Глава 24. Искусство сохранять красоту.

Италия, Тоскана, Вольтерра

23 апреля 1703 года

Утро в библиотеке замка не имело ничего общего с утром в мире живых. Здесь не было ни петушиного крика, ни скрипа отворяемых ставен, ни запаха свежего хлеба из пекарни. Здесь царил вечный, чуть сумрачный полдень, создаваемый высокими стрельчатыми окнами, чьи витражи из свинца и цветного стекла превращали солнечный свет в цветные, холодные лучи, лениво скользящие по бесконечным стеллажам. Воздух, густой и неподвижный, пах кожей тысячелетних фолиантов, канифолью, которой склеивали переплёты, и тонкой, вездесущей пылью — прахом знаний и прахом тех, кто эти знания когда-то добывал. Карлайл сидел за одним из дальних столов, заваленном стопками книг. Его пальцы касались страниц с той особой, бережной осторожностью, с какой хирург касается живых тканей. Он читал уже несколько часов, но время для него давно потеряло свою линейность. Он искал. Искал ответы на вопросы, которые не решался задать вслух. Вопросы о «дарах», об их природе, о том, как они проявляются у людей и… что с ними происходит потом. В центре его внимания был тяжёлый том в переплёте из потемневшей свиной кожи, с металлическими застёжками, покрытыми зеленоватым налётом патины. Корешок был почти стёрт, но название, вытесненное когда-то горячим железом, ещё можно было разобрать: «De Donis Raris et Monstris» — «О дарах редких и чудовищных». Карлайл перелистывал страницы, испещрённые убористым латинским текстом и грубоватыми, но выразительными рисунками. Вот девочка, из пальца которой бьёт струя воды; вот мальчик, парящий в воздухе над изумлённой толпой; вот ещё один, с глазами, из которых, судя по рисунку, исходят лучи. Большинство записей были кратки, сухи и заканчивались одинаково: «oblationem receptum» — «принят как дар», «ablatus est» — «забран», или более мрачным «igni consumptus est» — «поглощён огнём». Люди с дарами были для авторов этого тома не более чем сырьём, статистикой. Карлайл чувствовал, как в его груди поднимается глухая, холодная волна отвращения. Он перевернул очередную страницу и замер. На полях, чуть ниже основного текста, чья-то рука, явно более поздняя, чем у основного писца, вывела изящным, но твёрдым почерком короткую фразу. Почерк Аро. Карлайл узнал бы его из тысячи — эти острые, летящие буквы, этот изящный, но безжалостный росчерк. Запись гласила: «Трое — нижний уровень. Один сломался. Один сбежал. Один спит. Помечены для дальнейшего наблюдения. Дар — вторичен. Важна реакция на изоляцию. Особый интерес представляет „спящий“. Если проснётся — сразу к Каю. Доклад — раз в десятилетие». Строчка обрывалась. Ни дат, ни имён, ни уточнений, кто эти «трое». Только эта бюрократическая констатация. «Один сломался». Для Аро «сломаться» означало не смерть, а потерю полезных свойств, утрату потенциала. «Один сбежал». Сбежать из Вольтурри? Карлайл даже представить не мог, какова цена такого побега. «Один спит». Метафора? Или реальный, физический сон, в который погрузили ребёнка на десятилетия? Карлайл провёл пальцем по этим словам, ощущая подушечкой лёгкую впадину, оставленную пером Аро на пергаменте. Он представил себе нижние уровни замка, куда ему никогда не разрешали спускаться. Холодные, сырые казематы, вырубленные в скале. Тишина, в которой даже вампирский слух начинает различать галлюцинации. И дети. Те, кого признали не просто «одарёнными», а «интересными» для долгого, многоступенчатого эксперимента. Он медленно закрыл том. Глухой стук переплёта прозвучал в тишине библиотеки неожиданно громко, словно выстрел. Мысли Карлайла были тяжелы и вязки. Он думал об Авроре. О её страхе перед замком, о том, как она оживала в таверне у Альберты. Теперь он понимал природу этого страха глубже. Она чувствовала себя не просто пленницей, а подопытным экземпляром, чью «реакцию на изоляцию» терпеливо наблюдают, записывают и анализируют. Он отодвинул книгу и взял перо, чтобы сделать запись в своём личном дневнике, который он прятал в тайнике за шаткой каменной плитой в своей комнате, но сейчас он был с ним. 23 апреля 1703 года. Вольтерра. «Утро провёл в библиотеке. Изучал записи о „дарах“. На полях одного из томов нашёл заметку Аро. „Трое — нижний уровень“. Один сломан, один сбежал, один спит. Имена не указаны. Даты стёрты. Только пометка: „наблюдать“. Это не просто хроники. Это картотека. Инвентарный список. Здесь дети — не люди, а единицы учёта, с пометками об их „пригодности“ и „сроке годности“. Аврора в этой картотеке — следующая страница. И я, сам того не желая, становлюсь автором примечаний на её полях. Тревога нарастает. Я должен узнать больше о „нижнем уровне“. Но как? Дорога туда открыта только для избранных». Внутренний дворик, куда иногда выходила Аврора, был странным местом. Замкнутый со всех сторон высокими каменными стенами, он казался карманом, вырезанным из реальности, — кусочком внешнего мира, который замок впустил в себя, но так и не смог сделать своим. Солнце сюда заглядывало лишь на пару часов в день, и сейчас, ближе к вечеру, здесь царил влажный, прохладный полумрак. Даже в самые жаркие дни здесь чувствовалась сырость, а сейчас, в апреле, камни дышали холодом, который пробирал до костей. Аврора любила это место. Не за красоту — здесь не было ни цветов, ни зелени, только серый камень да старая, потрескавшаяся чаша фонтана. Она любила его за то, что здесь