Глава 23. Прячется в коконе: уродство или родство.

Безмолвие залов после ухода Аро было особым — густым, вязким, словно воздух превратился в тяжёлый шёлк, обволакивающий и заглушающий каждый звук. — Они — совершенство, Карлайл, — сказал Аро; его голос был ласковым, как поглаживание по спине лезвием. — Цветок, выросший из семени человеческой низости. Иногда я задумываюсь, не является ли наш дар лишь усилителем. Что мы берём с собой через порог? Сущность. А их сущность… уникальна. Аро улыбнулся, и в этой улыбке не было угрозы. Было удовольствие коллекционера, демонстрирующего два самых редких, самых безупречных экспоната. Джейн, чей взгляд мог пронзить сознание агонией, и Алек, чей дар доводил до самой могилы. Карлайл видел их много за столетия. Он содрогался каждый раз, когда чувствовал на себе пристальное, паучье внимание Джейн. Но сегодня, после того как Аро вскользь упомянул их происхождение, показав это как «маленькую жертву большого страха, Англия, тёмные века», в Карлайле что-то надломилось. Не политический интерес, не осторожность. Старая, глубокая, человеческая рана — потребность понять. Чтобы ужас обрёл контекст. Чтобы жестокость имела причину, а не просто существовала как данность. Библиотека Вольтури не была библиотекой в человеческом понимании. Это был архив, склеп для знаний, собранных за три тысячелетия. Бесконечные стеллажи из чёрного дерева, уходящие в высоту на тридцать футов, терялись в тенях, которые не рассеивали даже редкие масляные лампы. Здесь хранились не только книги. Здесь были свитки, потемневшие от времени, кожаные фолианты со стёртыми застёжками, пачки пергаментов, связанные шнуром. Сюда свозили отчёты собирателей, дневники, судебные хроники, церковные записи — всё, что могло содержать зёрна истины о необычных людях, о потенциальных кандидатах для вечной жизни или о случаях, которые требовали внимания Вольтури. Карлайл редко спускался сюда. Эта коллекция была детищем Аро, отражением его ненасытного, систематизирующего ума. Теперь же Карлайл шёл между рядами, и взгляд скользил по корешкам, но большинство из них не имело опознавательных знаков. Система, если она и существовала, была понятна лишь самому Аро и, возможно, его верным помощникам. Он искал не книгу. Он искал след. Уголок памяти, запечатлённый на пергаменте. Карлайл остановился в одном из дальних залов, где воздух казался особенно неподвижным. Здесь полки были заставлены тяжёлыми, неуклюжими томами в кожаных переплётах, потёртыми до сероватого оттенка. Он протянул руку, провёл пальцами по корешкам. Пыль осела на его идеальной, мраморной коже. Он закрыл глаза на мгновение, отключив зрение, чтобы обострить другие чувства. Здесь пахло старостью. Не благородной, как в человеческих библиотеках, а мёртвой, заброшенной. Он открыл глаза и вытащил наугад один из томов. Переплёт издал сухой, жалобный скрип. Карлайл положил книгу на высокий деревянный пюпитр и открыл. Страницы, сделанные из тонко выделанной телячьей кожи, пожелтели по краям, но текст, выведенный чётким, острым почерком, был читаем. Это был отчёт на латыни, датированный серединой XV века, о женщине из Флоренции, которая, по слухам, могла заставлять растения цвести прикосновением. Дело было признано не представляющим интереса; женщину сожгли. Карлайл медленно перевернул страницу, потом ещё одну. Хладнокровные, фактологические заметки о жизни и смерти. Сбор урожая странностей. Он вернул том на полку. Чувство было смутным, как запах, который нельзя определить, и пошёл дальше, глубже в лабиринт. Его взгляд выхватывал даты: 1200-е, 900-е… он замедлил шаг. Остановился перед секцией, где книги казались ещё древнее, их переплёты потрескались, а металлические уголки покрылись ржавчиной и копотью. Карлайл наклонился. На одном из корешков, почти стёршемся, угадывались буквы, насечённые когда-то горячим железом. Не название. Географическая привязка: «NORDHUMBRIA» — латинское написание Нортумбрии, одного из королевств Англии периода гептархии. В конце VIII века Нортумбрия простиралась от реки Хамбер на юге до Форта на севере, включая территории современного Йоркшира и Северо-Восточной Англии. Это были «тёмные века» в самом прямом смысле: постоянные междоусобицы, упадок римской инфраструктуры, нарастающее давление скандинавских набегов. И год: «DCCXCII» — римское число 792. Это время правления короля Этельреда I, период крайней нестабильности в Нортумбрии, когда власть переходила из рук в руки, а церковь усиливала контроль над сознанием людей, пытаясь удержать распадающийся порядок. Сердце Карлайла, давно привыкшее к вечному покою, сжалось в странном, забытом спазме предчувствия. Он бережно извлёк том, который был легче, чем казалось, листы внутри были более хрупкими. Он отнёс его к единственному в этом проходе источнику света — тусклой лампе в железной клетке, прикреплённой к каменной колонне. Положив книгу на пюпитр, он открыл её. Первые страницы содержали сухие географические и административные заметки о регионе, о деревнях вдоль остатков Великой римской стены. Язык был латынью, но архаичной, с вкраплениями местных слов. Это был не отчёт собирателя, а местная хроника, возможно, из монастыря, позже конфискованная или найденная кем-то из Вольтури. Карлайл пролистал несколько страниц, его глаза сканировали текст с вампирской скоростью. И тогда он заметил на клочке более тонкого, сероватого пергамента, вложенного между страниц как закладка, — лист был исписан другим почерком: утончённым, изящным, до боли знакомым. Почерком Аро. Заметка была краткой, словно напоминание самому себе. «Деревня у стены. Зима 792 года от Р. Х. Дело о двойной порче. Двое детей, близнецы, мужского и женского пола. Сообщается о способностях: девочка — ощущение боли других, мальчик — лишение чувств. Местные жители усматривают колдовство. Священник новый, рьяный. Ситуация созревает. Наблюдаю. Потенциал исключительный. Их страх — ключ. Должен достичь апогея. Тогда и только тогда будет возможен урожай. Их боль не должна пропасть. Она должна стать фундаментом». Карлайл замер. Слова «урожай», «фундамент» висели в воздухе достаточно тяжело. Это не было открытием, а скорее подтверждением его самых мрачных догадок. Аро не нашёл уже готовых монстров. Он выждал. Позволил ужасу достичь точки кипения. Он перевернул хрупкую страницу основной хроники. И начал читать. Латынь монаха-летописца была бесстрастной, но между строк, в выборе слов, в опущенных деталях сквозил тот самый мрак, тот самый всепроникающий страх. Текст говорил о суровом годе, о болезнях, о пропавшем скоте. О новом священнике отце Освальде, который видел дьявола в каждой тени. О семье плотника по имени Ульф. И о его детях-близнецах. Имя девочки было записано: Джейн. Имя мальчика: Алек. Карлайл буквально впился взглядом в буквы, и библиотека вокруг него поплыла, потеряла чёткость. Каменные стены заколебались, как мираж. Запах пыли и тления сменился другим — влажной землёй, дымом очага, запахом немытых тел. Тусклый свет лампы стал мерцать, превращаясь в отблеск огня в горшке. Его сознание, ведомое чёрной нитью летописи, провалилось сквозь толщу веков. Он больше не читал — видел. Перед ним был не пергамент. Перед ним была деревня. Англия, 792 год. Деревня не имела имени. Для тех, кто в ней жил, она была просто Миром, а всё, что лежало за частоколом из заострённых брёвен, — Не-Миром. Не-Мир состоял из мокрого леса, где водились волки и духи, из топких болот на севере и из бесконечной, унылой степи на юге, где ветер гулял без помех, принося с собой холод или зной. А ещё там была Стена. Великая, римская, теперь уже полуразрушенная громада из камня, поросшая мхом. Она не защищала ни от чего, кроме воспоминаний. Она была костью, торчащей из тела земли, напоминанием о другом порядке, который ушёл и оставил их здесь одних. Карлайл, вернее, его сознание, привязанное к точке зрения невидимого наблюдателя, видел это. Он чувствовал это кожей, которой у него не было в этом видении. Холод. Не зимний, а хронический, проникающий в