Глава 26. Наши маленькие слабости. 2 часть.

Вода приняла Аврору в свои объятия. Не ласково, а собственнически. На одно короткое, острое мгновение ей показалось, что она растворилась в этом тепле, потеряла границы собственного тела, смешалась с водой, светом, запахами. Голова оставалась над поверхностью, пар щекотал ноздри, затуманивал взгляд. — Садись. Голос Афинодоры донёсся откуда-то сбоку. Тихий, певучий, с интонацией древнего греческого, которую она так и не смогла забыть. Или не захотела. — Здесь есть каменная скамья под водой. Этруски вырубили. Очень удобно. Садись, не бойся, не утонешь. Аврора опустилась, нащупав ногами гладкую, тёплую скамью. Вода сомкнулась вокруг плеч, поднялась почти до подбородка. Она закрыла глаза. Наслаждение было первобытным, почти пугающим — будто она вернулась в утробу. Хайди вошла с другой стороны бассейна. Грациозно, почти без брызг — не шла, а скользила. Пеньюар из слоновой кости намок мгновенно, прилип к телу, стал прозрачным. Каждая линия, каждая выпуклость проступили с непристойной откровенностью. Аврора смотрела, заворожённая, не в силах отвести взгляд. В этом не было стыда. Была дикая, опасная, пугающая и манящая красота. Хайди остановилась в нескольких шагах, зачерпнула воду ладонью, полила себе плечи. Капли стекали по ключицам, по груди, скрытой и одновременно явленной мокрым шёлком. — Нравится? — спросила она. Аврора кивнула. Хайди усмехнулась краешком губ, но не насмешливо, а с удовлетворением женщины, знающей себе цену. — Ты ещё не видела сухую комнату, — сказала она, откидывая назад мокрые волосы. Тяжёлые, тёмные пряди упали на спину. — Там тебя ждёт настоящий пир. Для тебя и Лючии. Персики, инжир, виноград, мёд. И тот чай, который ты любишь, с мятой и мелиссой. Сульпиция всё разузнала. Она умеет быть… внимательной. А мы… — Она кивнула в сторону Сульпиции и Афинодоры, — мы будем пить другое. Но с не меньшим удовольствием. Джейн всё ещё стояла на краю бассейна в своей нелепой одежде. Сбросила халат резко, словно крадущийся вор. Под ним оказалась простая сорочка из тонкого батиста, длинная, до колен. Она быстро, почти сердито, спустилась по ступеням и погрузилась в воду по самые плечи, стараясь держаться у самого края, там, где тень от колонны падала на воду. Аврора, наблюдая за ней краем глаза, заметила, как почти сразу расслабились её плечи. Исчезла привычная, въевшаяся в спину напряжённость, с которой она всегда ходила по замку. Тепло делало своё дело. Проникало в самые закостенелые души. Сульпиция вошла в воду без единого всплеска, опустилась на каменную скамью рядом с Афинодорой. Они сидели молча, бок о бок, глядя на игру свечей в тёмной воде. В этом молчании было столько же общения, сколько в любом самом длинном разговоре. Язык, понятный только женщинам, прожившим достаточно долго, чтобы ценить тишину больше слов. Хайди подплыла к Джейн. Легонько, почти игриво, плеснула в неё водой. Брызги, сверкнув в свете свечей, упали на бледное лицо девочки. — Эй, маленькая палачиха, — сказала она беззлобно, почти ласково. — Расслабься. Здесь не тронный зал. Никто не заставит тебя никого пытать. Не надо жечь взглядом воду. Она этого не оценит. Джейн дёрнулась, словно от удара. А потом странным, неуловимым движением чуть заметно улыбнулась. Не губами — они остались сжаты в тонкую линию, а глазами. На одно короткое мгновение в их тёмной глубине мелькнуло что-то живое, почти детское. Давно похороненное под слоями боли и приказов. — Я знаю, — ответила она. Голос её, обычно резкий и холодный, звучал глухо, почти растерянно. — Просто… непривычно. Я не помню, когда в последний раз… просто сидела в воде. Кажется, никогда. — Привыкай, — посоветовала