можно было побыть одной. В замке за ней постоянно наблюдали: стража, слуги, Хайди, иногда сам Аро. А здесь, в этом каменном мешке, куда редко кто заходил, она могла хотя бы на время забыть, что её существование — чья-то собственность. В центре, в нише, покрытой мхом, журчал старый фонтан — единственный живой звук в этом каменном мешке. Струя воды падала в широкую каменную чашу, и брызги оседали мелкой пылью на выщербленных плитах пола, делая их скользкими и холодными. Этот звук успокаивал — ритмичный, постоянный, не зависящий ни от чьей воли. Вода текла, даже когда весь замок замирал в своей вампирской неподвижности. Карлайл нашёл Аврору здесь. Она сидела на корточках у фонтана, положив ладони на край чаши, и смотрела, как вода стекает по камням. Её поза была напряжённой, словно она ждала чего-то — или боялась, что кто-то придёт и прогонит её отсюда. Перед ней на камне стояла небольшая деревянная миска с бульоном — Лючия, кухарка и домработница, которую наняли по просьбе Карлайла неделю назад, принесла его полчаса назад и оставила, зная, что Аврора вряд ли поест в компании. Пар от него тонкой струйкой поднимался к серому небу, и этот пар был единственным тёплым пятном в холодном полумраке дворика. Когда Карлайл подошёл ближе, он увидел, что её пальцы дрожат. Мелко, почти незаметно, но для его обострённого зрения — невыносимо отчётливо. Дрожь пробегала по всей руке до самого плеча, и она не могла её контролировать. Аврора и не пыталась. Она просто сидела и смотрела на воду, позволяя телу делать то, что оно хотело. Карлайл знал причину этой дрожи. Он наблюдал за Авророй достаточно долго, чтобы понять: её сердце не справляется. Аритмия, которую он диагностировал несколько недель назад, не была случайностью или следствием болезни лёгких. Она родилась из другого — из того дикого, невыносимого напряжения, в котором Аврора жила все эти годы в замке. Каждый день, каждый час, каждую минуту она боялась. Боялась Аро, боялась Кая, боялась стражи, боялась темноты, боялась света, боялась собственного дара, который просыпался в ней в моменты особенно сильного страха и вырывался наружу бурями и ветрами, которые она не могла контролировать. Она пользовалась своим даром редко — раз в несколько месяцев, когда страх достигал предела. Но каждый такой выплеск был подобен удару молнии: он выжигал её изнутри, заставлял сердце биться с бешеной скоростью, а потом замирать в долгих, мучительных паузах. Дар Авроры был связан с погодой, с воздухом, с ветром — со стихиями, которые требовали колоссального напряжения. И каждый раз, когда она теряла контроль, когда её эмоции прорывались наружу, сердце платило за это. Сначала просто сбоями, потом — пропущенными ударами, потом — долгими секундами тишины, когда казалось, что оно уже не запустится снова. Карлайл слышал это сердце сейчас. Оно билось неровно, с перебоями, с длинными паузами, после которых следовали два-три частых, судорожных удара. Аритмия усилилась. Она прогрессировала, и он ничего не мог с этим сделать. — Ты не ешь, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах, чтобы не потревожить её своим присутствием. Он знал, что она боится резких движений, громких звуков, неожиданных появлений. За те месяцы, что он провёл в замке, он успел заметить, как она вздрагивает, когда кто-то входит в комнату без стука, как замирает, когда за спиной раздаются шаги. Он старался быть осторожным, но иногда забывал — слишком давно ему не приходилось думать о таких вещах. Аврора вздрогнула, словно очнувшись ото сна. Её плечи дёрнулись, и она резко повернула голову, но, увидев Карлайла, немного расслабилась. Только немного. Страх не ушёл из её глаз — он просто спрятался глубже, в самую глубину. Она подняла на него глаза — усталые, с тёмными кругами, которые не скрывал даже полумрак дворика. Эти круги стали темнее за последние дни. Она плохо спала — вернее, почти не спала. Карлайл слышал по ночам, как она ворочается, как кашляет, как иногда тихо плачет, зажимая рот подушкой. Но утром она всегда выходила с таким видом, будто всё в порядке. — Пытаюсь, — ответила она, и голос её был хриплым, срывающимся. — Не идёт. Не идёт уже неделю, как минимум. Я боюсь за своё сердце. Это произошло так резко. Обычный день, я, как и всегда, использовала свой дар, и вдруг сердце к горлу подошло и... — Аврора не успела договорить, как Карлайл одобрительно кивнул, как бы подтверждая слова, и посмотрел на бульон. Она взяла ложку, зачерпнула немного бульона и поднесла ко рту. Но едва жидкость коснулась губ, как её лицо исказилось гримасой, и она поспешно опустила ложку обратно в миску. Бульон расплескался, оставив на камне тёмное, жирное пятно, которое медленно впитывалось в пористую поверхность. Аврора смотрела на это пятно с каким-то странным выражением — виноватым и одновременно безразличным. Как будто она пролила не просто бульон, а что-то важное, последнее, что у неё было. — Прости, — прошептала она, и в этом слове было столько вины, что у Карлайла сжалось сердце. Она извинялась за еду. За то, что не может есть. За то, что доставляет хлопоты. За то, что вообще существует. Это читалось в каждом её жесте, в каждом взгляде, в каждом слове. Её научили быть удобной — сначала те, кто продал её в замок, потом сам замок, с его вечными правилами и запретами. Она привыкла, что её существование — это проблема, что она должна оправдывать