кости сыростью. Воздух всегда был влажным от тумана с болот или от дождя. Деревянные и каменные хижины с соломенными крышами, почерневшими от времени и плесени, жались друг к другу, как стадо овец в непогоду. Грязь на единственной улице была не просто грязью. Это была живая субстанция — смесь земли, навоза, гниющих отбросов и вечной влаги. Она чавкала под грубыми башмаками, липла к подолам домотканых платьев. Люди здесь не жили, а выживали. Их лица, даже у молодых, были испещрены глубокими морщинами от труда и постоянного напряжения. Глаза смотрели быстро, исподлобья, с привычной опаской. Они боялись всего: что зима будет слишком долгой и запасов не хватит; что волки утащат овцу; что сосед сглазит корову; что новый священник, отец Освальд, увидит в их небрежной молитве дьявольское упущение. И была одна семья, которая боялась чуть больше других. Семья плотника Ульфа. Ульф был широк в кости, с руками, как древесные корни, и лицом, напоминающим старый, потрескавшийся дуб. Он редко говорил, а когда говорил, его слова были кратки и тяжелы, как удары топора. Он строил и чинил — двери, скамьи, сани. Его работа была хорошей, но люди приходили к нему нехотя. В его доме пахло стружкой, смолой. Его жена, Эдита, когда-то, должно быть, была миловидной. Теперь же она была призраком. Худая, с прозрачной кожей на висках, где бились синие жилки. Её движения были осторожны, будто она постоянно боялась задеть что-то хрупкое. Она рожала много раз, но дети либо умирали, не прожив и года, либо вырастали и уходили в другие деревни, не оглядываясь. Последними, поздними, неожиданными детьми стали близнецы. Мальчик и девочка. Их назвали Алек и Джейн. Их рождение едва не стоило Эдите жизни. Она так и не оправилась до конца. А Ульф смотрел на этих двух хрупких существ, появившихся на свет, когда в его волосах уже серебрилась проседь, не с отцовской нежностью, а с мрачным недоумением. Как будто сама природа сыграла с ним злую шутку, послав на закате сил не помощников, а обузу. Дом был тесным. Единственная комната служила всем: кухней, спальней, мастерской. Очаг дымил, плохо растопленный сырым торфом. Свет проникал через крошечное затянутое окно пузырём. В этом полумраке дети росли неприметно. Алек, мальчик с тонкими чертами и каштановыми волосами. Его глаза были большими, серыми, и в них была странная неподвижность. Он мог часами сидеть в углу, наблюдая, как пляшут тени от огня, или смотреть в стену, не моргая. Он не плакал. Даже когда падал, даже когда был голоден. Он замирал, и его взгляд становился пустым, словно он уходил куда-то внутрь себя, в какое-то глухое, защищённое место. Джейн была иной. У неё были прозрачные светлые волосы, но глаза — тёмные, глубокие, как лесные озёра. Она не умела отгораживаться. Если Ульф приходил раздражённый, с грохотом роняя инструменты, Алек съёживался и смотрел в пол, его лицо становилось восковым. А Джейн плакала. Не от крика, а от того, что наполняло комнату, — от тяжёлой, густой волны отцовского гнева и усталости. Она чувствовала его, как чувствуют резкий запах дыма. Когда Эдита тосковала по умершим детям, тихо всхлипывая у очага, у Джейн начинала болеть голова, тупая боль в висках. Они почти не говорили. Между собой — да, но не словами, а взглядом. Одним быстрым, краешком взгляда. Алек видел, как сестра морщится, прижимая ладони к вискам, и его собственный взгляд становился сосредоточенным. Он подходил, садился рядом и, не прикасаясь к ней, просто смотрел. И через какое-то время напряжение в её плечах спадало. Боль отступала не потому, что он её лечил, а потому, что он её приглушал. Он был для неё тихой комнатой внутри шумного, враждебного дома. Но их странности не оставались в стенах дома. Первое время соседи лишь покачивали головами: «Дети Ульфа и Эдиты слишком тихие. Не от мира сего». Потом «тихие» сменилось на «странные». Мальчонка Торкейль, сын соседа-скотовода, попытался дразнить Алека, тыча в него палкой. Алек не убежал, не заплакал. Он посмотрел на Торкейля. Долгим, безразличным, серым взглядом. И Торкейль внезапно замолчал. Он потом рассказывал, что стало «пусто и холодно внутри, как будто все мысли утекли». Он больше не подходил к близнецам. А Джейн… с ней произошёл другой случай. Женщина по имени Гуннхильд, известная сплетница и сварливого нрава, пришла к Эдите выпросить немного смолы. У неё разболелся зуб — адская, рвущая скулу боль. Джейн, игравшая на полу с прутиком, вдруг вскрикнула и упала на бок, скрючившись, зажав рукой свою совершенно здоровую щёку. Её лицо исказилось гримасой настоящего страдания. — Что с ней? — спросила Гуннхильд, на мгновение забыв о своей боли. — Не знаю, — испуганно прошептала Эдита. — Так бывает. Когда Гуннхильд ушла, боль в зубе вернулась. Но в её голове засела мысль. Девочка скривилась точно в тот момент, когда у неё самой был приступ. Совпадение? Слухи поползли, как плесень по сырой стене. Они были обрывочными, но липкими. — Они между собой не говорят даже. — А мальчик смотрит — и в животе холодеет, будто свет внутри гаснет. — Девочка мою боль почуяла, ей-богу. Как ведьма чувствует. — Поздние дети. Это не к добру. Духи старые в них вселились. Эти слова долетали и до Ульфа. Он реагировал на них новой вспышкой молчаливого гнева. Он не бил детей, нет, а просто перестал их замечать. Его игнорирование было плотнее, тяжелее пощёчины. Он смотрел сквозь них, как сквозь воздух. Для него они становились духами в его собственном доме. Эдита пыталась защитить, но её защита была слабой, как она сама. Она прижимала их к себе, её тонкие руки дрожали. — Не слушайте, не слушайте никого, — шептала она, но в её шёпоте был тот же страх, что и у соседей. — Будьте тише. Не выделяйтесь. И они старались. Алек научился быть ещё невидимее. Он мог раствориться в тени, замереть так, что даже дыхание не колыхало пылинок в луче света. Джейн пыталась строить внутри себя стены, как брат, но у неё не получалось. Каждая жёсткая ухмылка, каждый косой взгляд, полный подозрения, болью отдавались в её груди. Она чувствовала, как тёмная, колючая туча неприязни растёт вокруг их дома, вокруг них двоих. Они были не колдунами, они были неровно сшитыми ковриками, с дырами, через которые дул ветер чужой души. Они не умели ничего, кроме как страдать от этого и пытаться спрятаться. Но в деревне, где каждое несчастье — павшая овца, испортившееся молоко, болезнь ребёнка — искало виноватого, этих двух тихих призраков с бледными лицами было достаточно. Тучи сгущались медленно, но неотвратимо. И где-то на краю леса, в непроглядной тени древних елей, стояла фигура в тёмном плаще. Он не двигался, не приближался — просто наблюдал. Ждал, когда плод страха созреет и станет сладким для сбора. Аро видел не детей. Он видел два хрупких, трепещущих сердца, в которых под давлением ужаса кристаллизовалось нечто удивительное. Пришлось выжидать, потому что оборвать процесс сейчас — значило испортить будущее совершенство. Зима в тот год пришла рано и без милосердия, обрушилась свинцовым небом, которое почти не расчищалось, ледяным дождём, сменившимся мокрым, тяжёлым снегом. Он не искрился, не сверкал, ложился на крыши, на частокол, на поля серым, мокрым саваном и там таял, превращая весь Мир в холодную, липкую кашу. Воздух пропитался запахом гниющей соломы, мокрой шерсти и отчаяния. Неурожай прошлой осени давал о себе знать. Запасы зерна в амбарах таяли с пугающей скоростью. Корова у скотовода Эйнара дала горькое молоко, а потом и вовсе захромала. Потом заболела свинья у другой семьи. Люди стали есть меньше и смотреть на соседей пристальнее. Страх голода проснулся в деревне, словно спящий зверь, и у страха этого должен был быть выход, должна была быть причина. Этой причиной, как удобный гвоздь, стал новый священник. Отец Освальд прибыл из монастыря на юге, и его рвение обжигало, как кислота. Он был худ, костляв, с горящими глубоко в глазницах глазами. Он видел не паству, а поле для битвы. Бился он не с волками или голодом, а с невидимым врагом — с дьявольским упущением, с