Глава 25. Наши маленькие слабости. 1 часть.

В покоях Аро царил полумрак. Тяжёлые портьеры цвета запёкшейся крови, расшитые потускневшим золотом, были не просто задёрнуты — они словно навсегда отделяли это пространство от суетного мира, от жалких попыток дня пробиться внутрь. Воздух здесь стоял плотный, насыщенный — им можно было дышать как ингаляцией: сандал, мирра, увядающие розы и тот неуловимый, терпкий аромат, что веками оставлен после себя только властью и только одной женщиной — Сульпицией. На широком ложе под балдахином из тёмного шёлка, расшитого серебряной нитью, покоились двое. Аро лежал на боку, подперев голову рукой, и его длинные, бледные пальцы, способные одним прикосновением прочитать судьбу, сейчас медленно, почти ритуально перебирали волосы жены. Тёмные, как безлунная ночь над древним Римом, они струились сквозь его пальцы, рассыпаясь по подушкам, расшитым тусклым речным жемчугом. В этом жесте не было ни торопливости, ни эха только что утихшей страсти — была лишь бесконечная, выверенная нежность хищника, который никого не подпускает к своему логову, кроме неё. Аро смотрел на Сульпицию так, как смотрит коллекционер на единственное подлинное сокровище, которое никогда не выставляется в общей галерее. Её лицо, совершенное в своей бледной, алебастровой красоте, было расслаблено. Глаза прикрыты длинными ресницами, отбрасывающими глубокие тени на острые скулы. На губах, тронутых призраком былой крови, играла едва заметная, сытая улыбка женщины, которую любят так, как умеют любить только бессмертные — собственнически, безраздельно и навечно. Она была прекрасна той зрелой, отточенной красотой, которая не нуждается в свете, чтобы сиять; она сама была источником этого света для него. В ней не было вызывающей, вульгарной хищности Хайди, ни застывшей, как слеза в янтаре, скорби Афинодоры. Аро наклонился и коснулся губами её виска, вдыхая тонкий, едва уловимый запах, принадлежащий только ей. Его голос, когда он заговорил, был лишён привычной театральности, того липкого, сладкого яда, которым он так любил обволакивать свои слова в тронном зале. Здесь, в их святилище, он был просто Аро. Её Аро. — Ты сегодня особенно задумчива, моя королева, — прошептал он, и его дыхание, прохладное, как горный воздух, скользнуло по её коже. — Мои мысли не могут проникнуть в твои, когда ты молчишь. Поделись. Сульпиция медленно открыла глаза. В их алой глубине, казалось, отражалось пламя одинокой свечи, догоравшей в дальнем углу комнаты, в высоком канделябре из почерневшей бронзы. Она чуть повернула голову, встречая его взгляд, и в этом движении было всё доверие, накопленное за столетия общей власти, общих интриг и общих ночей. — Я думаю о замке, Аро, — произнесла она. Голос её был низким, глубоким, текучим, как расплавленный мёд, но с едва уловимой, стальной ноткой, которая появлялась лишь тогда, когда речь шла о вещах, действительно для неё важных. — О том, что он стал слишком… мужским. Аро замер на мгновение, его пальцы перестали перебирать её волосы. Он приподнялся на локте, оперевшись подбородком на ладонь, и его рубиновые глаза, обычно скрывающие за собой бездну интриг и расчётов, сейчас смотрели на неё с полным, безраздельным вниманием. — Пиры, охота, советы, где решаются судьбы. Ты, Кай, Маркус. Стражники, вечно застывшие в коридорах статуями. Даже слуги, что мелькают в тени, — мужчины. — Она помолчала, подбирая слова. — Везде, куда ни глянь, мужские лица, мужские голоса, мужские запахи. Воздух спёрт от тестостерона и амбиций. — Она повела плечом, и тонкая простыня из индийского шёлка соскользнула, обнажая безупречную линию ключицы и плеча. — А мы? Женщины этого замка… мы как драгоценные статуи в нишах. На нас смотрят, нами гордятся, нас