каждый свой вдох. — Не извиняйся, — мягко сказал он, подходя ближе и садясь на корточки рядом с ней. Он старался двигаться медленно, чтобы не напугать её. Даже когда садился, он делал это плавно, давая ей время отодвинуться, если она захочет. Но она не отодвинулась. Просто смотрела на него своими огромными, запавшими глазами. Он осторожно взял миску и поставил её в сторону, на другой камень, подальше от пятна. Затем взял её ладони в свои. Её пальцы были холодными, не по-человечески холодными — такими холодными, какими бывают руки у мёртвых. Он видел, как пульсирует жилка на её запястье — часто, неровно, с перебоями. Аритмия усилилась. Сердце работало с перебоями, пропускало удары, иногда замирало на несколько секунд, а потом снова начинало биться, словно ничего не случилось. Она знала об этом. Zнала, что сердце может остановиться в любой момент. И это знание жило в ней постоянно, фоном, не уходя ни на секунду. Но сейчас, глядя на Карлайла, она думала не об этом. Она думала о другом. В её взгляде, устремлённом куда-то в сторону, мимо него, читалась странная смесь. Это была не боль — боль она умела терпеть. Это была не слабость — к слабости она привыкла. Это была пустота. Глубокая, вымороженная пустота человека, который давно перестал надеяться. Безразличие к себе, к своему состоянию, к тому, что будет дальше. Она не боролась. Она просто ждала. Ждала, когда всё закончится, когда боль уйдет, когда не нужно будет больше ничего бояться. Но в этой пустоте, в самой её глубине, тлел крошечный, но отчётливый огонёк — страх. И это был не страх смерти. О смерти она думала с облегчением, как об избавлении. Это был другой страх — перед ним. Перед Карлайлом. Она боялась, что он устанет от неё. Что однажды он просто перестанет приходить, как перестали приходить все остальные. Сначала мать, которая продала её за несколько монет. Потом те, кто обещал заботиться о ней в замке, но использовали как вещь. Потом — никто. Она привыкла, что все, кто приближается к ней, рано или поздно исчезают. Или она становится для них обузой, от которой хочется избавиться. Она смотрела на Карлайла и видела в нём то, чего не видела в других, — искреннюю заботу, тепло, участие. Но именно это пугало её больше всего. Потому что если он устанет, если уйдёт, это будет больнее, чем уход равнодушных. Равнодушные не оставляют ран. А он — оставит. Карлайл видел этот страх. Видел, как он тлеет в глубине её глаз, как она пытается спрятать его за пустотой и безразличием. Он знал, что слова здесь бессильны — она слишком привыкла, что слова ничего не значат. Ей нужны были дела. Поступки. Время. — Аврора, — сказал он, и его голос был низким и спокойным, как всегда. — Я не оставлю тебя. Слышишь? Она моргнула. Огонёк страха в её глазах чуть дрогнул, но не погас. Слишком глубоко он сидел, слишком много лет его взращивали. — Я знаю, — прошептала она. Но в этом «знаю» не было уверенности. Была вежливость. Был страх обидеть его своим недоверием. Было желание сделать ему приятно, чтобы он не ушёл. Карлайл вздохнул. Он видел эту стену — стену, которую она выстроила вокруг себя, чтобы защититься от боли. Он понимал, что одним разговором её не разрушить. Что нужно время, терпение, тысячи маленьких доказательств того, что он не такой, как другие. Он поднялся и протянул ей руку. — Пойдём, я провожу тебя в комнату. Тебе нужно в тепло. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли другой бульон. Более лёгкий. Она послушно вложила свою холодную ладонь в его, и он помог ей подняться. Она пошатнулась, и он поддержал её за локоть. Сквозь тонкую ткань платья он чувствовал, какая она худая — кожа да кости. Они вышли из дворика через узкую арку, и сразу же воздух стал другим — более спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом камня и вековой пыли. Коридоры замка встретили их привычной тишиной, нарушаемой лишь эхом их шагов. Карлайл вёл Аврору медленно, подстраиваясь под её слабый, неровный шаг. Она держалась за его руку, и это прикосновение было почти невесомым — она словно боялась опереться на него слишком сильно, словно просила разрешения просто быть рядом. — Ты очень худая, — сказал он тихо, не столько упрекая, сколько констатируя факт. — Тебе нужно есть. Не бульон, не воду — настоящую еду. Мясо, хлеб, фрукты. — Я знаю, — ответила она, не поднимая глаз. — Но когда я пытаюсь, меня тошнит. И сердце начинает колотиться так, что кажется, сейчас выскочит. — Это от слабости, — пояснил он. — Организм истощён, он не принимает пищу, потому что не знает, что с ней делать. Но если не есть, сил не прибавится. Замкнутый круг. Она кивнула, но ничего не сказала. Они прошли мимо двух стражников, стоявших у лестницы. Те проводили их равнодушными взглядами — для них Аврора была всего лишь ещё одним человеческим существом в замке, не стоящим внимания. Лестница на второй этаж, где находились её покои, была узкой и крутой. Аврора остановилась перед первой ступенькой, глубоко вздохнула и посмотрела наверх так, словно перед ней была неприступная скала. — Я помогу, — сказал Карлайл и, не дожидаясь ответа, подхватил её на руки. Она ахнула от неожиданности, но не стала сопротивляться. Только прижалась к нему, спрятав лицо у него на груди. Он чувствовал, как бьётся её сердце — часто, неровно, с теми самыми пугающими пропусками, которые он научился различать за последние недели. Он насчитал про себя удары: раз, два, пауза, раз, два, три, снова пауза. Он внёс её в комнату, осторожно опустил на кровать. Лючия уже была здесь — возилась у печи, разжигая огонь. Увидев их, она всплеснула руками и подбежала. — Опять приступ? — спросила она встревоженно. — Нет, просто слабость, — ответил Карлайл. — Принесите ей горячего бульона. Самого лёгкого, какой есть. И добавьте туда немного хлеба. Лючия кивнула и выбежала. Карлайл поправил подушки под головой Авроры, укрыл её одеялом. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах было то самое выражение — смесь благодарности и страха, который он никак не мог развеять. — Отдыхай, — сказал он. — Я вернусь позже. — Ты уходишь? — спросила она, и в голосе её прозвучала такая детская, такая искренняя тревога, что у него сжалось сердце. — Меня ждут в тронном зале, — ответил он. — Вечерняя трапеза. Я должен там быть. Она понятливо кивнула, но в глазах её мелькнуло что-то — может быть, страх за него, может быть, просто сожаление, что он уходит. — Будь осторожен, — прошептала она. — Я всегда осторожен, — улыбнулся он и вышел. Коридоры, ведущие к тронному залу, были заполнены странной, неестественной тишиной. Обычно в это время здесь было людно — сновали слуги, перекликались стражи, где-то слышались голоса. Но сейчас замок замер в ожидании. Даже факелы горели как-то особенно ровно, не потрескивая, не колеблясь. Карлайл шёл и думал об Авроре. О её сердце, которое билось с перебоями. О её глазах, полных страха и благодарности. О том, что он должен сделать всё возможное, чтобы вытащить её из этого места. Но как? Вольтурри не отпускают своих игрушек. Особенно таких редких, как Аврора. Он остановился перед массивными дверями тронного зала. Изнутри доносился приглушённый гул голосов, звон посуды, смех. Смех. Стражник у дверей узнал его и распахнул створку. В вечернее время трапеза вампиров не была простым утолением голода. Это был ритуал, театральное действо, призванное демонстрировать единство клана и нерушимость иерархии. Огромный зал с высокими сводчатыми потолками тонул в полумраке, который разгоняли лишь сотни свечей в тяжёлых канделябрах и факелы на стенах. Их свет отражался в полированном мраморе пола, в золоте посуды и в глазах присутствующих, заставляя их рубиновые зрачки мерцать, как угли. Но сегодня здесь было необычно людно. Карлайл вошёл в зал и сразу почувствовал разницу. Вдоль стен, на низких скамьях, теснились люди. Молодые и старые, мужчины и женщины, одетые кто в лохмотья, кто в почти приличные платья. В их глазах застыло странное выражение — смесь страха, алчности и того особого отупения, которое бывает у людей, продавших себя за посул лёгких денег. Хайди грациозно скользила между ними, поправляя кому-то воротник, кому-то улыбаясь, и её голос, мягкий и вкрадчивый, разносился по залу: — Не бойтесь, безнадёги. Сегодня вы станете частью чего-то великого. Вас ждёт щедрая награда, лучшая еда, вино, а главное — вы будете иметь честь присутствовать на ужине с самими Вольтурри. Она говорила это с такой искренностью, что Карлайл на мгновение засомневался — может, она и сама верит в то, что говорит? Но потом он увидел её глаза, изучающие каждое лицо, как мясник изучает тушу перед разделкой. Аро восседал во главе стола на своём обычном месте. Сегодня он был в ударе — улыбался, жестом приглашал гостей подходить ближе. Кай сидел справа от него, поигрывая кинжалом, лезвие которого поблёскивало в свете свечей. Маркус, как всегда, «отсутствовал» — сидел, уставившись в одну точку. — Дорогие гости! — провозгласил Аро, поднимаясь. Его голос, мягкий и мелодичный, заполнил зал. — Мы рады приветствовать вас в нашем скромном доме. Сегодня вы станете свидетелями того, как бессмертные благодарят смертных за их щедрость. Люди зашевелились, заулыбались. Кто-то даже захлопал в ладоши — видимо, самые наивные, те, кто действительно поверил в «лёгкие деньги». Карлайл стоял у колонны, стараясь оставаться незаметным, и чувствовал, как внутри него поднимается холодная волна отвращения. — Начнём, пожалуй, — сказал Аро и щёлкнул пальцами. Это был сигнал. Феликс поднялся первым. Он не спеша подошёл к группе молодых людей — трое парней, крепких, здоровых, видимо, нанятых в порту. Они смотрели на огромного вампира с любопытством, не понимая, что их ждёт. — Вы, — Феликс ткнул пальцем в самого рослого. — Подойдите. Парень шагнул вперёд, ухмыляясь. — Чего надо? — спросил он с вызовом. Феликс не ответил. Он просто схватил его за горло, одной рукой, и поднял в воздух, как куклу. Парень забрыкался, захрипел, пытаясь вырваться, но хватка была мёртвой. Феликс поднёс его к своему лицу, посмотрел в глаза, всего секунду, и впился зубами в шею. Кровь брызнула фонтаном, заливая пол, одежду Феликса, лица его товарищей, которые застыли в ужасе. Парень дёрнулся раз, другой и обмяк. Феликс пил жадно, с хлюпающими звуками, и его кадык ходил ходуном, когда он глотал. — Нет! — закричал один из его друзей и бросился бежать к дверям. Но далеко уйти не успел. Кай, сидевший до этого неподвижно, вдруг оказался рядом. Его движение было настолько быстрым, что человеческий глаз не мог его уловить, — просто размытое пятно, и парень уже висел в воздухе, прижатый к стене. — Куда же ты? — прошептал Кай, приближая своё лицо к лицу жертвы. — Мы только начали. Он не стал пить сразу. Он играл. Медленно провёл когтем по щеке