попустительством, с ересью обыденности. В каждой пропущенной молитве, в каждом старом, языческом обереге, повешенном над дверью хлева, он видел щель, через которую в мир просачивается Зло. И он видел страх. Видел его и знал, что это добрый знак. Страх перед Господним гневом — начало спасения. Но страх нужно было направить, сфокусировать, дать ему имя. Первые его проповеди были общими. О грехе, о гневе Божьем, ниспосланном в виде непогоды и хвори скота. Люди слушали, мрачно кивая. Потом слова стали точнее. — Зло не приходит извне! — кричал он с импровизированной кафедры у дерева в центре деревни. Его голос, пронзительный и сухой, звенел в сыром воздухе. — Оно зреет среди нас! Как червь в сладком яблоке! Оно прячется за знакомыми лицами, за тишиной, которая не от смирения, а от гордыни! Оно шепчет в уши слабым духом и отравляет то, что должно быть чисто! Взгляды людей невольно потянулись через улицу. К дому плотника Ульфа. Алек и Джейн сидели внутри, у слабого огня. Они слышали голос, доносящийся сквозь щели в стене. Джейн сжалась в комок, обхватив голову руками. Это было невыносимо. Она чувствовала не просто слова. Она чувствовала волну, которая шла от толпы слушающих, — жгучую смесь вины, злорадства и животного страха. Эта волна била в неё, как физическая сила. У неё свело живот. Алек сидел рядом, глядя на её побелевшие костяшки пальцев. Он положил свою худую ладонь ей на спину, не гладил, просто положил. Он сосредоточился. Он пытался сделать то, что получалось иногда дома: построить стену. Не для себя — для неё. Заглушить этот шум. Сделать тихо. Но этот страх был слишком большим, слишком густым. Он был как туман, который просачивался везде. Алек чувствовал, как его собственная голова становится тяжёлой, ватной. Он не мог погасить этот пожар. Он мог лишь попытаться отвести от сестры его самое жаркое пламя. В тот вечер Ульф вернулся позже обычного. От него пахло не деревом и смолой, а хмельным мёдом и чужими телами — он был в таверне, вернее, в большой избе, где собирались мужчины. Он вошёл, хлопнув дверью так, что задрожали чашки на полке. Его взгляд упал на детей, жмущихся в углу. В его глазах не было ни гнева, ни тепла. Было что-то новое — оценка. Как смотрят на больную скотину, решая, стоит ли тратить на неё корм. — Не выходить завтра, — хрипло бросил он. — Никуда. Слышите? Эдита испуганно кивнула, прижимая к себе прялку, будто это щит. Но изоляция не помогла. Страх — вещь инфекционная. И когда болеет всё стадо, здоровых не остаётся. Случилось это через неделю. У женщины по имени Торунн, жены рыбака, умер младший сын. Младенец, не проживший и полугода. Смерть детей была обычной, но эта смерть пришла после короткой, странной болезни — у ребёнка сводило все мышцы, он выгибался и тихо хрипел, не в силах заплакать. И Торунн, с лицом, окаменевшим от горя, на сходе у колодца сказала странную вещь. Она сказала, что за день до болезни несла ребёнка мимо дома Ульфа. И девочка-близнец, та самая Джейн, сидела на камне у забора. И она не просто смотрела. Она смотрела на ребёнка. Долгим взрослым взглядом. И тогда младенец на руках у Торунн вдруг вздрогнул всем телом и заплакал тихим, жалобным плачем, который потом перешёл в тот самый хрип. Торунн не обвиняла прямо. Она просто поделилась воспоминанием. Но в наэлектризованном страхом воздухе деревни этого было достаточно. Воспоминания других людей вдруг ожили, перекрасились в новые, зловещие цвета. — А я видел, как мальчишка на мою собаку смотрел, и она потом три дня есть не хотела… — Молоко у коровы скисло после того, как они вдвоём по краю моего поля прошли… — Они никогда не крестились, когда мимо церкви шли… Слова становились плотью. Подозрение превращалось в уверенность. Отец Освальд слушал эти рассказы, и в его глазах разгорался не ужас, а торжество. Он нашёл. Нашёл червя в яблоке. Нашёл источник скверны, отравляющий всю деревню. Его миссия обретала форму. К дому Ульфа теперь не подходили. Обходили стороной. Если нужно было передать что-то Ульфу по работе, делали это быстро, на улице, не заглядывая в открытую дверь. Эдита, выйдя к колодцу, встречала лишь отворачивающиеся спины и молчание. Её собственный страх теперь был постоянным спутником Джейн. Девочка бледнела, худела, тени под её глазами стали фиолетовыми. Она жила в постоянном урагане чужих эмоций, и самый сильный ураган дул теперь изнутри её собственного дома — от матери. Алек всё больше уходил в свою тишину. Его серые глаза стали почти прозрачными, пустыми. Он выглядел так, будто его там, внутри, почти не осталось. Он цеплялся за сестру, за её физическое присутствие, как якорь. Но и его тишина, его отстранённость теперь воспринимались не как странность, а как вызов, как дьявольская надменность. Однажды вечером к дому пришёл отец Освальд, и не один. С ним были двое деревенских старейшин — суровые, молчаливые мужчины. Ульф впустил их, его лицо было каменной маской. Разговор был тихим, но Джейн, лежавшая на мешках, слышала каждое слово сквозь тонкую перегородку. — …не к добру, Ульф… вся деревня говорит… скорбь Господня на нас за грехи… нужен пример… очищение… твоя плоть и кровь, но душа… душа может быть испорчена… сход. Завтра. Нужно дать ответ. Община решит. И самый страшный голос, тонкий и жёсткий, голос отца Освальда: — Милосердие к одному — жестокость ко всем. Иногда поле нужно выжечь, чтобы спасти урожай. Подумай о своей душе, плотник. И о душе своей жены. Когда они ушли, в доме воцарилась гробовая тишина. Потом Эдита тихо, безнадёжно зарыдала. Ульф долго сидел, уставившись в огонь. Потом он поднял голову и посмотрел на тёмный угол, где сидели близнецы. В этот раз его взгляд их увидел. Увидел и опознал. Не как детей. Как проблему. Как угрозу всему, что у него есть, — репутации, месту в общине, скудному благополучию. Он ничего не сказал. Но в его молчании был приговор. Алек понял это первым. Он взял Джейн за ледяную руку и сжал её изо всех сил. Он не мог заглушить этот новый, окончательный страх, шедший от родителей. Он не мог построить стену против мира, который теперь входил в их дом и садился за их стол. Всё, что он мог, — это сидеть рядом с сестрой и смотреть в одну точку, пытаясь найти в себе ту самую пустоту, где ничего не чувствуется. Но Джейн чувствовала всё. Она чувствовала отчаяние матери, превращающееся в слабое, трусливое отречение. Она чувствовала тяжёлое, безжалостное решение отца, падающее на них, как каменная плита. Она чувствовала, как из-за стен дома, из самой темноты, на них давит плотное, злое внимание всей деревни. Это внимание было похоже на гнойник, который вот-вот прорвётся. Утро было не серым, а белесым, как пепел. Мороз выстелил каждую травинку, каждую щепку на дороге хрустящим, колким инеем, который не таял, а лишь серел под низким, утробным небом. Воздух обжигал лёгкие не холодом, а какой-то мёртвой остротой. В деревне царила непривычная тишина. Не тишина покоя, а тишина затаившегося дыхания. Не слышно было ни мычания скота, ни стука топоров, ни даже привычного перекликания матерей. Всё живое будто примолкло, застыло в ожидании. В доме Ульфа тоже не говорили. Эдита, с лицом, похожим на восковую маску, механически помешивала похлёбку в горшке, но никто не собирался есть. Ульф стоял у двери, глядя в щель между косяком и полотном. Его спина ссутулилась. Он выглядел не как отец, а как страж, охраняющий вход не от опасности снаружи, а от того, что было внутри. Дети сидели на своей грубой постели из мешковины, набитой соломой. Их пальцы были сплетены так туго, что костяшки побелели. Джейн трясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь шла откуда-то из глубины грудной клетки. Она не плакала. Слёз не осталось. Алек сидел рядом, и его лицо было пустым. Совершенно пустым. Он не смотрел ни на сестру, ни на родителей, ни на дверь. Он смотрел в стену, но, казалось, не видел и её. Он ушёл. Ушёл так далеко внутрь себя, что его тело казалось оболочкой, брошенной куклой. Но его рука, сжимающая руку Джейн, была живой, цепкой, почти судорожной. В этой