оберегают. Но мы не собираемся вместе просто так. Без причины. Без вас. Аро молчал, впитывая каждое её слово, каждую интонацию. В его молчании не было ни сопротивления, ни даже удивления. Был лишь острый интерес и желание услышать то, что она не договаривает. — Мы существуем по отдельности, — продолжила Сульпиция, и в её голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая грусть, от которой у Аро внутри что-то привычно сжалось. — Хайди всегда в движении, она приносит нам… пищу, но сама вечно на охоте. Афинодора заперта рядом с Каем, как принцесса в башне. Джейн — она вообще застывший ребёнок, который видит только боль и приказы, и не знает, что ещё можно видеть. А эта девочка, Аврора… она бродит по замку, как тень, привязанная к своему доктору, и боится поднять глаза. И никто из нас никогда не собирался вместе. Не говорила. Не делилась… ничем, кроме светских улыбок на твоих приёмах. Конечно, совсем недавно Джейн и Аврора вместе проводили время, но это совсем не то. Она повернулась к нему, и в её глазах он увидел то, что понимал без слов: потребность в чём-то, чего даже его безграничная власть и их общая вечность дать не могли. В простом женском единстве. В праве на слабость без свидетелей-мужчин. — Я хочу вечер, Аро. Только для нас. Для женщин. Аро выдохнул — звук, похожий на лёгкий смешок, но не насмешливый, а скорее удивлённый и восхищённый той смелостью, с которой она формулировала желания, о которых другие побоялись бы даже подумать. Он сел, придвинувшись к ней ближе, и взял её руку в свою. Поднёс к губам, целуя тонкие, прохладные пальцы, унизанные тяжёлыми перстнями с камнями, которые помнили ещё Калигулу. — Моя мудрая, моя прекрасная Сульпиция, — произнёс он с той интонацией, с какой говорят только самым любимым, и только когда уверены, что их не услышит никто посторонний. — Ты хочешь сплести новые нити в нашем замке. Нити, которые будут неподвластны даже моему взгляду. Тайные, женские, сестринские, и оттого — самые прочные. Она улыбнулась уголком губ, чуть приподняв бровь. — Ты не сердишься, что я хочу что-то, что будет только моим? — Сердиться? — Он притворно нахмурился, но глаза его сияли тем особенным светом, который она умела зажигать в нём одна. — Я восхищаюсь. И ревную, — добавил он чуть тише, и в этом признании не было ни капли фальши, одна лишь обнажённая правда тысячелетней любви. — К той части тебя, которую я не могу заполнить. К той лёгкости, которая бывает у женщин, когда они предоставлены сами себе. К тем словам, что ты скажешь им и не скажешь мне. Он привлёк её к себе, и она позволила, прильнув к его груди. — Устрой свой вечер, моя королева, — прошептал он ей в макушку, вдыхая запах её волос. — В старых купальнях, в нижних сводах. Там вода тёплая от термальных ключей. Возьми всё, что пожелаешь. Лучшие «вина» из моих подвалов, — он сделал паузу, и его голос стал чуть игривее, хотя в глазах застыла серьёзность, — ту самую кровь девственниц. Сульпиция подняла голову, заглянув ему в глаза. — Даже Хайди? Аро рассмеялся тихо, беззвучно, одними уголками губ. — Особенно Хайди. Но проследи, чтобы она не превратила купальню в оргию, достойную времён упадка Рима. Я знаю её вкусы, и они шире, чем у некоторых императоров. — За этим я и буду там, — усмехнулась Сульпиция, и в её усмешке скользнуло нечто хищное, материнское и снисходительное одновременно. — Чтобы сохранить достоинство твоего дома. — Нашего дома, — поправил он, целуя её в лоб. — Нашей империи. Вскоре Сульпиция покинула свои покои, когда Аро ещё нежился в постели. Маленькая слабость, которую он позволял себе раз в сто лет — притворяться, что тело ещё может чувствовать тепло так, как чувствовало когда-то. Она прошла в свой личный кабинет, маленькую