парня, оставляя глубокую царапину, из которой потекла кровь. Парень визжал, бился, но Кай держал его крепко. Потом, насладившись страхом, он резко впился зубами в сонную артерию. Кровь хлынула на пол, на стены, на самого Кая, заливая его белоснежную рубашку алым. Третий парень просто стоял на коленях и молился. Он не пытался бежать, не кричал — только шептал «Отче наш», глядя в потолок. К нему подошла Джейн. — Милый, — сказала она ласково. — Глупый. Я сделаю чуточку больно. Он посмотрел на неё — на это ангельское личико, на светлые волосы, на невинную улыбку — и на мгновение поверил. Она погладила его по голове, наклонилась и вдруг... её дар ударил в полную силу. Парень закричал. Это был не просто крик — это был вопль такой нечеловеческой боли, что у присутствующих волосы встали дыбом. Он корчился на полу, выгибался, рвал на себе одежду, пытался царапать собственное лицо, лишь бы заглушить эту адскую боль, которую Джейн вливала в него одним своим взглядом. — Нравится? — спросила она, и в её голосе не было ни капли злобы — только любопытство. — Ты чувствуешь? Это огонь. Он горит внутри тебя. Каждая клеточка кричит. Скажи, тебе больно? Он не мог ответить — только выл и бился в конвульсиях. Джейн смотрела на него ещё несколько секунд, потом вздохнула. — Скучный, — сказала она и жестом велела Алеку закончить. Алек подошёл, положил руку на голову парня — и тот просто... перестал кричать. Перестал чувствовать. Перестал быть. Его глаза остекленели, тело обмякло, но он ещё дышал. Алек выключил его, как выключают свечу. — Для коллекции, — пояснил он Карлайлу, проходя мимо. — Иногда интересно сохранить их живыми. Ненадолго. В центре зала Хайди уже кружилась в танце. Но танцевала она не с живым — с трупом. Это была та самая девочка, Габриэлла, которую Карлайл видел много лет назад в лесу. Её тело, сохранившееся благодаря формалину, было одето в пышное платье, волосы уложены, лицо накрашено. Но это была смерть. Мёртвая плоть, которая уже начала разлагаться, но искусно скрытая слоями косметики и благовоний. Хайди кружилась, прижимая к себе безжизненное тело, шептала ему что-то, смеялась. Трупная голова моталась из стороны в сторону, руки безвольно болтались. Зрелище было настолько чудовищным, что Карлайла захлестнула тошнота — чувство, которое он не испытывал десятилетиями. — Эрвин, — шептала Хайди, глядя в пустые глаза мёртвой девочки. — Мой милый Эрвин. Ты же любишь танцевать, правда? Карлайл вспомнил. Эрвин. Тот самый мальчик, о котором говорила Альберта. Один из троих с нижнего уровня. Его тело так и не нашли. Теперь он знал почему. — Аро, — позвал он, сам не понимая, зачем. Аро обернулся к нему, всё ещё улыбаясь. — Да, мой дорогой? — Это... это чудовищно. — Чудовищно? — переспросил Аро, и в его глазах мелькнул интерес. — О нет, Карлайл. Это искусство. Хайди — великая художница. Она сохраняет красоту даже после смерти. Разве это не прекрасно? — Она танцует с трупом. — С телом, — поправил Аро. — С тем, что осталось от человека, который добровольно отдал себя нам. Габриэлла была счастлива служить. Она и сейчас счастлива — видишь, как она улыбается? Карлайл посмотрел на лицо мёртвой девочки. Окоченевшие мышцы застыли в подобии улыбки, но это была улыбка смерти, а не жизни. В другом конце зала Деметрий методично, без всяких эмоций, обрабатывал свою жертву. Он не пил с жадностью, как Феликс, не играл, как Кай. Он просто держал женщину за плечи и пил медленно, ровно, как будто это был обычный ужин. Женщина сначала сопротивлялась, потом обмякла, и Деметрий, допив, аккуратно опустил тело на пол. — Следующую, — сказал он ровно, и двое стражей подвели к нему новую жертву. Кай тем временем уже расправился со вторым парнем и теперь вытирал окровавленные губы белоснежным платком. Его глаза горели азартом. — Брат, — сказал он, — этот молодой человек был особенно вкусным. Его страх придавал крови пикантности. — Я рад, что ты доволен, — ответил Аро. Феликс отшвырнул обмякшее тело своей жертвы в сторону, и оно с глухим стуком упало на мраморный пол. Кровь растекалась лужей, подбираясь к ногам тех, кто ещё ждал своей очереди. Некоторые из людей уже не просто боялись — они сошли с ума от ужаса. Женщина средних лет сидела на полу, раскачиваясь и тихо подвывая. Молодой парень пытался залезть под скамью, но его оттуда вытащили за ноги и поволокли к Каю. — Нет, нет, нет, пожалуйста! — кричал он, но Кай только усмехнулся. — Тише, тише, — сказал он, наклоняясь. — Сопротивление делает кровь горькой. А я люблю сладкую. Джейн подошла к Карлайлу. Её платье было безупречно чистым — она не пила сама, только смотрела. — Вам не нравится, доктор? — спросила она. — Вы такой бледный. Хотя куда уж бледнее. — Это... это не люди, — выдавил Карлайл. — Это скот. — А разница? — Джейн пожала плечами. — Они пришли сюда сами. Никто их не заставлял. Хайди пообещала им золотые горы, и они побежали, как крысы за сыром. Они продали себя за возможность пожить красиво одну ночь. Мы просто взяли то, что они предложили. — Они не знали, на что идут. — Знали, — отрезала Джейн. — В глубине души знали всегда. Просто не хотели признаваться себе. Люди вообще не любят признаваться себе в правде. Она отошла, оставив его одного. В центре зала Хайди всё ещё кружилась с мёртвой Габриэллой. «Музыка» из криков играла всё чаще, и Хайди кружилась интенсивнее, и труп мотался в её руках, как