руке был весь он — мальчик, который пытался быть щитом, но не знал, как это сделать. Он не мог забрать у неё этот ужас. Он мог только пытаться взять его на себя, пропустить через свою пустоту, чтобы ей было хоть чуточку легче. Но сегодня пустота не спасала. Сегодня ужас был слишком огромным. За дверью послышались шаги. Они приближались, не спеша, мерно. Ульф вздрогнул, как от удара, и отступил от двери. Эдита замерла с ложкой в руке, и капля похлёбки упала на земляной пол. Раздался стук. Ульф медленно, словно каждое движение давалось невероятным усилием, откинул засов и открыл дверь. На пороге стояли трое. Отец Освальд в своём потёртом, тёмном одеянии, его лицо было строгим и непроницаемым. По бокам от него — два деревенских старейшины: Эйнар, скотовод, с окладистой седой бородой и маленькими, жёсткими глазами, и Хродберт, бывший воин, хромой. За ними, на улице, стояла толпа. Мужчины, женщины, даже дети постарше. Все молчали. Сотни глаз смотрели внутрь дома, выискивая в полумраке две бледные фигуры. — Ульф, — произнёс отец Освальд. Его голос был сух и без эмоций, как скрип пергамента. — Община собралась. Пришло время дать ответ. Выведи детей. Ульф загородил дверь своим телом. Прошла долгая секунда. В его челюсти играли желваки. Он обернулся, бросил быстрый взгляд на Эдиту. Женщина встретила его взгляд, и в её глазах был только испуг — за себя, за него, за скудный порядок их жизни. Не за детей. Этот последний взгляд что-то сломал в Ульфе. Что-то окончательное. Он обернулся к священнику и кивнул, один раз, резко. — Выходите, — хрипло бросил он через плечо. — Вас зовут. Джейн вжалась в стену. Её ноги не слушались. Алек повернул голову, и его пустой взгляд впервые за утро сфокусировался — на отце, на открытой двери, на силуэтах людей снаружи. Он медленно встал, будто против огромного давления, и потянул за собой Джейн. Она сопротивлялась, её тело стало тяжёлым, непослушным. Алек не отпускал её руку. Он потянул сильнее, и она, споткнувшись, поднялась на ноги. Они вышли из дома, и свет белесого дня ударил им в глаза. Толпа замерла, увидев их. Потом прошёл шёпот, подобный шелесту сухих листьев. — Вот они… смотри… колдуны… Их повели по улице к центру деревни, к тому самому дереву, где проповедовал отец Освальд. Толпа расступалась перед ними, образуя узкий коридор, и тут же смыкалась сзади. На них не бросали камни, не кричали. Молчание было страшнее любых криков. Оно было густым, вязким, полным невысказанных обвинений. Джейн шла, почти не видя дороги под ногами. Её захлёстывало. Она чувствовала каждую пару глаз на себе — холодных, любопытных, ненавидящих. Она чувствовала страх, исходивший от некоторых женщин, похожий на её собственный. Она чувствовала злобное удовлетворение Гуннхильд. Чувствовала трусливое облегчение отца и леденящую, бездонную пустоту матери, которая уже мысленно похоронила их. Это было море, и она тонула в нём. Алек шёл рядом, глядя прямо перед собой. Он пытался сделать то же самое — окутать себя коконом безразличия, отключить все чувства. Но сегодня это не работало. Он чувствовал, как по его спине ползёт холодный пот. Он чувствовал, как дрожит рука Джейн. Он слышал биение своего сердца — громкое, предательски живое. Он хотел закричать, чтобы всё это прекратилось. Хотел, чтобы все они исчезли, замолчали, перестали смотреть. Но он мог только молчать и идти. Их привели к дереву. Там уже стоял грубо сколоченный из брёвен настил — что-то вроде помоста. Отец Освальд взошёл на него. Ульфа и Эдиту остановили внизу, в первых рядах толпы. Их отделили от детей. — Люди этой деревни! — начал Освальд. Его голос теперь звенел в морозном воздухе, резал его, как лезвие. — Мы собрались здесь не для суда человеческого! Мы собрались для суда Божьего! Чтобы вырвать с корнем скверну, что отравляет нашу землю, наш скот, души наших детей! Он не смотрел на Алека и Джейн. Он смотрел на толпу, пожирая её внимание, её страх. — Разве не с их приходом в наш мир начались наши беды? Разве не они, тихие и странные, отравили молоко и наслали хромоту на скотину? Разве не их взгляд несёт порчу и болезнь? Вы все видели! Вы все слышали! Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Правда!» Другой: «Моего сына сглазили!» — Они — дети плоти, но дух их не от Бога! — гремел Освальд. — Они общаются без слов, видят то, что скрыто, приносят несчастье одним лишь присутствием! Это ли не деяния дьявола? Это ли не колдовство, описанное в святых книгах? Джейн сжала веки. Ей хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила её. Но она чувствовала каждое слово, каждый выдох одобрения из толпы, как удар хлыста. Больше не было отдельных людей. Было одно большое, дышащее ненавистью существо, и оно хотело её смерти. Алек наконец поднял голову. Его серые глаза медленно обвели толпу. Он смотрел на соседей, на знакомые лица, на людей, у чьих домов он иногда играл в тени, на женщин, которые когда-то, давно, может быть, угощали его куском хлеба. Теперь в этих лицах не было ничего знакомого. Была маска. Маска страха и злобы. И в этот момент в Алеке что-то оборвалось. Последняя тонкая нить, связывающая его с этим миром. Он не видел больше людей. Он видел угрозу. Угрозу для Джейн. И его дар, всегда бывший пассивным щитом, впервые сжался внутри него, как кулак, готовый к удару. Он хотел, чтобы они все замолчали. ЗАМОЛЧАЛИ. Чтобы их глаза потухли, а голоса застряли в глотках. Он не знал, как это сделать, но желание было таким острым, таким яростным, что его собственное тело пронзила судорога. — Что скажешь, плотник? — обратился Освальд к Ульфу. — Признаешь ли ты, что души детей твоих осквернены? Отрекаешься ли ты от них, дабы спасти свою душу и душу жены твоей? Все взгляды устремились на Ульфа. Он стоял, сгорбившись, не глядя на детей. Его губы дрогнули. Он проговорил что-то, но голос сорвался. Он откашлялся, выпрямился немного и произнёс хрипло, но чётко: — Не знаю я… что в них. Не от меня это. Не от нас. Делайте… что должно. Рядом с ним Эдита издала тихий, похожий на писк звук и уронила голову на грудь, пряча лицо в ладонях. Но она не сказала «нет». Не бросилась к детям. Она просто стояла, сломанная тростинка. Это было последнее, самое глубокое предательство. Глубже страха соседей, глубже злобы священника. Джейн вздрогнула, словно от ножевого удара в самое сердце. Её глаза, полные слёз, которые не могли вытечь, нашли в толпе мать. И в этот миг вся боль, весь ужас, вся несправедливость мира сконцентрировались в одной точке. В этой боли не было уже места страху. В ней было только чистое, нечеловеческое страдание. И вместе с ним — жгучее, детское желание, чтобы тот, кто причиняет боль, почувствовал её сам. Чтобы ВСЕ они почувствовали. Отец Освальд поднял руку, указывая на них. — Община вынесла решение! Дабы очистить это место от скверны, дабы вернуть милость Господню, двойная порча должна быть истреблена огнём! Огнём очищающим! Толпа взревела. Единым, животным, одобряющим рыком. Слово было произнесено. Огонь. И в этот самый миг, когда чаша переполнилась, Алек, стоявший рядом с сестрой, в последний раз встретился с ней взглядом. В его пустых глазах что-то вспыхнуло — не страх, а решимость. Решимость не дать им это сделать. А в глазах Джейн бушевала чёрная, бездонная буря страдания, которое искало выхода. Аро не мог пропустить это зрелище. Он наблюдал, стоя в нескольких милях и следя за собранием, и на его тонких губах играла едва уловимая тень удовлетворения. Почти. Совсем скоро. Приговор был вынесен, и теперь община, сбросившая с себя тяжкий груз неопределённости, могла действовать. Действие было проще, чем думать. Оно было лекарством от страха. К детям подошли двое мужчин — не самые злые в деревне, а самые безликие, самые послушные. Хродберт, хромой воин, и сын Эйнара, крепкий парень по имени Леофрик. В их глазах не было личной ненависти. Была обязанность. Просто работа, которую нужно сделать. Они взяли детей за плечи. Руки были твёрдыми, как древесные сучья. Джейн попыталась вырваться — последний, чисто