звучал словами, а ощущался как ритм. Как пульс. Раз-два. Раз-два. Аврора — Джейн. Джейн — Аврора. Иногда к ним примешивался третий отсчёт: Алек. Он видел их лица поверх мрачных ламп, поверх каменных арок, как накладывается призрак изображения на плохо очищенное стекло. Он заметил, что поднялся выше, чем собирался. Лестница закончилась небольшим проходом к одной из террас — не самой высокой, но достаточно открытой, чтобы чувствовать город, а не только стены. Сюда он иногда поднимался ночью, когда думал, что ещё не разучился молиться, а потом стоял, смотрел вниз и понимал: тот, кому он раньше обращался, вряд ли заглядывает в подобные места. Да и нет его вовсе. Где же Бог, когда над замком термоядерное око? Сейчас Карлайл не планировал идти именно сюда. Но, увидев знакомый поворот, не свернул. Вместо этого продолжил путь, словно проверяя: если он не ищет Бога, то кого тогда ищут его ноги? Ответ нашёлся сам. Ещё до того, как он толкнул тяжёлую дверь на балкон, он услышал. Не шаги, не голос. Тишину. Особенную, наполненную чьим-то присутствием. Это было похоже на то, как чувствуется рядом стоящий хищник: не звуком, а пустотой, которую он собой отодвигает. И сквозь эту пустоту — слабый, знакомый, тягучий запах старой бумаги и вина. Аро был там. Карлайл почти не удивился, увидев его фигуру у каменных перил. Аро стоял спиной к двери, слегка наклонившись вперёд, как человек, который внимательно всматривается во что-то внизу. Луна висела над Вольтеррой не прямо над головой, а чуть сбоку, отбрасывая на него всползающий по плечам свет, и этот свет делал его не таким уж неестественным. Какое-то время Карлайл стоял на пороге, не решаясь приблизиться. Было ощущение, что он вошёл в чей-то чужой сон, и любое слово станет грубым вмешательством. Но Аро, конечно, и без этого знал, что он здесь. — Дети ночи, — тихо сказал Аро, не оборачиваясь, — куда искреннее, чем люди днём. — Голос его был не таким, как в тронном зале. Не звенящим, не отточенным, не рассчитанным на каждый отголосок. Здесь, на высоте, под луной, он звучал более матово, глубже, чуть хрипло, как у человека, много говорившего днём и впервые позволившего себе устать. Карлайл подошёл ближе, но остановился на расстоянии вытянутой руки. Столько, чтобы можно было говорить и не казаться слишком смелым. Или слишком доверчивым. — Здесь действительно… уютно, — медленно произнёс Карлайл. — Иногда. Слово «уютно» удивило его самого. Оно было слишком домашним для этого каменного, пропитанного кровью места. Но ночной ветер, пахнущий сыростью лесов за стенами, отдалённым дымом из печей города и чем-то ещё, едва уловимым, заставлял поверить, что это возможно. Аро всё-таки повернул голову, взглянул на него. Свет луны подчеркнул тонкие линии его лица, исчезнувшие днём за слепящим блеском факелов. В этом лице сейчас было мало от того, кто несколькими словами мог превратить толпу вампиров в поклоняющуюся массу. Здесь был человек — слишком долгоживущий, слишком знающий, чтобы остаться человеком, но всё ещё из той породы, что когда-то ходила среди людей в длинных тёмных одеждах, слушала исповеди и решала, кто достоин отпущения грехов. — Приятно слышать от тебя слово «уютно» в этих стенах, мой дорогой, — произнёс Аро с незаметной улыбкой. — Это почти комплимент моим усилиям. Карлайл опёрся ладонями о перила, чувствуя под пальцами холод, который у людей вызвал бы мурашки. Город внизу был не таким, каким он видел его днём. Там, где утром кипела торговля, теперь горели отдельные точки света — редкие фонари, окна, в которых кто-то задержался допоздна. Контуры домов стали мягче, крыши — темнее, улицы — уже. С высоты всё выглядело не местом конкретных человеческих драм, а небольшой, тщательно вырезанной сценой. — Сегодня Вольтерра казалась… живее, чем обычно, — сказал он, не отрывая взгляда. — Даже здесь, сверху, это чувствуется. — Да, — согласился Аро, тоже глядя вниз. — Ты устроил моим детям весьма насыщенную прогулку. Слово «устроил» прозвучало с лёгким