тряпичная кукла. Кто-то из вампиров засмеялся, кто-то захлопал в ладоши. — Браво! — крикнул Аро. — Браво, Хайди! Это было великолепно! Хайди остановилась, поцеловала мёртвую девочку в губы и аккуратно опустила тело на пол. — Спасибо, дорогой, — сказала она, делая реверанс. — Эрвин всегда был моим лучшим партнёром. Карлайл смотрел на всё это и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Не в первый раз, но сейчас особенно сильно. Эти существа, с которыми он делил кров, которые называли себя его семьёй, были не просто хищниками. Они были чем-то большим — и чем-то меньшим одновременно. Они утратили последние остатки человечности, превратив убийство в искусство, в развлечение, в спектакль. Аро подошёл к нему, положил руку на плечо. — Ты расстроен, Карлайл, — сказал он мягко. — Я понимаю. Ты всё ещё слишком человек. Но поверь мне — со временем это пройдёт. Ты привыкнешь. Все привыкают. — Я не хочу привыкать к этому, — ответил Карлайл. — Хочешь или нет — неважно, — улыбнулся Аро. — Ты часть этого мира. Рано или поздно тебе придётся принять его правила. Он отошёл, оставив Карлайла одного среди моря крови, криков и смеха. Карлайл смотрел на то, что осталось от людей, которые ещё час назад надеялись на лёгкие деньги. Тела, разбросанные по полу, лужи крови, застывшие лица с открытыми ртами. И среди всего этого — вампиры, улыбающиеся, довольные, сытые. Он не выдержал. Развернулся и пошёл к выходу, чувствуя на себе взгляды — насмешливые, понимающие, равнодушные. Тронный зал после пира напоминал поле битвы, с которой ушли победители, оставив лишь безмолвные свидетельства своей жестокости. Воздух, ещё недавно сотрясаемый хрипами агонии и сытым, довольным гулом, теперь застыл тяжёлой, сладковато-металлической пеленой. Карлайла здесь не было. Аврора стояла у дальней стены, прижавшись лопатками к холодному камню. Ей было велено ждать. Всего час назад Хайди, сияющая и жуткая в своём кровавом великолепии, втолкнула её в этот зал, полный чужих трупов. Аврора не видела самой трапезы, но представляла, как танец, начавшийся с музыки и смеха, превращается в кровавую баню. Она чувствовала это каждой клеткой — страх людей, их животный ужас, вспыхивающий и гаснущий под клыками Феликса, Деметрия, других. Её сердце колотилось где-то в горле, аритмия дёргала грудь, но она не могла уйти. Она была зрителем, прикованным к месту невидимой цепью приказа Аро. Теперь всё было кончено. Тела, десяток или больше, в беспорядке лежали на полу, залитом кровью так обильно, что она стекала в щели между мраморными плитами, образуя тёмные, зловещие лужицы. Вампиры разошлись по своим покоям, переваривать добычу и наслаждаться сытостью. Остались лишь несколько слуг, которые ждали дальнейших распоряжений, да двое стражей у входа. Аро, всё ещё стоявший на возвышении у трона, лениво обмахивался веером, глядя на кровавое месиво с выражением скучающего эстета. — Какая неаккуратность, — произнёс он, не повышая голоса, но в тишине зала его слова прозвучали как удары колокола. — Вечно после праздника столько хлама. Его взгляд скользнул по залу и остановился на Авроре. В этом взгляде не было ни злобы, ни сочувствия. Лишь расчёт. — Аврора, дитя моё, подойди. Она отлепилась от стены. Ноги слушались плохо, но она заставила себя идти, перешагивая через лужи и обходя безжизненные конечности. Подошвы её простых кожаных туфель противно чавкали по мокрому камню. Она остановилась в нескольких шагах от Аро, стараясь не смотреть в пустые, широко распахнутые глаза ближайшего мертвеца. Юноша, почти мальчик, с русыми волосами, прилипшими к окровавленному лбу. — Ты уже достаточно взрослая, чтобы быть полезной не только своим… климатическим талантом, — сказал Аро, и его голос сочился медовой фальшью. — Видишь этот беспорядок? Его нужно убрать. Тела — в старую каменоломню за замком, там их никто не найдёт. Кровь — смыть. Ты справишься? Это был не вопрос, а скорее приказ. — Да, отец, — одними губами ответила Аврора. — Прекрасно. — Он удовлетворённо кивнул. — Но одной тебе будет тяжело. Поэтому я дал тебе помощницу. Он повернулся к боковой двери, ведущей во внутренние переходы, и сделал приглашающий жест. — Выходите, Лючия. Вы уже знакомы со своей подопечной. Дверь открылась, и в зал вошла женщина. Она была высокой, но всё же ниже Берты, её стать была иной — не властной и грубой силой хозяйки таверны, а гибкой, скрытой мощью пантеры. Ей можно было дать лет тридцать. Тёмные, почти чёрные волосы были гладко зачесаны назад и перехвачены простой кожаной лентой, открывая высокий лоб и резкие, точеные черты лица. Кожа её была смуглой, с лёгким оливковым оттенком, а глаза — тёмно-карие, почти чёрные. На ней была простая, но добротная одежда из тёмной шерсти, удобная для работы, без единого украшения. Её руки, лежавшие вдоль тела, были узловаты, с длинными сильными пальцами — руки человека, привыкшего к тяжёлому труду. — Ах, Лючия, — прошептал Аро. — Аврора, напоминаю, она будет жить в замке и заботиться о тебе. Помогать с уборкой, одеждой, следить, чтобы ты не скучала и слушалась старших. Лючия, это Аврора, напомню и вам. Наше маленькое, но очень ценное сокровище. Береги её. Лючия шагнула вперёд и склонила голову в поклоне, но не подобострастно, а с достоинством свободного человека, вынужденного играть по чужим правилам. Её глаза на мгновение встретились с глазами Авроры. В них не было той