комнату, примыкавшую к спальне, где хранились не свитки с законами и не досье на вампиров Европы, а её личные сокровища: старинное этрусское зеркало в потемневшей бронзовой раме, шкатулки с украшениями, которые она носила ещё при жизни, пара книг, написанных от руки давно умершими поэтами, и засушенный цветок граната, подаренный Аро в их первую ночь. Она села за небольшой столик из тёмного дерева, инкрустированный перламутром и слоновой костью. Она обмакнула гусиное перо в чернильницу из горного хрусталя и вывела несколько строк изящным, чётким почерком. Письмо Хайди было коротким, без лишних любезностей, которые были ни к чему между женщинами, понимающими друг друга с полувзгляда: «Хайди. Сегодня, с наступлением темноты, я жду тебя в старых купальнях. Приходи одна. Это не приказ твоего короля. Это приглашение твоей королевы. Возьми с собой ту лёгкость, которую ты так искусно прячешь за своей маской охотницы. И, ради всего святого, оставь свою хищность у входа. Здесь она не понадобится. Сульпиция». Она запечатала письмо каплей алого сургуча, прижав тяжёлым перстнем с печаткой — вензелем Вольтури, но в женском, более изящном варианте. Отложила в сторону. Взяла следующий лист. Второе письмо потребовало больше слов. К Афинодоре нужен был иной подход — не кнут и не пряник. «Афинодора. Я знаю, что ты редко покидаешь свои покои. Я знаю, что муж — твой вечный и единственный спутник. Я не прошу тебя забыть о нём хотя бы на миг. Но сегодня я прошу тебя прийти в старые купальни. Ненадолго. Там тепло, и вода пахнет травами, которые росли на твоей родине. Ты можешь просто сидеть и молчать, если захочешь. Можешь смотреть на свечи и вспоминать Элладу. Но тебе не обязательно быть одной в этих воспоминаниях. Твоя Сульпиция». Третье письмо было адресовано Джейн. Сульпиция задумалась на мгновение дольше, подбирая слова, способные пробить броню, которую девочка носила на себе, как вторую кожу. К детям, даже бессмертным, застывшим в вечном двенадцатилетии, нужен был особый ключ. «Джейн. Сегодня вечером в старых купальнях соберутся женщины этого дома. Я буду рада видеть тебя среди нас. Ты не обязана участвовать в разговорах, не обязана улыбаться и делать вид, что тебе весело. Ты можешь просто сидеть в тёплой воде и молчать. Но тебе, возможно, будет полезно увидеть, что здесь, в замке, существуют и другие способы проводить время, кроме допросов и ожидания приказов. Приходи. Если захочешь, можешь взять с собой Алека, но в купальню он войти не сможет. Пусть ждёт в сухой комнате, там есть кровь и книги. Сульпиция». С последним письмом, для Лючии, она решила поступить иначе. Взяв лист, она написала всего несколько слов, но вложила в них всю свою власть и всё своё понимание замковой иерархии: «Лючия. Сегодня вечером ты приведёшь Аврору в старые купальни. Помоги ей одеться подобающе — не как служанке и не как пленнице, а как гостье. Пусть на ней будет что-то лёгкое, что не скрывает, но и не обнажает. Ты останешься с ней, пока она будет в воде. Ты — её человеческая опора в этом замке. Будь ею и сегодня. Я жду вас обеих. Сульпиция». Она позвонила в маленький серебряный колокольчик, стоявший на столе. Почти мгновенно в дверях материализовался один из слуг-людей, беззвучный, почти бесплотный в своей серой ливрее, с потупленным взором. — Это доставить лично в руки, — сказала Сульпиция, протягивая ему три конверта. — Хайди, Афинодоре, Джейн. Никому больше. Если кто-то спросит — ты ничего не знаешь и ничего не несёшь. Слуга поклонился так низко, что его лоб почти коснулся коленей, и исчез так же бесшумно, как появился, растворившись в каменных коридорах. Сульпиция взяла последнее письмо, предназначенное Лючии, и, не доверяя его слугам, отправилась к покоям Авроры сама.