Хайди. Откинулась на воде, начала медленно, по кругу, двигать руками, создавая лёгкие волны. — Такие вечера, может, и не часто, но они будут. Я чувствую. Сульпиция что-то задумала. А когда Сульпиция что-то задумывает, это обычно стоит того, чтобы в этом участвовать. Сульпиция повернула голову. В свете свечей её лицо казалось высеченным из гипса. — Ничего я не задумала, — сказала она спокойно. Без защиты, без оправдания. — Просто захотелось. Захотелось побыть с вами. Увидеть вас не на троне, не в коридорах, не на охоте. Просто… увидеть. Это разрешается даже бессмертным. Иногда мы забываем, что нам разрешено просто хотеть. Слова повисли в тёплом, влажном воздухе. Каждая из женщин, сидящих в воде, почувствовала, как что-то внутри неё согласно кивнуло. Даже Аврора, самая чужая и самая уязвимая здесь, поняла это. Поняла всем своим больным, усталым, но всё ещё живым сердцем. Хайди первой нарушила молчание. — Знаешь, маленькая буря, — обратилась она к Авроре, но так, чтобы слышали все. — Я иногда завидую вам, смертным. Вам дано так мало времени, что вы вынуждены проживать каждое мгновение с такой остротой, с какой мы уже не способны. Страх, боль, радость, любовь — всё у вас в десять раз ярче. А мы… — Она провела рукой по воде, создавая лёгкую рябь, искажающую отражения свечей. — Мы обречены на вечное «достаточно». Достаточно красивы, достаточно сильны, достаточно умны. Но никогда не бываем слишком. Слишком счастливы, слишком живы, слишком настоящие. — Ты говоришь так, будто это проклятие, а не дар, — тихо отозвалась Афинодора, не открывая глаз. — Дар быть вечной, неуязвимой, неподвластной времени и болезням. — А разве нет? — Хайди резко повернулась к ней. — Что мы имеем за свои тысячелетия? Власть? Да. Сокровища? Горы. Но где та искра, ради которой мы всё это начинали? Я помню свой первый год после обращения. Каждая капля крови была откровением, каждый рассвет, который я могла встретить без страха сгореть, чудом. А теперь? Теперь я ищу новые ощущения, новых жертв, новые игры, потому что старые приелись. Я стала коллекционером эмоций, потому что свои собственные я почти исчерпала. Сульпиция слушала молча. В её красных глазах отражались свечи, пляшущие на воде. Она знала эту боль. Сама прошла через неё столетия назад. — Ты исчерпала только то, что лежит на поверхности, Хайди, — сказала она наконец. — Глубины не исчерпать. Ни за тысячу, ни за десять тысяч лет. Но чтобы коснуться их, нужно перестать быть коллекционером. Нужно позволить себе снова стать просто женщиной. Уязвимой. Глупой. Счастливой без причины. — А ты смогла? — выдохнула Хайди. В её голосе впервые за весь вечер не было ни капли игры. Только неприкрытая, обнажённая жажда знать. Сульпиция медленно улыбнулась. Той редкой, тёплой улыбкой, которую Аро видел, может быть, раз в столетие. — Я учусь. Каждый день. Вот уже три тысячи лет. И знаешь, что я поняла? Что учиться никогда не поздно. Даже если ты думаешь, что знаешь о себе всё. Даже если ты — королева вампиров, жена самого могущественного существа в Европе, мать каждого в этом замке и дочь, пережившая родителей. Всегда есть чему учиться. Джейн подала голос. Тихий, почти неслышный. — А я не помню, каково это — быть просто девочкой. Мне было двенадцать, когда нас с Алеком обратили. Мы были детьми, простыми детьми из английской деревни. Играли в ручье, ловили лягушек, боялись темноты и злились, когда мать заставляла нас есть кашу. Она помолчала. В этом молчании было столько боли, что Аврора физически ощутила её — как холодный сквозняк среди тепла. — А потом нас пытались сжечь и всё кончилось. Алек чуть не ослеп, пытаясь меня защитить. А я получила дар, который превратил меня в оружие. И