слащавой фальши, которой обычно окручивали «ценных» слуг. Был тёплый, оценивающий интерес и… что-то ещё. Тень узнавания? Или просто жалость, хорошо спрятанная за маской невозмутимости? — Здравствуй, Аврора, — сказала Лючия. Голос у неё был низким, чуть хрипловатым, с едва уловимым акцентом юга Италии. Аврора молча кивнула. Ей было всё равно. Она смотрела на трупы и понимала, что сейчас ей предстоит прикасаться к ним, тащить их куда-то, смывать их кровь. Аро наблюдал за этой немой сценой с нескрываемым удовольствием. — Ну что ж, приступайте, — сказал он, направляясь к выходу. — Лючия покажет тебе дорогу к каменоломне. И постарайтесь управиться до рассвета. Не хочу, чтобы кто-то из челяди видел этот… кавардак. Когда дверь за ним закрылась, в зале воцарилась ещё более гнетущая тишина. Лишь редкие капли падали с мраморного стола, на котором пировали. Лючия оглядела зал, потом перевела взгляд на бледную, застывшую Аврору. Она подошла ближе и положила свою сильную ладонь ей на плечо. Прикосновение было тёплым и твёрдым. — Не смотри на них, — тихо сказала она. — Смотри на меня. Слышишь? Это просто мясо. Пустые оболочки. В них больше нет ни страха, ни боли. Это просто тяжёлая, грязная работа. И мы её сделаем вдвоём. Её голос, лишённый истерики, действовал как холодный компресс. Аврора посмотрела на неё. Лючия не улыбалась, но в её спокойствии была странная сила, не похожая на давящую мощь вампиров. Это была человеческая, земная, усталая, но несгибаемая сила. — Ты… не боишься их? — спросила Аврора, кивнув на трупы. — Или… нас? Уголок губ Лючии чуть дрогнул. — Я боюсь только одного — не выполнить то, что должна, и потерять шанс. А это… — Она обвела рукой кровавое месиво. — Это работа. Грязная, но простая. Пойдём, нужно найти тележку в подсобке и много тряпок. Они работали молча. Это был тяжёлый, изнурительный труд. Аврора, непривычная к физической нагрузке, быстро выдохлась. Но Лючия работала за двоих. Она таскала тела, сцепив их руки у себя на плече, как мешки с зерном, спокойно и методично. Аврора помогала тащить ноги, стараясь не смотреть на лица, на застывшие гримасы ужаса. Кровь была везде. Она пропитывала тряпки, которыми они пытались стереть её с пола, оставляя разводы. Она заливала туфли Авроры, делая их липкими и тяжёлыми. В какой-то момент, когда они волокли тело того самого русоволосого юноши, Аврора поскользнулась на мокром камне. Она упала на колено, и в ту же секунду острая боль обожгла левую ладонь. Она вскрикнула и отдернула руку. На ладони, чуть ниже большого пальца, краснел глубокий порез. Край сломанной кости, торчащей из предплечья трупа, блестел в свете факела, острый как нож. — Осторожнее! — Лючия мгновенно оказалась рядом. Она схватила руку Авроры, разглядывая рану. Из неё сочилась кровь, смешиваясь с той, чужой, что покрывала всё вокруг. — Сильно? — Нет… — Аврора закусила губу. Боль была неприятной, но терпимой. Гораздо страшнее был вид собственной крови, алой и яркой на фоне чужой, запёкшейся черноты. — Просто порезалась. Лючия быстро и ловко, как заправская сиделка, вытащила из-за пояса чистый холщовый лоскут и туго перевязала ей ладонь. — Держи руку выше. Кровь скоро остановится. Только старайся больше не лезть туда, где торчат кости. Я буду тащить, а ты придерживай за одежду, поняла? Аврора кивнула, чувствуя, как под повязкой пульсирует боль. Лючия была права — через несколько минут кровь перестала сочиться, пропитав ткань, но не капая. Они продолжили работу. Этой маленькой ране Аврора не придала никакого значения. Мало ли царапин она получала в замке? Просто ещё одна. Ещё один шрам, который заживёт, оставив после себя лишь бледную полоску. Под утро они закончили. Тела были сброшены в глубокую расселину в старых каменоломнях, куда вёл потайной ход из подвалов замка. Пол в тронном зале был отмыт дочиста. Вода, смешанная с кровью, ушла в стоки. Воздух ещё пах железом, но это был слабый, умирающий запах. Пара провела оставшиеся полчаса в купальнях, а после Лючия проводила Аврору до её комнаты. В дверях она остановилась. — Постарайся уснуть, — сказала она. — Завтра будет новый день. Аврора посмотрела на неё. Усталость была такой всепоглощающей, что ей было трудно говорить. — Почему ты здесь? — спросила она. — Почему согласилась на это? Лючия помолчала, глядя куда-то в сторону, в темноту коридора. — Потому что там, снаружи, у меня никого не осталось. — Её голос был абсолютно ровным, без капли жалости к себе. — А здесь, если я буду хорошо работать, мне обещали… новую жизнь. Вечную. И возможность заботиться о тебе. Аро сказал, что ты нуждаешься в защите. И в человеческом тепле. Она перевела взгляд на Аврору, и в тёмных глазах на мгновение мелькнуло что-то мягкое. — Я не знаю, нужна ли тебе моя забота. Но работу свою я делаю хорошо. И врать не умею. Если тебе что-то будет нужно — просто скажи. Она ушла, и Аврора осталась одна. Боль в ладони утихла, превратившись в глухое, ровное нытьё. Последней мыслью перед тем, как провалиться в тяжёлый, без сновидений сон, было: «Лючия. Странная. Непохожая на других. Может, не всё здесь так плохо?» Тем временем, вернувшись в свою комнату, Карлайл долго не мог найти покоя. Он прошёлся по кабинету, задевая плечом корешки книг на полках. Мысли роились в голове, не давая сосредоточиться. Наконец он сел за стол и зажёг свечу. Маленькое пламя затрепетало, отбрасывая на стены