*****

Карлайл сидел в кресле у стены, наблюдая за спящей Авророй. Её дыхание было ровным, глубоким, щёки порозовели после ночного отдыха — той редкой роскоши, которую позволяла ей больная грудь. Приступ, напугавший их обоих два дня назад, отступил, оставив после себя лишь привычную слабость и тёмные круги под глазами. Он уже начал мысленно перебирать новые травы для укрепления её сердца, когда лёгкий, почти невесомый стук в дверь заставил его напрячься. В замке такие стуки редко предвещали добро. Он открыл. На пороге стояла Сульпиция без свиты. Её тёмное платье из тяжёлого генуэзского бархата струилось при каждом, даже самом незначительном, движении, а лицо было спокойным и непроницаемым, как маска античной богини, сошедшая с постамента. — Доктор Каллен, — произнесла она ровно, без тени улыбки или угрозы, но и без того ледяного высокомерия, с которым она обычно общалась с посторонними. — Мне нужно поговорить с Авророй. Это не займёт много времени и не причинит ей вреда. Можете присутствовать. Карлайл на мгновение замер, но отступил в сторону, пропуская её. Внутри него всё сжалось в тугой комок тревоги, выработанной за столетия выживания среди хищников. Визит самой жены Аро, да ещё и в такой час, не сулил ничего хорошего по умолчанию. Но он заставил себя сохранять внешнее спокойствие, эту маску, за которой прятал страх за девочку. Сульпиция вошла, и её взгляд на мгновение скользнул по скромной, почти спартанской обстановке комнаты, которую Карлайл превратил в уютное гнёздышко. Задержался на отметках роста, выцарапанных на косяке двери, на аккуратно сложенных книгах по медицине и ботанике, на детском рисунке, который Аврора поспешно спрятала под тяжёлым медицинским трактатом, когда они вошли. Потом она посмотрела на девочку. Аврора уже проснулась и сидела на кровати, подобрав под себя ноги, насторожённо глядя на нежданную гостью большими, как у лани, глазами. Она инстинктивно вцепилась пальцами в край одеяла, но взгляда не отвела. В этой девочке была какая-то внутренняя струна, которая не позволяла ей сломаться окончательно, и Сульпиция это заметила. — Я ненадолго, — сказала Сульпиция, садясь на краешек стула, который Карлайл поспешно и с плохо скрываемым напряжением придвинул. Она сделала это с такой естественной грацией, будто сидеть в этой убогой, по меркам замка, комнате было для неё каждодневным ритуалом. — Это приглашение, Аврора. Не приказ моего мужа. Просто приглашение. Аврора сглотнула. Карлайл стоял за спиной Сульпиции. — Какое? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, и это ей почти удалось. — Сегодня вечером мы, женщины этого замка, соберёмся в старых купальнях. — Сульпиция говорила спокойно, без нажима, словно обсуждала погоду. — Будем говорить, пить кровь, чай или же соки, как для вас. И просто дышать друг другом, не оглядываясь на мужчин. Ты придёшь? Аврора растерялась. Она перевела взгляд на Карлайла. Тот стоял неподвижно, как изваяние, но в его золотых, тёплых глазах читалась сложная гамма чувств: острая тревога, сомнение, граничащее с ужасом, но и… странное, нелогичное понимание. Он слегка, едва заметно кивнул — дай ей шанс решить самой. — Я… можно? — прошептала Аврора, снова глядя на Сульпицию. В её голосе прозвучало то, чего Сульпиция не ожидала услышать — не страх, а робкая, почти детская надежда. — Лючия поможет тебе одеться и будет рядом, — кивнула та. — Мы не кусаемся. По крайней мере, не сегодня. — Уголки её губ дрогнули в едва уловимой, но не злой улыбке. — И, Аврора… там тепло. Ты замёрзла здесь, в этой башне. Тепло тебе нужно. Оно лечит не хуже трав твоего доктора. Аврора не знала, что ответить. Страх, недоверие, привычка к замковому холоду и постоянная, въевшаяся под кожу настороженность боролись в ней с жгучим, почти болезненным любопытством и тоской по чему-то, чего она была лишена с тех пор, как умерла мать и началась эта жизнь. Её пригласили. Сама жена Аро, самая могущественная женщина в этом каменном мешке, пришла к ней, в её каморку, и пригласила. Не как экспонат, не как проблему, не как