оттенком иронии. Словно он говорил о театральной постановке, режиссёр которой сделал что-то, чего не было в сценарии, — но спектакль от этого стал интереснее. — Ты сам отправил нас в город, — напомнил Карлайл. — Разумеется, — кивнул Аро. — Но ты ведь уже должен был понять, что в этом доме «отправить» и «позволить сделать что-то неожиданное» — разные глаголы. — В его голосе не было обвинения, скорее — мягкое поддразнивание. Как будто он намекал на то, что Карлайл сегодня получил больше свободы, чем было предусмотрено. И, что ещё важнее, воспользовался ею. Они молчали какое-то время. Внизу лаяла собака — одиноко и тоскливо. Где-то далеко звякнул металл, как если бы кто-то ронял ведро в колодец. Воздух был плотным, чуть влажным, и от этого звуки казались ближе, хотя были отдалены камнем и высотой. — Джейн сегодня была другой, — сказал наконец Карлайл. Слова вышли сами, без предварительного взвешивания. Ночь, город, недосказанность дня — всё это сделало его язык чуть легче, чем обычно. Аро не отреагировал сразу. Он словно проверил эти слова на вкус, прежде чем ответить. — Разумеется, — произнёс он. — Вы показывали ей мир, а не только его ударную сторону. — Аро чуть повернул голову, всматриваясь в линию улиц. — Это не «как будто», — добавил Карлайл через секунду. — Она действительно видела. В первый раз за очень долгое время. Алек тоже, — тихо сказал он. — С ним… что-то произошло. Он начал говорить больше. В его голосе было… тепло. Это слово прозвучало странно в связке с именем Алека. Тепло. В мальчике, который всегда казался бескровным продолжением пыток и притупления чувств. — Тепло, — Аро чуть удивлённо вскинул бровь и повторил это слово, словно записывал что-то в невидимый журнал. — Вы находите удивительные эпитеты для тех, кого остальные видят всего лишь как обволакивающую пустоту. — Он замолчал на пару вдохов. Потом, не меняя почти интонации, спросил: — Ты хочешь знать, откуда у них это? Карлайл повернул к нему голову. — Ты никогда не рассказывал, — сказал он. — Ни о них, ни о том, какими они были до… Он не договорил. Слово «нас» или «этого» застряло в горле. Но Аро понял и так. — Никто не спрашивал с такой мягкостью, — заметил он, чуть сомкнув веки. — Одни хотели знать, как далеко простирается их сила. Других интересовало, как быстро они могут убить. Третьи… — Аро едва заметно пожал плечами, — боялись поднимать глаза. — Он перевёл взгляд на Карлайла. — А ты спрашиваешь, каков был источник, — тихо сказал он. — Это… достойно врачебного ума. — В голосе не было насмешки. Было что-то вроде признания: он ценил именно это — привычку Карлайла искать причину, а не только симптом. — Если это не нарушает ваших тайных договоров с прошлым, — произнёс Карлайл, — я действительно хочу знать. Аро ненадолго отвёл взгляд, снова в сторону города, будто на его тёмных крышах были написаны строки, которые он собирался произнести. — Истории, — сказал он после паузы, — часто старше того мира, на котором мы стоим. Но некоторые из них слишком упорно бродят рядом, чтобы их вечно игнорировать. — Он медленно опустил руки, сплетённые до этого на перилах, и выпрямился. — Хорошо, — произнёс он. — Тогда слушай, мой дорогой Карлайл. Голос его стал тише и чуть глубже, как если бы он говорил не только с собеседником рядом, но и с кем-то гораздо более далёким. — Джейн и Алек появились в этом мире задолго до того, как ты родился. Далеко отсюда, в деревне, которую, скорее всего, давно смыло чьими-то войнами или просто забыло время. Карлайл молчал, не перебивая. Внутри него что-то сжалось: знание о том, что даже у тех, кого он привык видеть в тронном зале, есть такая же человеческая точка отсчёта, как у него самого, было одновременно утешающим и пугающим. — Это была очень маленькая деревня, — продолжал Аро, — на холмах. Лес, камни, сырой воздух, тяжёлые женщины, рожавшие больше детей, чем могли выкормить, и мужчины, которые умирали от того, что пытались прокормить всех сразу. Всё очень просто. Тело, хлеб, огонь. — Он