с тех пор я помню только боль. Свою и чужую. Они смешались так, что я уже не различаю. Вода вокруг Джейн чуть заметно всколыхнулась. То ли от её движения, то ли от энергии, которую она бессознательно излучала. Сульпиция подплыла ближе. Медленно, не делая резких движений, чтобы не спугнуть эту хрупкую, едва начавшую раскрываться душу. — Твоя боль не делает тебя монстром, Джейн. — Её голос был тихим, но твёрдым. — Она делает тебя той, кто ты есть. Но ты не обязана носить её в одиночку. Мы здесь, чтобы разделить её. Хотя бы на этот вечер. Джейн подняла на неё глаза — с алым отблеском свечей на дне зрачков. В них, впервые на памяти Авроры, не было защиты. Только растерянность и робкая, почти детская надежда. — А как это — делить боль? Я не умею. Меня учили только причинять её. — Этому нельзя научиться по приказу, — ответила Афинодора, тоже подплывая ближе. Её синий пеньюар плыл по воде, как коронационная мантия утонувшей королевы. — Этому учатся, когда позволяют себе быть слабой. Когда рядом есть те, кто не использует твою слабость против тебя. Когда ты можешь просто сидеть в тёплой воде и смотреть на свечи, и знать, что никто не потребует от тебя отчёта за эту минуту покоя. Она протянула руку и осторожно, словно прикасалась к дикому зверьку, коснулась плеча Джейн. Девочка дёрнулась — но не отстранилась. Замерла, чувствуя это прикосновение. Не ледяное, как обычно у вампиров, а тёплое от воды, почти человеческое. Аврора смотрела на них и чувствовала, как глаза начинает щипать. Она не плакала давно — с тех самых пор, когда увидела Альберту вновь, но именно тогда и поняла, что слёзы не помогают, не возвращают, не спасают. Но сейчас они подступили сами. Горячие и солёные, смешиваясь с паром и каплями воды на щеках. — У тебя мокрые глаза, — заметила Хайди. Подплыла к ней, коснулась пальцем щеки, собирая слезинку. Поднесла палец к губам, лизнула. — Солёная. И тёплая. — Она задумалась. — Я забыла вкус слёз. Своих — точно. — Это от счастья, — прошептала Аврора, и голос её дрогнул. — Странно, да? Я здесь, в замке, где меня могли убить сто раз, среди вампиров, которые пьют кровь, и мне… мне хорошо. Я не одна. Я с вами. И вы… вы не чудовища. Не только чудовища. Вы — женщины. Такие же, как я. Только… только старше и сильнее. И тоже одинокие. Сульпиция медленно кивнула. В её глазах тоже мелькнуло что-то, похожее на влагу — хотя вампиры не плачут. Или просто умеют скрывать это лучше других. — Мы все одиноки, Аврора. Это цена бессмертия — видеть, как уходят те, кого любишь, и не иметь возможности уйти за ними. Но мы можем выбирать — носить это одиночество как кандалы или превратить его в нити, которые свяжут нас с теми, кто остаётся. Сегодня мы выбираем нити. Она подняла руку над водой. Капли, стекая с её пальцев, сверкали в свете свечей, как расплавленное серебро. — За нити, — тихо сказала она. — Которые мы плетём сегодня. — За нити, — эхом отозвалась Хайди. В её голосе не было игры. — За нити, — прошептала Афинодора. Её лицо, обычно печальное, осветилось мягким светом. — За нити, — едва слышно выдохнула Джейн. Аврора не могла говорить — слёзы душили её. Она кивнула, прижимая руку к груди, туда, где неровно, но отчаянно билось её живое, человеческое сердце. Лючия, стоявшая в тени у входа, наблюдала за этой сценой с непроницаемым лицом. Но внутри неё что-то дрогнуло. Она смотрела на свою маленькую госпожу — хрупкую девочку с больным сердцем, которая умудрилась растопить лёд в душах древнейших созданий мира. И впервые за долгие годы почувствовала нечто, похожее на гордость. И на надежду. В сухой комнате Алек сидел у камина, глядя на огонь. Он не слышал разговора — стены были слишком толсты, а вода