жалкого человечка, а как… равную? Почти равную. Как женщину. — Я… приду, — выдохнула она, и это слово вырвалось прежде, чем она успела его испугаться. Сульпиция поднялась, плавно, без единого резкого движения, от которого затрещала бы старая мебель. — Лючия зайдёт за тобой, когда стемнеет, — сказала она, уже направляясь к двери. — Отдыхай. Ты ещё слаба, но вода и… общество… пойдут тебе на пользу больше, чем одиночество. Она вышла так же бесшумно, как вошла. Дверь закрылась, поглотив последний отсвет её бархатного платья. Карлайл и Аврора остались одни. Девочка смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых плескалась буря. — Карлайл… — начала она, и голос её сорвался. — Я слышал, — тихо ответил он, подходя ближе. Он сел на край её кровати, взял её холодную, тонкую руку в свою — прохладную, но живую по сравнению с вампирской. — Ты хочешь пойти? — Я… не знаю. Они… она… — Аврора замолчала, пытаясь собраться с мыслями, которые разбегались, как мыши. — Она была добра. Не притворно, я чувствую ложь. Просто… по-настоящему. Как Берта в таверне, только… по-другому. Как королева, которая помнит, что была такой же девочкой. — Она мудра, — сказал Карлайл, и в его голосе прозвучала нотка, которую Аврора не могла идентифицировать — то ли уважение, то ли горечь. — Она прожила тысячелетия и видела то, чего не видим мы. Возможно, она права. Тебе нужно не только моё общество и стены этой комнаты. Тебе нужно знать, что ты — часть чего-то, даже здесь. Особенно здесь. — Ты отпускаешь меня? — Я не могу тебя запереть, Аврора. И не хочу. — Он сжал её пальцы. Это была не ложь, это была правда, от которой у него самого щемило в груди. — Но ты будешь осторожна? Лючия будет с тобой, я ей доверяю. Если почувствуешь себя плохо или страшно — уйдёшь сразу. Не думая о приличиях. Договорились? Она кивнула, и в её глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то, кроме привычной усталости и тлеющего страха. Что-то живое, тёплое, почти забытое. Предвкушение.

*****

Хайди получила письмо, когда лежала в своей комнате, раскинувшись на огромной кровати под балдахином из полупрозрачного шифона, лениво перелистывая альбом с гравюрами, изображающими античные вакханалии и сцены из «Метаморфоз» Овидия. Она прочла его один раз, потом второй, и на её ярко-алых, вечно влажных губах расцвела медленная, хищная, но на удивление искренняя улыбка. — Сульпиция, Сульпиция, — прошептала она, сворачивая пергамент и проводя по нему длинным, идеально заточенным ногтем. — Что ты задумала, старая лиса? Она поднялась с постели и подошла к огромному, в человеческий рост, зеркалу в тяжёлой золочёной раме, помнящей ещё римских пап эпохи Возрождения. Критически оглядела себя, склонив голову набок. Ей не нужно было готовиться — её красота была совершенна в любой момент, в любом ракурсе, при любом освещении. Это был её главный дар, её оружие и её проклятие. Но сегодня, впервые за долгое время, она решила добавить к этому совершенству что-то… особенное. Не для охоты, не для соблазнения, а просто так. Для себя и для женщин. Она выбрала пеньюар из тончайшего венецианского шёлка цвета слоновой кости, почти прозрачного, расшитый по краю мельчайшим жемчугом. Ткань, которую она когда-то выменяла у купца из Леванта на одну ночь его жизни и роскошь, о которой он даже мечтать не смел (купцу, впрочем, напоминать об этой сделке уже не стоило — он давно покоился на дне Босфора, кормя рыб). Шёлк струился, обрисовывая каждый изгиб её совершенного тела, делая её похожей на ожившую статую Праксителя. Хайди осталась довольна. Поверх она накинула тяжёлый, парчовый халат, шитый золотом, который скрывал всё великолепие, чтобы потом, в нужный момент, эффектно, как театральный занавес, его сбросить. Она вышла из комнаты с предвкушением, которого не испытывала уже много лет. Женский вечер. Без мужчин, без иерархии, без необходимости играть роль безжалостной вербовщицы или бездумной хищницы. Это могло быть… забавно. Или даже больше, чем забавно. Афинодора получила письмо от слуги в своей личной