чуть усмехнулся безрадостно. — И вот туда, в самую середину простоты, родились они. Мальчик и девочка. Луна чуть сместилась, тень от перил легла иначе. — Их мать была травницей, — сказал Аро. — Той, к кому ходят, когда молиться уже поздно, но всё ещё хочется верить, что есть какое-то третье средство. Отец… — Он сделал неопределённый жест ладонью, — детали не так важны. Важно, что детям с самого начала было тесно в тех ролях, которые им пытались навязать. — Он на секунду прикрыл глаза. — Вы когда-нибудь видели младенца, который не плачет, когда падает, а смотрит на того, кто ударил, так, будто запоминает, куда именно потом будет больно сильнее всего? — мягко спросил он. Карлайл вспомнил взгляд Джейн. Тот самый, которым она сопровождала любую чужую агрессию — спокойно, холодно. — Представляю, — тихо ответил он. — Вот такой была Джейн, — подтвердил Аро. — Алек, в свою очередь, был тем, кто молчал так, что рядом с ним у людей глохли мысли. Мать садилась на край постели, начинала думать о том, как накормить троих, кого из детей отвезти к родственникам, кому не доведётся дожить до следующей зимы — и вдруг, глядя ему в глаза, забывала, о чём ей следовало беспокоиться. — Он помедлил, будто сам вновь видел ту сцену. — Деревни не любят, когда дети делают с ними то, что должны делать только боги, — негромко сказал он. — Они начинают искать слова. Проклятие. Знак. Порча. А потом очень быстро находят и последнее: огонь. — Он говорил медленно, без пафоса, словно вспоминая какой-то давний клинический случай. — Я услышал о них от человека, который бежал, — продолжил он. — Он пришёл в город весь в грязи, с глазами, распахнутыми так, как вы видели сегодня у людей, шедших мимо Джейн и Алека на рынке. И когда его спросили, кого он боится, он сказал: «Не тех, кто с мечами. Двух. Маленьких». Аро чуть усмехнулся. — Таких историй за долгую жизнь слышишь много. Но не каждая оставляет после себя такой… привкус, — заметил он. — Я поехал сам. Он на долю секунды перевёл взгляд на Карлайла. — Ты бы тоже поехал, — добавил он. — Я точно знаю. Карлайл не стал спорить. Картина, которую рисовал Аро, рождалась в его голове сама: лес, грубые дома, костлявые собаки на дворе, вечный запах дыма, пропитавший одежду до самой души. — Когда я приехал, — продолжал Аро, — деревня была напугана больше обычного. Они уже приняли решение. Он сделал небольшой, но очень выразительный жест рукой, будто обозначил круг, внутри которого разгорается пламя. — Их вели к костру, — тихо сказал он. — Как ведут больной зуб к клещам. Лица у стариков были… — Он нахмурился, подбирая слово, — облегчённые. Они думали, что сейчас выдернут из своей жизни боль, как занозу. — Аро немного помолчал. — Они были очень маленькие, — добавил он после паузы. — И очень спокойные. До последнего момента. Ветер стал чуть сильнее, качнул прядь его волос. — Всё остальное, пожалуй, вы можете догадаться сами, — сказал он. — Я был достаточно впечатляющей фигурой, чтобы их решение немного… поправить. Аро улыбнулся — коротко, без удовольствия. — Люди не любят, когда у них отнимают их вещи и людей, но любят ещё меньше, когда их собственное пламя обращают против них. Мы забрали детей. Я, разумеется, не стал их сразу обращать. Он посмотрел на свои руки, словно видел, как в них когда-то лежали гораздо более маленькие ладони. — Я хотел, чтобы они чуть подросли, — сказал он. — Чтобы их вера в собственную ненужность успела окрепнуть, а потом… чтобы я смог заменить её другой. — Ты дал им… силу, — выговорил Карлайл, почувствовав, как внутри него что-то холодеет. — Я дал им возможность перестать быть дичью, — поправил Аро. — В этом мире редко удаётся быть чем-то кроме хищника или добычи. Они были рождены добычей. Я просто немного сместил их в сторону. — Он снова перевёл взгляд вниз, на город. — Джейн и Алек сейчас кажутся тебе оружием, — сказал он. — Мне они давно кажутся… доказательством. — Доказательством чего? — спросил Карлайл. Аро медленно повернулся к