животный порыв. Леофрик сжал сильнее, его пальцы впились ей в кость, и она замерла, задыхаясь от боли, которая наконец-то была физической, простой и понятной. Алек не сопротивлялся. Он позволил Хродберту разжать его пальцы, сцепленные с пальцами сестры. В момент, когда их руки разъединились, что-то внутри него треснуло, как тонкий лёд. Его пустота заколебалась, и в образовавшуюся щель хлынул леденящий ужас. Он впервые за долгое время посмотрел прямо в лицо Хродберту. Старик отвёл глаза. Их повели. Не назад, к дому, а через всю деревню, к дальнему её краю, где за частоколом была небольшая пустошь, использовавшаяся для сходов и иногда для торговли с редкими странниками. Толпа двигалась за ними, гудела, как потревоженный улей. Некоторые уже бежали вперёд, неся охапки хвороста, сухих веток, верёвки. Джейн шла, почти не чувствуя ног. Её сознание, перегруженное болью и страхом, начало отключаться. Края зрения помутнели. Она видела только спину Леофрика перед собой, грубую ткань его туники и ощущала ледяное железо его пальцев на своём плече. Она больше не чувствовала отдельных эмоций толпы. Они слились в один сплошной, оглушительный грохот — звук водопада, который вот-вот её сомнёт. Единственной реальной точкой в этом мире был брат. Она пыталась обернуться, чтобы увидеть его, но Леофрик держал её твёрдо. Алек видел всё. Он видел каждую трещину на брёвнах домов, мимо которых их вели. Видел лицо женщины, прятавшей в толпе своего маленького сына, — на нём была не злоба, а обыкновенный, бытовой ужас. Видел, как мальчишка Торкейль, тот самый, что когда-то дразнил его, смотрел теперь с тупым, возбуждённым любопытством. Пустошь оказалась не такой уж пустой. Посередине уже возвышался сложенный грубо, но прочно костёр. Два толстых, воткнутых в землю столба, перекладина между ними, у подножия — аккуратная, почти домовитая куча сухого валежника, хвороста, пучков сухой травы. Работали быстро, умело. Кто-то уже принёс факел, он тлел, прислонённый к камню, изредка выпуская тонкую струйку серого дыма. Их подвели к столбам. Леофрик и Хродберт развернули их лицом к толпе, которая теперь окружила пустошь плотным, дышащим кольцом. Сотни глаз. Алек нашёл в первых рядах отца. Ульф стоял, скрестив руки на груди, его лицо было похоже на обтёсанное топором полено — ни мысли, ни чувства. Эдиты рядом не было. Она, наверное, осталась дома. Или спряталась в толпе, не в силах смотреть. Отец Освальд взошёл на небольшое возвышение — пень от давно спиленного дуба. Он начал говорить, но Алек перестал слышать слова. Он видел только движение его губ, сухих и бледных. Он думал о том, как быстро загорится сухая трава. Как затрещат тонкие прутья. Как жар подберётся к ногам. Он представил это так живо, что его собственные ступни защипало от воображаемого пламени. К ним подошли с верёвками. Джейн, когда грубая пенька коснулась её запястий, очнулась от оцепенения. Она закричала. Коротко, как раненый зверёк. Крик был полон чистого, нефильтрованного ужаса. Он на секунду заглушил даже голос священника. Некоторые в толпе вздрогнули. Кто-то перекрестился. Алек не кричал. Он смотрел на человека, который связывал ему руки. На его потные, покрытые грязью пальцы, ловко затягивающие узел. Он думал: «Я мог бы тебя остановить. Если бы знал как. Сделал бы так, чтобы твои пальцы онемели, чтобы голова опустела». Но он не знал как. Он был просто мальчиком. Его дар был беспомощным, как щенок, не умеющий кусаться. Их привязали к перекладине спинами к столбам, лицом друг к другу, на расстоянии всего нескольких шагов. Так они могли видеть друг друга. Это, наверное, было самой жестокой частью всего ритуала. Они не могли отвернуться, не могли спрятать лиц. Они должны были смотреть, как страдает тот, кто был частью тебя. Когда верёвки были затянуты и мужчины отошли, наступила пауза. Шум толпы стих, сменившись напряжённым, ждущим шипением. Всё было готово. Отец Освальд замолчал. Он посмотрел на Ульфа, будто ожидая последнего слова. Ульф молчал. Тогда Освальд кивнул тому, кто стоял у факела. Это был Эйнар, скотовод. Его лицо было мрачным. Он поднял факел, дунул на тлеющий конец. Язык пламени лизнул смолистую лучину, вспыхнул ярко-жёлтым, живым и ужасающим в этом белесом свете дня. Джейн застыла, глядя на это пламя. Её дыхание стало частым, мелким. Весь мир сузился до этого огонька. Она перестала чувствовать толпу, холод, даже верёвки на руках. Было только ОНО. Оно приближалось. Алек смотрел не на факел. Он смотрел на сестру. На её широко раскрытые, потемневшие от ужаса глаза. Он видел, как в них отражается приближающийся свет. И в этот миг его собственная пустота, его защита, его единственное убежище рухнули. Окончательно и бесповоротно. На их место хлынуло нечто новое. Он понял. Он понял, зачем всё это. Понял, что эти люди не злые. Они — трусливые. Они боятся всего, что не похоже на них. Боятся тишины, боятся взгляда, боятся собственных снов. И чтобы не бояться, они должны уничтожить источник страха. Он и Джейн были просто этим источником. Козлами отпущения. Их смерть должна была сделать мир снова простым и понятным для этих маленьких, напуганных существ. Мальчик представил, как от него исходит волна… тишины. Волна, которая гасит не огонь, а то, что зажигает огонь, — страх, ненависть, самодовольную уверенность. Он смотрел на Эйнара, несущего факел, и всем своим существом желал, чтобы рука того онемела, чтобы мысли спутались, чтобы желание сделать следующий шаг испарилось. Эйнар, уже в двух шагах от края хвороста, вдруг споткнулся. Не о камень, а как будто о собственную ногу. Он замер, странно глядя на факел в своей руке, будто впервые его увидел. Его решительное выражение лица дрогнуло, сменилось на мгновение пустым недоумением. Он замедлил шаг. Но было уже поздно. Ритуал набрал свою собственную инерцию. Кто-то в толпе, не видя сомнений Эйнара, крикнул: «Во славу Господа!» Крик подхватили другие. И Эйнар, вздрогнув, словно от толчка, выпрямился. Сомнение было смыто напором коллективной воли. Он шагнул вперёд и, не глядя больше на детей, сунул факел в сухую траву у основания костра. Сначала был только тонкий столбик белого дыма. Потом зловещее потрескивание. Потом — первый язык пламени, робкий, почти оранжевый. Он лизнул сухую ветку, обнял её, набрал силу. Ветерка не было, и огонь стал ползти вверх медленно, нехотя, как бы изучая материал, который ему предстояло поглотить. Запах. Сначала запах дыма — едкий, знакомый, бытовой. Потом, когда пламя нашло смолистую сосновую ветку, запах стал гуще, слаще. Джейн закашлялась. Дым потянулся к ней, щекоча ноздри, щипля глаза. Первая волна тепла докатилась до её ног. Не жар, ещё нет. Предвестие жара. Обещание. Она забилась, дёргая руками, но верёвки только впились глубже в кожу. Она смотрела на брата, и в её глазах был немой вопрос, последняя детская мольба: «Сделай что-нибудь!» Алек смотрел на огонь. На это живое, растущее существо. Он снова попытался. На этот раз он направил всё своё существо не на Эйнара, а на пламя. Не для того, чтобы потушить его, — он знал, что не может. А для того, чтобы… отодвинуть. Замедлить. Создать между ними и огнём невидимый барьер не-чувства. Он представлял, как жар рассеивается, не долетая до их кожи, как огонь теряет к ним интерес. Он сосредоточился так, что у него потемнело в глазах, а в висках застучала адская боль. И, возможно, его отчаянная воля что-то сделала. Пламя, уже было начавшее пожирать боковую сторону костра, вдруг склонилось в другую сторону, будто подул лёгкий ветерок, которого не было. Оно замедлилось. Но оно не остановилось. Оно продолжало гореть. Оно окружало их, медленно смыкая кольцо. Жар стал ощутимым. Он сушил губы, заставлял морщить кожу на лице. Джейн завыла — длинно, безутешно. Это был звук абсолютной, беспомощной агонии. Звук, от которого у некоторых в толпе сжались желудки, но они не могли отвести глаз. Они пришли посмотреть на очищение. Они должны были увидеть его до конца. Алек перевёл взгляд с огня на Джейн. Он видел, как её лицо искажается