гостиной, примыкавшей к покоям, которые она делила с Каем. Сам Кай был в отъезде, сопровождая одного из младших стражей в короткой вылазке за пределы Вольтерры, и Афинодора, вопреки обыкновению, не ощущала облегчения. Только глухую, привычную пустоту. Она сидела у высокого стрельчатого окна, глядя, как закатное солнце медленно умирает за холмами Тосканы, и её прекрасное, скорбное лицо было неподвижно, как мраморная маска. Внутри неё, под слоями вековой тоски и отрешённости, жила лишь одна тёплая искра — воспоминание о чём-то, что она потеряла так давно, что уже не могла различить ни лиц, ни голосов, только смутное ощущение цвета и запаха. Она прочла письмо. Простые, тёплые слова Сульпиции заставили что-то дрогнуть в её окаменевшей душе, где-то глубоко, в тех слоях, куда даже Кай не имел доступа. «Тебе не обязательно быть одной в этих воспоминаниях». Она почти забыла, каково это — не быть одной. Даже рядом с Каем, с его суровой, но преданной, как у пса, любовью, она чувствовала себя отрезанной от мира, законсервированной в своём горе. А Сульпиция… Сульпиция была другой. Она умела говорить без слов. Понимать без объяснений. И, что важнее, она умела молчать, когда слова не нужны. Афинодора медленно поднялась и подошла к своему гардеробу — огромному резному шкафу из тёмного дуба. Её одежда всегда была строгой, тёмной, почти траурной, лишённой украшений. Но сегодня она, поколебавшись, выбрала пеньюар глубокого, насыщенного синего цвета — цвета вечернего неба над Эгейским морем, которое она помнила с детства, с той жизни, которая сейчас казалась сном. Простой покрой, ни кружев, ни вышивки, но ткань была тяжёлой, струящейся, и на ней, бледной и тонкой, как увядшая лилия, он сидел как влитой. Она не стала надевать ничего поверх. Ей нечего было скрывать. И не перед кем. Джейн получила письмо, когда сидела в своей комнате, глядя, как Алек делает очередные наброски в новом блокноте углём — бесконечные лица людей, которых они видели на допросах, искажённые болью и страхом. Она прочла послание Сульпиции, и на её кукольном, не по-детски взрослом лице не отразилось ровным счётом ничего. Ни удивления, ни радости, ни привычного презрения. Пустота. — Сульпиция зовёт меня в купальни, — сказала она брату ровным, механическим голосом, каким докладывала о выполнении приказа. Алек поднял на неё свои пустые, красные, как кровь, глаза, в которых иногда, очень редко, мелькало что-то, похожее на человеческое тепло — только для неё. — Ты пойдёшь? Джейн долго молчала, глядя на письмо, на изящный, твёрдый почерк женщины, которую она привыкла видеть лишь величественной тенью на троне рядом с Аро. Потом, медленно, словно пробуя это решение на вкус, кивнула. — Да. Интересно, что это такое — быть приглашённой, а не призванной. Я не помню. Она встала и, не глядя, сняла своё платье, под которым оказалась простая, но изящная сорочка из тонкого батиста, которую носила под одеждой. Алек, не спрашивая, молча достал из её сундука лёгкий шёлковый халат, расшитый мелкими цветами — подарок Хайди на какое-то давнее, забытое торжество, который Джейн ни разу не надевала. — Надень это, — сказал он, протягивая халат. — Если уж идти, то… как они. Как женщины. Джейн взяла халат, помедлила, чувствуя непривычную, скользкую ткань кончиками пальцев, потом накинула его поверх сорочки. Ткань была приятной, непривычно лёгкой после тяжёлого бархата и парчи. Она подошла к тёмному, холодному стеклу окна, заменявшему ей зеркало, и всмотрелась в отражение. Оттуда на неё смотрела незнакомка — девочка с глазами, полными усталости, в нелепом, слишком взрослом, слишком ярком халате. Отражение было… почти человеческим. — Ты пойдёшь со мной? — спросила она, не оборачиваясь. — До дверей купальни, — кивнул Алек, откладывая уголь. — Сульпиция написала, что я могу ждать в сухой комнате. Я буду рядом. Джейн не сказала «спасибо». Она просто взяла его за руку, и они вышли вместе, как делали это тысячу раз, выходя на допросы. Но сегодня в этом жесте было что-то другое. И Алек сжал её пальцы чуть крепче, чем обычно.