нему. Луна, отражаясь в его глазах, придавала им странный, почти стеклянный блеск. — Что из того, что мир называет «проклятием», при правильном угле можно сделать чудом, — негромко произнёс он. — И что дети, которым однажды показали костёр, будут держаться за любую руку, которая выведет их из дымного круга. — Он помолчал, потом добавил почти шёпотом: — Даже если эта рука ведёт их не к раю. Карлайл долго смотрел на него, пытаясь совместить в одном человеке того, кто сейчас говорил таким голосом, и того, кто днём так легко мог бросить десяток людей в яму с вампирами ради соблюдения своего порядка. — Это… жестоко, — наконец тихо сказал он. Аро слегка наклонил голову. — Всё, что в этом мире имеет силу, рождается из жестокости, — спокойно ответил он. — Ваш Бог тоже не избегал этого правила, не так ли? Он не сказал «ваш» с презрением, скорее — с лёгкой усталостью того, кто перечитал слишком много теологических трактатов. — Вы сами, мой дорогой, тоже не стали бы тем, кем являетесь, если бы ваш отец не сжигал людей у дверей храма, — продолжил Аро. — Страх, кровь, изгнание… прекрасные строительные материалы для совести. Карлайл не нашёл, чем возразить. Даже ветер, казалось, притих, ожидая продолжения. — Джейн и Алек — это не только моё оружие, — сказал Аро. — Это мои… спасённые. В моём понимании этого слова. — Он усмехнулся самому себе. — Они всегда были мне особенно дороги, — добавил Аро. — Но сегодня, кажется, вы сделали их ещё дороже. Карлайл напрягся, почти незаметно. — Чем? — спросил он. Аро посмотрел на него так, словно ответ был очевиден. — Ты дал им пару часов жизни, — сказал он. — Не службы, не эксперимента, не тренировки. Жизни. Ты позволил им быть не функцией, а детьми. — Он склонил голос так, будто это было красивое преступление. — И ещё ты сделал то, что умеешь лучше всех, — добавил он. — Привязал себя к ним. Эти слова легли тяжелее всех предыдущих. Карлайл почувствовал, как перила под пальцами стали вдруг холоднее. — Будь осторожен, Карлайл, — мягко произнёс Аро, чуть сокращая расстояние между ними. — Всё, к чему прикасается тепло, начинает хотеть жить. — Он поднял руку и, как уже делал сегодня, очень легко, почти дружески коснулся его плеча. — А живое, — добавил он, — всегда хрупкое. В его голосе не было угрозы. Только констатация. И в этом было гораздо страшнее, чем в любой открытой угрозе. — Вы даёте детям мечты, — негромко сказал Аро. — А мечты, мой дорогой, повышают цену объекта. — Он слегка улыбнулся. — И Аврора, и Джейн, и Алек теперь стоят дороже. В особенности — для меня. Он отнял руку и отступил в полумрак балкона так легко, как если бы у него совсем не было веса. — Ступай, Карлайл, — сказал он уже почти будничным тоном. — Ночь длинная. А завтра у тебя будет ещё один день, в котором тебе придётся делать вид, что вы по-прежнему не умеете выбирать. Он повернулся к двери, за которой начинались коридоры, и, не оглянувшись, вышел, унося с собой часть той тишины, в которой они стояли. Когда дверь мягко закрылась, Карлайл остался один. Он долго не двигался, не отрывая взгляда от темнеющего города. Луна слегка сместилась, серебряный свет пополз по крышам. Где-то далеко зазвенел колокол, оповещая о часе, который для людей был серединой ночи, а для таких, как он, — просто ещё одной отметкой на бесконечной шкале. Ветер донёс запах влажной земли, прелых листьев и дымка, в котором жили те, кого днём называли грешниками, а ночью — просто спящими. — Дети ночи не лгут, — тихо повторил он слова Аро. Он не был уверен, относит ли себя к ним. Но в одном он был уверен точно: с этого вечера он уже не сможет смотреть на Джейн и Алека, как раньше. И это знание было похоже на трещину в стекле: едва заметную, но такую, по которой рано или поздно пойдёт весь удар. Ночь медленно сжималась вокруг замка, как холодная рука. Где-то в каменных кишках этой руки застрял человек, который ещё пытался верить, что можно не отвечать на поставленный ему вопрос. Кого ты отдашь? Никакого ответа не было.