от страха и боли, как слёзы наконец прорываются и оставляют белые дорожки на грязных щеках. Он видел, как дым клубится вокруг неё. И его ясность дала трещину. В ней появилась дыра. И из этой дыры хлынуло невыносимое, дикое, всепоглощающее отчаяние. Он не мог её спасти. Он не мог остановить огонь. Он не мог даже дотронуться до неё. Алек мысленно обвивал сестру вакуумом, пытаясь вырвать её из когтей огня и страха. Он хотел, чтобы для неё тоже всё прекратилось. Чтобы она ничего не чувствовала. Ничего. Но Джейн не могла перестать чувствовать. Её дар был обратной стороной его дара. Он был отрицанием, а она — гиперчувствительностью. И теперь, когда физическая боль от жара начала смешиваться с душевной агонией предательства, её сознание не отключалось. Оно, наоборот, обострилось до предела. Она чувствовала жар каждой отдельной тлеющей ветки. Чувствовала холодную жестокость в сердце отца Освальда. Чувствовала трусливое облегчение, уже разлитое в толпе, словно дело было почти сделано. Она чувствовала последние проблески жалости, тонущие в общем ликовании. И она чувствовала уходящего от неё Алека. Его попытку стать пустотой. Это было последним ударом. Её брат, её вторая половина, её тихая комната — оставлял её. Оставлял одну с этой болью. И в этот миг, когда жар стал обжигать подошвы её стоп, а отчаяние Алека пробило брешь в её собственной душе, в Джейн что-то переключилось. Детское желание, чтобы боль прекратилась, сменилось другим, взрослым, чудовищным, ясным желанием: чтобы те, кто это делает, почувствовали то же самое. Чтобы они сгорали заживо. Чтобы они задыхались в дыму. Чтобы их собственная уверенность обратилась в панический, сжигающий изнутри ужас. Она не просто хотела этого. Она, всем своим существом, концентрировала на этом своё страдание. Она превращала свою боль в оружие, в стрелу, направленную в мир. Она не знала, что это сработает. Она просто больше не могла ничего другого. Огонь подобрался к их ногам. Именно в этот миг, когда крик Джейн взрезал небо, а пустота Алека стала почти материальной, отгораживая его от мира ледяной стеной, фигура в тёмном плаще на опушке леса наконец-то пошевелилась. Аро медленно, с видом знатока, оценивающего идеально созревший плод, кивнул самому себе. Апогей был достигнут. Боль кристаллизовалась. Пустота оформилась. Они были готовы. Он сделал шаг вперёд, покидая тень деревьев. Его движение было неестественно плавным и быстрым. Он не побежал. Он просто начал двигаться, и пространство между ним и костром словно сжалось. Мужчина в первом ряду, тот самый, что кричал «Во славу Господню», вдруг захлопнул рот. Его глаза округлились, но не от ужаса, а от внезапной, ошеломляющей потери. Он перестал чувствовать. Не боль, не страх — вообще ничего. Его разум стал чистым, гладким листом, лишённым даже собственной личности. Он просто стоял, слюнявясь, с пустым, идиотским взглядом. Рядом с ним женщина, его жена, открыла рот, чтобы завопить, но звук не вышел. Она ощутила, как все эмоции, весь шум в голове, все мысли резко оборвались, как перерезанная струна. Она упала на колени, безмолвно хватая ртом воздух. Волна онемения, психического паралича, исходившая от Алека, была ещё слабой, хаотичной. Она коснулась лишь нескольких человек, стоящих ближе всех. Но эффект был мгновенным и жутким. На мгновение у костра воцарилась странная, зыбкая тишина, нарушаемая только треском огня и хрипом Джейн. Именно в этот момент он появился. Тёмный плащ, ниспадающий прямыми, тяжёлыми складками, не шелохнулся, хотя жар от костра должен был колыхать воздух. Его лицо было бледным и прекрасным, как изваяние изо льда, а глаза… глаза были рубиновыми. Толпа ахнула, отпрянула. С губ отца Освальда сорвалось бессвязное бормотание — заклинание или молитва. Аро не посмотрел на них. Его взгляд был прикован к двум фигурам у столба. Он видел не детей, не жертв. Он видел два феномена. Видел, как от мальчика исходит кольцо мертвящей тишины, гасящей сознание. Видел, как от девочки бьёт в мир концентрированный сгусток такой чистой, нечеловеческой муки, что даже воздух вокруг неё звенел от напряжения. И в его древних, красных глазах вспыхнул не огонь сострадания, а холодный, ясный свет признания. Совершенство. Пламя уже охватывало ноги Алека. Боль наконец прорвала его отрицание, белая, ослепляющая волна. Он закричал, коротко и хрипло. Его крик слился с воплем Джейн. Аро двинулся. Его скорость была противоестественной, размытым пятном для человеческого глаза. Он оказался у самого края костра, не обращая внимания на пламя, лизавшее полы его плаща. Одним движением руки, сильным и точным, он выдернул из земли первый столб, к которому был привязан мальчик. Дерево треснуло. Второй столб пал следом. Он схватил обожжённые, дымящиеся тела детей, всё ещё связанные перекладиной, и оттащил их от сердца огня, на холодную, покрытую инеем землю. Он действовал не как спаситель, а как хирург, извлекающий опухоль. Толпа остолбенела. То, что они видели, не укладывалось ни в какую логику. Дьявол? Ангел? Они не знали. Они знали только страх, старый, как мир, страх перед тем, что сильнее их. Аро опустил Алека и Джейн на землю. Они были живы, но едва. Запах горелой плоти был густым и сладким. Джейн лежала, беззвучно сотрясаясь от шока, её глаза были стеклянными, в них отражалось белесое небо. Алек смотрел прямо перед собой, его серые глаза стали пустыми, в них не было ничего, даже боли. Он достиг дна. Там, куда он пытался уйти, он и оказался. Аро наклонился над ними. Его голос, когда он заговорил, был тихим, мелодичным, абсолютно чуждым всему, что они когда-либо слышали. Он говорил не для толпы. Он говорил для них. Слова доходили до их сознания сквозь пелену шока и агонии. — Ваш страх окончен, — произнёс он, и в его голосе не было утешения, лишь констатация факта. — Они дали вам боль. Они дали вам пустоту. Теперь это ваше. Ваша сущность. Ваша сила. Возьмите её. Он повернул голову к толпе, которая начала медленно, как одно большое животное, приходить в себя от ужаса. В его взгляде появилось лёгкое, почти скучающее раздражение. Эти люди исполнили свою роль. Теперь они были мусором, который нужно утилизировать. — Смотрите! — завопил отец Освальд, найдя в себе остатки фанатизма. — Дьявол забрал своих! Он явился за ними! Его крик разбудил толпу. Страх сменился яростью, дикой, основанной на животном инстинкте уничтожить непонятное. С вилами, топорами, дубинами они ринулись вперёд. Аро даже не улыбнулся. Он просто взглянул на них. И этого было достаточно. Он двинулся навстречу толпе. Не побежал. Пошёл. Но его движения были сюрреалистично быстры. Он был среди них, как смерч. Не было драки. Было… собирание урожая. Его руки двигались с изящной, ужасающей лёгкостью, ломая шеи, разрывая плоть. Он не злился. Он был эффективен. Крики, которые только что начали раздаваться, обрывались, сменяясь хрустом и тихими хлюпающими звуками. Это была не битва. Это была чистка. Дети лежали на земле и смотрели. Их сознание, разорванное болью и насилием над самой своей природой, цеплялось за эту картину. Они видели, как падают те, кто приговорил их. Видели, как страх в глазах Эйнара и Хродберта сменяется пустотой небытия. Видели, как отец Освальд, пытающийся занести над головой деревянный крест, замирает на мгновение, прежде чем его голова описывает в воздухе неестественную дугу. Их собственная боль, физическая и душевная, не утихала. Она горела в них, как тлеющие угли. Но теперь к ней примешивалось нечто новое. Зрелище. Зрелище мести, совершаемой кем-то другим. И в этом зрелище была своя, извращённая справедливость. Аро вернулся к ним через несколько минут. Его тёмная одежда была безупречна. Лишь на тонких, бледных пальцах алели капли, не его крови. Он снова склонился над ними. В его руке появился небольшой, изящный флакон из тёмного стекла. — Выбор прост, — сказал он, и его голос снова был тих и разумен. — Остаться здесь, с вашей болью, и умереть. Или взять её с собой. Сделать её своим слугой. Сделать так, чтобы больше никто и никогда