*****

Вечер опустился на Вольтерру быстро, как всегда в это время года, когда солнце, словно уставшее от тысячи лет наблюдения за человеческими страстями, ныряет за холмы без всякого сожаления. Тьма поползла из ущелий и подвалов, заполняя узкие средневековые улочки, карабкаясь по замшелым стенам и заливая дворцы, точно чернила, пролитые на пергамент. В коридорах замка зажгли факелы, и их неровный, маслянистый свет заставил тени плясать на каменных стенах дикую сарабанду, превращая знакомые с детства переходы в причудливый, пугающий лабиринт, где каждый угол таил угрозу или обещание. Лючия пришла ровно в тот час, который был оговорён с Сульпицией — ни минутой раньше, ни минутой позже. Она всегда была точна, как сама смерть, которой служила верой и правдой вот уже несколько столетий. В руках она несла свёрток из мягкой, тонкой ткани, пахнущей лавандой и ещё чем-то неуловимо старым, как те травы, что собирали в монастырских садах. — Синьора Сульпиция велела, чтобы ты была в этом, — сказала она, разворачивая свёрток на аккуратно застеленной кровати Авроры. В нём оказалась длинная сорочка из самого тонкого льна, какой Аврора никогда в жизни не видела и даже не могла вообразить. Она была кремового цвета, с изысканной вышивкой по вороту и рукавам — мелкими, едва заметными цветами граната, выполненными шёлковыми нитями, которые, казалось, светились в полумраке комнаты собственным внутренним светом. — Это… мне? — Аврора коснулась ткани кончиками пальцев, и та скользнула под ними, прохладная и невесомая, как вода в горном ручье. Ничего подобного она не носила никогда в жизни — только грубое сукно и дешёвый хлопок, который могла себе позволить сирота. — Для купальни, — кивнула Лючия, и в её голосе не было и тени объяснения или извинения — только простая констатация факта. — Синьора сказала, что в воде ты будешь в этом. А поверх мы накинем тёплый шерстяной плащ, чтобы идти по коридорам. Там сыро, стены ледяные даже летом. Ты не должна замёрзнуть. Лючия помогла ей одеться, и её узловатые, сильные руки, способные свернуть шею взрослому мужчине, двигались с удивительной нежностью, поправляя кружева и расправляя складки. Сорочка была великовата для худенькой фигурки Авроры, но Лючия ловко подвязала её тонким шёлковым пояском, расшитым бисером, и ткань легла почти идеально, мягкими волнами ниспадая к щиколоткам. Аврора посмотрела на себя в маленькое, мутное зеркало, стоявшее в углу комнаты — единственное зеркало, которое Карлайл смог для неё раздобыть. Оттуда на неё смотрела незнакомка. Не та испуганная девочка с впалыми щеками и затравленным взглядом, которую она привыкла видеть по утрам. Бледная, да, с синевой под глазами, но в этом невесомом одеянии, делающем её похожей на призрак или на одну из тех античных нимф, что украшали фрески в покоях Аро, она казалась почти красивой. Почти настоящей. Почти своей в этом мире мрамора и вечности. — Красиво, — просто сказала Лючия, и в этом коротком слове не было лести или желания утешить. Только правда, увиденная глазами женщины, прожившей достаточно долго, чтобы отличать истинную красоту от мишуры. — Пойдём. Уже пора. Дорога неблизкая, идти нужно через нижние своды, там легко заблудиться, если не знаешь пути. Они вышли. Коридоры встретили их привычным замковым холодом и гулкой, давящей тишиной, которую нарушал только треск факелов и далёкие, едва слышные шаги стражи где-то в других крылах. Но Аврора чувствовала себя иначе, чем обычно. Тонкая ткань сорочки под грубым шерстяным плащом создавала странное, противоречивое ощущение — она была одновременно и уязвимой, почти обнажённой, и защищённой какой-то неведомой, тайной бронёй. Лючия вела её уверенно, без колебаний, спускаясь по бесконечным винтовым лестницам всё ниже и ниже. Здесь не было мраморных плит и изящной резьбы — только скала, грубо обтёсанная тысячу, а может, и две тысячи лет назад, хранящая следы инструментов этрусских мастеров. Воздух неуловимо менялся — становился теплее, влажнее, тяжелее, пахло каменной пылью, подземными водами, сыростью и чем-то ещё, пряным и чуждым, чем пахнут только глубокие пещеры, куда не ступала нога человека веками. Наконец они остановились перед тяжёлой дубовой дверью, окованной