пляшущие тени. Запахло горячим воском и нагретым металлом подсвечника. Он взял перо, обмакнул его в чернильницу и раскрыл свой дневник. Страницы были исписаны его аккуратным, убористым почерком — записи наблюдений, медицинские заметки, отрывочные мысли. Сегодня он писал долго, фиксируя события дня: утро в библиотеке, разговор с Авророй у фонтана, вечернюю трапезу с её тяжёлой атмосферой и напоминанием о смерти. Он писал о «троих на нижнем уровне», о своём страхе за Аврору, о растущем чувстве, что время уходит. Он писал быстро, почти не задумываясь над словами, давая выход той буре, что копилась внутри. Скрип пера по бумаге был единственным звуком в тишине комнаты. Закончив, он перечитал написанное, закрыл дневник и спрятал его в тайник. Плита за его спиной, скрывающая нишу, была тяжёлой и холодной. Когда он задвигал её на место, его пальцы нащупали что-то постороннее. Что-то, чего там раньше не было. Он замер. Сердце, если бы оно у него было, пропустило бы удар. Он осторожно просунул руку глубже и извлёк на свет небольшой, аккуратно сложенный лист бумаги. Он был грубее, чем тот пергамент, который он использовал, пах пылью и, кажется, сыростью подземелий. Карлайл развернул лист. На нём было всего несколько строк, выведенных тем же неровным, спешащим почерком, что и пометка на полях в библиотеке? Нет, этот почерк был другим. Менее изящным, более грубым. Но таким же пугающе осведомлённым. «То, что ты ищешь, не в книгах. Спроси у тех, кто был до тебя. И тех, кто внизу». Внизу. «Нижний уровень». Тот самый, о котором он читал сегодня. Тот самый, куда ведут «трое». Карлайл перечитал записку несколько раз, пытаясь понять, кто мог её оставить. Слуга? Стражник, которому небезразлична судьба детей? Или это ловушка Аро, новый виток его психологической игры? Оставить надежду и тут же её отнять? Он снова сложил лист и, не колеблясь, поднёс его к пламени свечи. Бумага вспыхнула, ярко осветив его лицо на секунду, и через мгновение превратилась в горстку чёрного, рассыпающегося пепла. Карлайл стряхнул пепел в камин. Книги не дадут ему ответов. Официальные хроники — тоже. Они лишь показывают вершину айсберга. Правда, настоящая, страшная правда о том, как Вольтурри обращаются с «одарёнными» детьми, похоронена глубоко. В прямом и переносном смысле. «Спроси у тех, кто был до тебя». Кто был до него? Те, кто пытался спасти таких, как Аврора? Или те, кто сам стал жертвой? Может быть, выжившие? Может быть, те самые «один сломался» и «один сбежал» ещё живы? Где они? Ответ, вероятно, там же — внизу. Карлайл подошёл к окну. Вольтерра спала, раскинувшись на скале чёрным, бесформенным пятном. В коридоре послышались шаги. Мерные, неторопливые. Карлайл напрягся, но шаги стихли, не дойдя до его двери. Ночной дозор. Или просто слуга. Или очередной посланник Аро, проверяющий, спит ли его ценный экспонат. Карлайл вернулся к столу и снова сел. Свеча догорала, пламя металось, готовое вот-вот погаснуть. Он смотрел на него и думал о том, что Аврора — как эта свеча. Её жизнь, такая хрупкая и короткая, угасает на глазах. И если он не найдёт способ помочь ей, если не докопается до правды, если не рискнёт спуститься туда, куда никто не спускается, она просто погаснет. Как эта свеча. Как тысячи других, чьи имена давно стёрты из памяти. Он не мог этого допустить. Он встал и подошёл к двери. Прислушался. Тишина. Тогда он осторожно приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Пусто. Только факелы горели ровным, немигающим светом, отбрасывая длинные тени. Карлайл бесшумно скользнул в коридор и направился в противоположную сторону. Туда, где, по его расчётам, должен был находиться спуск в нижние уровни. Он шёл медленно, осторожно, каждый мускул его тела был напряжён, каждый нерв — натянут до предела. Он знал, что рискует всем. Но он также знал, что не сможет жить с собой, если не попытается. Коридор привёл его к массивной железной двери, какой он ещё не видел в замке. Она была грубой, без украшений, вся в ржавчине и копоти. За ней, судя по холоду, тянувшему из-под неё, были не жилые покои. Карлайл протянул руку к двери, но в тот же миг за его спиной раздался тихий, почти неслышный шорох. Он обернулся. В тени, у стены, стоял Алессандро. Он не двигался, не произносил ни слова. Просто стоял и смотрел на Карлайла своими холодными, ничего не выражающими глазами. Карлайл замер. Он понял, что пойман. Не стражей, не Аро — самим фактом своего присутствия здесь, у запретной двери. Алессандро не сделал ни шагу, не поднял тревоги. Он просто стоял и смотрел. И в этом молчании было больше угрозы, чем в любом крике. Прошла минута. Две. Алессандро не шевелился. Карлайл понял: ему дают шанс уйти. Уйти и сделать вид, что ничего не было. Предупреждение. Или насмешка. Или просто проверка — насколько далеко он готов зайти. Карлайл медленно, не сводя глаз с вампира, сделал шаг назад от двери. Потом ещё один. Алессандро не двинулся с места. Тогда Карлайл развернулся и пошёл прочь, так же бесшумно, как и пришёл. Он чувствовал спиной взгляд, прожигающий его до самых костей, но не обернулся. Он вернулся в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Только тогда он позволил себе выдохнуть. Его план провалился. Но он понял главное: за ним следят. И путь вниз охраняется. Значит, нужно искать другой путь. Не через дверь. А через тех, кто знает, что за ней. Тех, кто был до него.