не смог причинить вам боль. И чтобы те, кто попробует, пожалели об этом так, как не жалели ещё ни о чём. Он не ждал ответа. Они и не могли ответить. Он прикоснулся флаконом сначала к обожжённым, потрескавшимся губам Джейн, потом к губам Алека. Жидкость внутри была густой и холодной, горькой. Яд, что будет всасываться в их желудки. Она потекла им в глотки, не дав подавиться. Агония, которая последовала, заставила забыть даже боль от ожогов. Это была агония изнутри. Их тела, и так находившиеся на грани, взбунтовались. Каждая клетка кричала, перестраивалась, умирала и рождалась заново. Огонь в жилах сменился другим огнём — ледяным, всепожирающим голодом. Сознание тонуло в красном тумане. Последнее, что увидела Джейн человеческими глазами, — это лицо матери. Эдита вышла из-за угла дальнего дома, привлечённая тишиной, сменившей крики. Она стояла и смотрела на лежащих детей, на стоящую над ними тёмную фигуру. На её лице не было раскаяния. Был только животный ужас. И в этот миг, когда яд бессмертия уже сжигал Джейн изнутри, её детское, искалеченное сердце выкрикнуло последнее желание: чтобы мать почувствовала то же самое. Чтобы её пронзила эта ледяная, разрывающая душу мука. Алек, в свою очередь, чувствовал, как мир распадается на атомы. Звуки, запахи, ощущения — всё превратилось в невыносимый шум. И его разум в последнем усилии самосохранения рванулся прочь, в ту самую пустоту, которую он так отчаянно искал у столба. Но теперь эта пустота не была бегством. Она стала крепостью. Непробивной стеной, которую он мог воздвигнуть не только вокруг себя, но и вынести наружу. Чтобы заглушить весь этот безумный, болезненный мир. Превращение не было милостью. Оно было ампутацией. Аро отрезал их человечность в самом больном месте и прижёг рану вечным огнём вампирского существования. Боль от костра, ужас предательства, ярость беспомощности — всё это не исчезло. Оно было запечатано внутри, законсервировано навсегда, превращено в фундамент, на котором отныне стояло их бессмертное «я». Когда они открыли глаза вновь, мир был другим. Он был чересчур ясным, чересчур громким, наполненным тысячей запахов, и главный из них — медный, сладкий, неотразимый запах крови, струившейся из десятков тел вокруг деревни. Голод впился в них когтями, затмив всё остальное. Они поднялись. Их тела были целы, обожжённая кожа — гладкой и белой. Но внутри всё горело. Они смотрели на Аро, и в их взглядах не было благодарности. Было понимание. Понимание сделки, которую они только что заключили. Аро смотрел на них с тихим, глубоким удовлетворением коллекционера, нашедшего два бесценных, идеально подходящих друг другу экспоната. — Добро пожаловать, — сказал он просто. — Теперь идите и возьмите то, что ваше по праву. Ваш первый урок. Голод — лучший учитель.

*****

Мир библиотеки Вольтури вернулся внезапно, как удар. Карлайл вздрогнул, оторвав ладонь от страницы, будто она обожгла ему кожу. Он стоял, опираясь о тёмное дерево пюпитра, и его бессмертное тело, обычно не знающее слабости, ощущало странную, глубокую дрожь — не страх, а отзвук чужой, законсервированной агонии. Он дышал медленно, насильно возвращая себя в настоящее, в подземный зал, в своё собственное тело. Перед ним лежал открытый том. Латинские буквы на пожелтевшем пергаменте снова были просто буквами. Но теперь за каждой из них стояла картина, звук, запах. Теперь он знал. Он медленно закрыл книгу. Сухой, тонкий стук переплёта прозвучал невероятно громко в безмолвной библиотеке. Он провёл рукой по потёртой коже, ощущая под пальцами ту самую историю, что только что прожил в видении. Нет, не прожил. Был свидетелем. Невольным, беспомощным свидетелем. Его мысли метались, пытаясь найти точку опоры. Он думал о Джейн. О маленькой, хрупкой девочке с большими глазами, которая чувствовала боль других как свою собственную. Её дар в человеческой жизни был проклятием — открытой раной в мире, полном грубости и страха. Аро не дал ей силу. Он взял эту рану, эту гиперчувствительность, и в момент наивысшего страдания, когда её собственное тело горело, а душа была разорвана предательством, заморозил её. Он превратил вечно впитывающую боль губку в источник, излучатель этой боли. Её человеческая сущность — способность к состраданию, искажённая и измученная, — была вывернута наизнанку. Теперь она не принимала боль. Она проецировала её. Воплощённая агония у костра, навеки застывшая в момент, когда пламя коснулось её кожи, а родители отвернулись. Её способность не была магией. Это был крик. Крик, ставший оружием. Он думал об Алеке. Мальчике, который искал спасения в пустоте. Который пытался отключить чувства, чтобы выжить в доме, полном молчаливого гнева, а потом и в мире, который решил его уничтожить. Его дар был отрицанием. Бегством. Аро поймал его в тот самый миг, когда это бегство стало тотальным — когда, привязанный к горящему столбу, видя муку сестры, он отчаянно пытался уйти в небытие, в ничто. Аро взял эту отчаянную попытку самоуничтожения, эту психическую анестезию, и усилил её, кристаллизовал. То, что было хрупким щитом, стало несокрушимой стеной. Алек не просто перестал чувствовать. Он получил способность лишать чувств других. Его пустота стала заразной. Он был живым воплощением той самой тишины, которую так отчаянно искал, чтобы заглушить крик сестры и звериный рёв толпы. Он не отнимал волю. Он отнимал само ощущение бытия. Исходную точку любой воли. И он думал об Аро. Вот что было самым трудным. Карлайл не видел в его действиях садистской жестокости. Он видел нечто более сложное и, возможно, более страшное. Холодный, безжалостный прагматизм. Сбор урожая. Аро не мучил детей. Он позволил человеческой жестокости сделать это за него. Он выждал, пока их уникальная психическая структура не будет доведена до предела, не станет алмазом под чудовищным давлением страха и боли. И тогда, в самый критический момент, он совершил акт, который с человеческой точки зрения выглядел как спасение, а с точки зрения вечности был… консервацией. Он спас их от физического уничтожения, чтобы увековечить их душевную пытку, превратив её в инструмент. Аро не был злодеем в этой истории. Он был архивариусом. Коллекционером. Садовником, выращивающим в ядовитой почве человеческих пороков редкие, экзотические цветы. Он смотрел на страдающих детей и видел потенциал. Будущих стражей. Идеальное, взаимодополняющее оружие — одно парализует волю, другое обрушивает на жертву всю мощь экзистенциальной муки. В его мире, мире вечной политики и власти, это было бесценным приобретением. И самое ужасное, самое невыносимое понимание, к которому пришёл Карлайл, заключалось в том, что с точки зрения Аро он был милосерден. Он предложил им альтернативу небытию. Он дал им силу, место, семью (какой бы жестокой она ни была). Он спас их от забвения на задворках истории, в пыльной хронике о сожжённых ведьмах. Он увековечил их. Карлайл почувствовал тошноту — призрак человеческой реакции, которую его тело уже не могло испытывать. Он отвернулся от книги и прошёлся между высоких стеллажей, его шаги не издавали звука. Тени, отбрасываемые тусклой лампой, казались теперь не просто тенями. Они были похожи на тени от столбов, на силуэты людей с факелами. Он думал о том, как Джейн и Алек смотрят на мир теперь. Прошло почти тысяча лет. Ужас того дня для них был не воспоминанием. Он был фундаментом. Их личностью. Каждый раз, когда Джейн использовала свой дар, она, по сути, снова и снова переживала тот миг у костра, проецируя его на других. Каждый раз, когда Алек обращал на кого-то свой безмолвный взгляд, он воссоздавал ту самую пустоту, в которую сбежал, чтобы не слышать крик сестры. Они не просто обладали способностями. Они были этими способностями. Именно это сделало их такими безупречными слугами Вольтури. У них не было моральных конфликтов, как у него, Карлайла. У них не было внутренней борьбы между природой и воспитанием. Их «воспитанием» был костёр. Их природа была навсегда искалечена и переплавлена в оружие. Они не испытывали