почерневшим, покрытым благородной патиной железом. Дверь была старше всего, что Аврора видела в этом замке — старше тронного зала, старше покоев Аро, старше, возможно, самого города. Лючия толкнула её, даже не прилагая видимых усилий, и тяжёлые створки отворились бесшумно, пропуская их в иной мир. Вход в купальни находился в небольшой сухой комнате, вырубленной прямо в скале. Здесь стояли низкие скамьи, обитые тиснёной кожей, на стенах висели тяжёлые гобелены, изображающие сцены охоты и мифологические сюжеты, а в углу, в большой каменной нише, уютно потрескивал настоящий огонь — камин, дрова для которого, видимо, спускали сюда по специальному ходу. Тепло от огня смешивалось с поднимающимся откуда-то снизу паром, создавая удивительный, почти тропический микроклимат. Алек уже был здесь. Он сидел на одной из скамей, сжимая в руках книгу, но не читая её, а просто глядя на огонь пустыми, ничего не выражающими глазами. При появлении сестры он поднял голову и коротко кивнул. — Я буду здесь, — сказал он тихо, и в его голосе не было вопроса. — Если что-то пойдёт не так — я услышу. Джейн, стоявшая рядом с ним, на мгновение замерла. На ней был тот самый шёлковый халат, расшитый цветами, накинутый поверх простой сорочки. Она выглядела… неуместно. Как кукла, которую нарядили в чужую, слишком красивую одежду и поставили не в тот шкаф. Но в её глазах, когда она смотрела на дверь, за которой скрылись Лючия и Аврора, мелькнуло что-то, похожее на любопытство. Или надежду. Алек заметил это и ничего не сказал. За сухой комнатой открывался проход, вырубленный в скале, который вёл вниз, к самому сердцу купален. Лючия пропустила Аврору вперёд, и та сделала несколько шагов по гладким, отполированным бесчисленными ногами каменным ступеням, прежде чем зал раскрылся перед ней во всей своей первозданной, пугающей и завораживающей красоте. Аврора вошла в главный зал и замерла на пороге, забыв, как дышать. Воздух здесь был тёплым и влажным, как в летнюю ночь после грозы, стоял запах трав и сырости. Высокие, уходящие в темноту готические своды, сложенные из грубого камня, поднимались над головой, теряясь в полумраке, где клубились и переплетались тени, не рассеиваемые даже сотнями свечей. Свечи были повсюду. Они стояли в тяжёлых бронзовых канделябрах, похожих на застывшие деревья, возвышающихся на каменных выступах вдоль стен. Они мерцали в маленьких, изящных подсвечниках на низких столиках, расставленных по углам. Они плавали в плоских, как лепестки лотоса, медных чашах на поверхности тёмной, почти чёрной воды большого бассейна, занимавшего центр зала. Вода была неподвижной и тёмной, как чёрное стекло, но от неё поднимался лёгкий, призрачный пар, и в этом пару, подсвеченном снизу сотнями огней, отражались каменные своды, создавая иллюзию, что зал уходит в бесконечность и вверх, и вниз, и нет ему ни дна, ни потолка, только бесконечное, мерцающее пространство. Запах трав — розмарина, лаванды, шалфея, тимьяна — смешивался с тонким ароматом розовой воды и ещё чего-то сладкого, дурманящего, от чего слегка кружилась голова, делая воздух почти осязаемым, плотным, как сироп. Вдоль стен, на невысоких каменных возвышениях, стояли низкие ложа, покрытые тяжёлым, струящимся бархатом и мягкими шелками. Тёмно-вишнёвый, изумрудный, цвета старого золота, глубокий индиго — тяжёлые ткани спадали до самого каменного пола, скрывая его холодную поверхность, создавая островки уюта и роскоши среди первозданного камня. Рядом с каждым ложем — небольшой столик из тёмного орехового дерева, инкрустированный перламутром и слоновой костью, на котором уже стояли серебряные кувшины с длинными, лебедиными горлышками, тонкие, как лепестки, бокалы из венецианского стекла, резные шкатулки из сандалового дерева. На одном из столиков Аврора заметила стопку мягких, пушистых льняных полотенец, источающих тонкий аромат лаванды. — Проходи, не бойся, — раздался низкий голос Сульпиции. Она стояла у дальнего края бассейна, уже без верхней одежды, в одном пеньюаре цвета старого, выдержанного вина. Глубокое декольте открывало безупречную линию плеч и начало высокой, красивой груди, которую время не посмело тронуть. Она выглядела величественно, как античная статуя.