раскаяния, потому что сама их сущность была сформирована в мире, где раскаяния не существовало — лишь боль и бегство от неё. Карлайл остановился у полки, где стояла книга. Он больше не хотел её касаться. Он смотрел на неё, и его охватывала бездонная, леденящая печаль. Он оплакивал не только Алека и Джейн. Он оплакивал всех людей в той деревне, ставших жертвами собственного невежества и страха. Он оплакивал Ульфа и Эдиту, таких слабых, таких по-человечески жалких. И, как ни парадоксально, в самой глубине души он ощущал проблеск жалости к Аро. К этому могущественному существу, которое так давно разучилось видеть в людях людей и воспринимало их лишь как носителей интересных свойств, как глину для лепки. Возвращаясь по коридорам наверх, в освещённые залы, Карлайл чувствовал тяжесть этого знания. Оно было тяжелее, чем любая физическая ноша. Теперь, встречая Джейн, он видел не просто жестокого слугу Аро. Он видел девочку, которая до последнего вздоха надеялась, что мать её защитит. Видел, как та девочка сгорала заживо, и её последней мыслью было желание, чтобы обидчики почувствовали её боль. И его охватывал не ужас, а бесконечная, удушающая грусть. Теперь, глядя на Алека, он видел мальчика, который пытался построить тихую комнату в аду и в конце концов сам стал этой комнатой — холодной, с идеальной изоляцией, мёртвой. Карлайл вышел из подземелья в один из внутренних дворцовых дворов. Здесь, в Италии, ночь была тёплой, звёздной. Но он всё ещё чувствовал на своей коже английский холод. Он смотрел на звёзды, те же самые, что видели ту деревню, тот костёр. Он не нашёл оправданий. Не 찾아 утешения. Он нашёл лишь понимание. Понимание того, что самые страшные монстры в их мире часто рождаются не из вампирской сущности, а из самых тёмных уголков человеческого сердца. И что такие существа, как Аро, с их вечной жизнью и отстранённым взглядом, лишь подбирают эти искривлённые, искалеченные души и полируют их, пока они не начнут отражать свет их собственных амбиций. Он глубоко, беззвучно вздохнул. Пыль воспоминаний оседала в его душе тяжёлым, неизгладимым слоем. Он был врачом. Он верил в исцеление. Но как исцелить рану, которая стала самой сутью личности? Как предложить лекарство тому, чьё существование построено на боли? Ответа не было. Воздух во внутреннем дворике дворца был тёплым, пропитанным запахом ночных цветов и далёкого моря. Но Карлайл не чувствовал этого тепла. Шаги позади него были бесшумными, но он почувствовал присутствие. Он обернулся. В арке, ведущей из коридоров, стояла Джейн. Не та Джейн, что несла в себе ярость и власть Вольтури, а просто… Джейн. Она стояла неподвижно, её маленькая, изящная фигура была облачена в простую серую тунику, её белоснежные волосы были гладко зачесаны. Она смотрела на него своими бездонными, рубиновыми глазами, и в них не было ни злобы, ни любопытства. Был просто взгляд. Карлайл не шевельнулся. Его разум, только что переполненный видениями её прошлого, теперь с болезненной остротой воспринимал каждую деталь её настоящего. Он ждал, что она скажет что-то колкое, язвительное, что-то о его сентиментальности или о том, что ему не место здесь. Но она молчала. Она просто смотрела. И в этой тишине Карлайл, к своему ужасу, чувствовал её. Не её эмоции — их, казалось, не существовало. Он чувствовал… присутствие. Присутствие той самой, законсервированной боли. — Вы спускались в архивы, — сказала она наконец. Её голос был высоким, чистым, лишённым каких бы то ни было интонаций. Это был не вопрос. Констатация. — Да. — Карлайл кивнул, один раз. — Вы искали нас. Я заметила книгу. — Я искал… скорее понимания. — И нашли? — Тонкие, тёмные брови Джейн чуть приподнялись. Это было единственное движение на её лице. — Да, — тихо сказал Карлайл. Он не мог солгать. Не перед тем, что он теперь знал. — Я нашёл. Она подошла ближе, её шаги были бесшумными, как падение пылинки. Она остановилась в нескольких футах от него, также глядя в ночь, но, казалось, не видя её. — Понимание бесполезно, — произнесла она тем же бесцветным тоном. — Оно не меняет фактов. Оно не стирает память. Оно лишь добавляет деталей к картине, которую уже нельзя перерисовать. Карлайл смотрел на её профиль. — Нельзя ли? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, врачебная надежда, которая была его и силой, и слабостью. Джейн медленно повернула к нему голову. Её рубиновые глаза встретились с его золотыми. — Вы думаете, что если бы они знали, что мы чувствуем… если бы они понимали… они бы поступили иначе? — В её голосе впервые появился оттенок. Лёгкий, холодный, как иней. Не злобы. Пресыщенности. — Они знали. Они чувствовали свой страх. Они просто решили, что наш — страшнее. Понимание не спасает. Сила спасает. Только сила. Она говорила не как жертва. Она говорила как существо, усвоившее закон джунглей в его самой чистой, самой беспощадной форме. И она была права. Отец Освальд «понимал» — он понимал, что видит в них угрозу своему порядку. Ульф «понимал» — он понимал, что дети губят его положение в общине. Их понимание не привело к милосердию. Оно привело к костру. — Аро дал вам силу, — сказал Карлайл. — Но он же и запер вас в ней. Впервые на лице Джейн промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Он освободил нас. От слабости. От надежды. От необходимости ждать, что кто-то придёт и спасёт. — Она посмотрела на свои белые, идеальные руки. — Мы — своя собственная крепость. И свой собственный суд. Из тени арки вышел Алек. Он появился так же бесшумно, как и его сестра, и занял место рядом с ней, чуть сзади, в привычной позиции стража и тихой тени. Его глаза устремились на Карлайла. Не с угрозой. С вниманием. С тем же клиническим интересом, с каким Карлайл, возможно, смотрел на них минуту назад. Карлайл почувствовал, как под этим совместным взглядом воздух становится гуще. — Вы жалеете нас, доктор, — сказал Алек. Его голос был глухим, мягким, лишённым резонанса, будто звук возникал и гасился внутри него, не выходя наружу. — Это ошибка. Нам не нужно сожаление. Нам не нужно исцеление. Нам нужно… чтобы всё было на своих местах. Порядок. Тишина. — Тишина, которую они нарушили, — добавила Джейн, и в её голосе снова прозвучал тот ледяный оттенок. — И мы её восстанавливаем. Только уже в другом масштабе. — Я не жалею вас, — сказал Карлайл наконец и сам удивился правдивости своих слов. Жалость требовала дистанции, сверху вниз. А он понимал. И понимание уравнивало. — Я скорблю о том, что с вами случилось. И о том, во что вас превратили. Джейн снова чуть скривила губы. — Никто никого не превращал, доктор. Мы просто… стали тем, что они сделали из нас. Аро лишь дал форму. Прочную. Вечную. Она повернулась, чтобы уйти, её движение было плавным и окончательным. Алек последовал за ней, его взгляд скользнул по Карлайлу в последний раз — пустой, безоценочный. — Помните, — сказала Джейн, уже почти скрывшись в тени арки, не оборачиваясь. — Бесполезное знание — самое тяжёлое бремя. Оно ничего не меняет. Оно лишь заставляет носить чужую боль в дополнение к своей. Вы врач. Вам должно быть это знакомо. Они ушли. Карлайл остался один во дворе, и тишина после них показалась громче любого шума. Он снова посмотрел на звёзды. Он больше не чувствовал отвращения к Джейн и Алеку. Он чувствовал огромную, всепоглощающую печаль. Печаль о двух детях, которых мир сжёг заживо, и печаль о двух существах, которые вышли из этого пламени, унеся его в своих сердцах навсегда. Аро был прав в одном — они стали совершенством. Совершенным оружием. Совершенной тюрьмой для собственных душ. Карлайл отвернулся от ночи и медленно пошёл обратно внутрь дворца. Вернулся в свои покои, сел в кресло, закрыл глаза и в тишине своей комнаты, в безопасности своей вечной жизни позволил себе сделать то, чего они уже никогда не смогут. Он позволил себе скорбеть. Не за монстров. За детей. За потерю, которая случилась задолго до того, как он их встретил. И за понимание, что иногда самое страшное — это не жестокость, а её неизбежные, идеально отточенные последствия.