заглушала звуки. Но он чувствовал. Чувствовал, как напряжение, годами копившееся в сестре, медленно отпускает её там, за тяжёлой дубовой дверью. И в его пустых глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то, похожее на покой. Время в купальне текло незаметно. Свечи оплывали. Слуги, безмолвные и незаметные, как тени, время от времени появлялись, чтобы заменить их. Никто не считал минут и часов. Разговор то затухал, позволяя каждой побыть в тишине, то вспыхивал с новой силой, перетекая с одного на другое, как вода в бассейне. Хайди рассказывала о Венеции эпохи расцвета, о карнавалах, длившихся месяцами, о любовниках, которых она брала и бросала, не чувствуя ничего, кроме скуки. Афинодора вспоминала Древнюю Грецию, храмы и Кая, из-за которого согласилась на обращение, но из-за которого потеряла многое. Сульпиция говорила о Риме, о цезарях, которых знала лично, об интригах, которые плела, о Аро, когда просила обратить её, чтобы не видеть, как умирают её близкие. — Я думала, вечность решит всё, — сказала она, глядя на огонь свечи, плывущий в воде. — Думала, что, став бессмертной, избавлюсь от боли потерь. Но боль просто сменила форму. Теперь я теряю не родных, а эпохи. Города. Цивилизации. Я помню лица людей, которые строили Колизей. Я помню, как падал Рим. И это… это тоже тяжело. Просто по-другому. Джейн слушала. Её кукольное лицо постепенно теряло застывшее выражение. — А ты никогда не хотела просто… перестать? — спросила она вдруг. — Уйти в огонь или на солнце показаться народу? Я иногда думаю об этом. Сульпиция посмотрела на неё долгим, пронзительным взглядом. — Хотела. Много раз. В первые столетия — особенно. Но потом я поняла, что это не выход. Потому что смерть не лечит душу. Она просто обрывает нить, не давая возможности доплести узор. А узор, Джейн, всегда можно сделать красивее. Даже из самых тёмных нитей. Она протянула руку и взяла ладонь Джейн в свою. Девочка не отняла руки. — Ты сильнее, чем думаешь, — тихо сказала Сульпиция. — Ты пережила обращение в детстве. Ты носишь в себе дар, который мог бы сломать любого взрослого. Ты защищаешь брата. Ты выжила. И ты здесь, с нами. Значит, в тебе есть свет. Просто ты его прячешь, как и все мы. Аврора, слушая этот разговор, вдруг поняла одну простую вещь, от которой у неё перехватило дыхание. Эти женщины, эти могущественные создания, внушающие ужас всему вампирскому миру, здесь были точно такими же, как она. Такими же одинокими. Такими же испуганными. Такими же жаждущими простого человеческого тепла, которое им никто не мог дать — ни власть, ни кровь, ни вечность. И она, маленькая, больная девочка, сирота, пленница, могла дать им это тепло. Просто тем, что была живой. Тем, что у неё ещё билось сердце и текли слёзы, и она боялась темноты и любила персики. — Я рада, что я здесь, — сказала она вслух. Голос её не дрожал. — Я рада, что вы позвали меня. Спасибо вам. Сульпиция улыбнулась ей. Той самой тёплой улыбкой. — Это мы должны тебя благодарить, Аврора. Ты напомнила нам то, что мы забыли. Что мы ещё можем чувствовать. Что мы ещё живые. Ну, или почти живые. — Она усмехнулась собственным словам. — А теперь, думаю, пора в сухую комнату. Авроре нужно поесть, а нам — выпить за этот вечер. И за то, чтобы он повторился. Она первой поднялась из воды. Капли стекали с её совершенного тела, как с античной статуи, внезапно ожившей и вышедшей из моря. За ней последовали остальные. Аврора вышла последней. Лючия тут же накинула на неё мягкое сухое полотно, укутала, словно драгоценность. В этом жесте было столько заботы, что у Авроры снова защипало в глазах. — Не плачь, маленькая, — шепнула Лючия ей на ухо. — Ты сегодня победила. Сама не знаешь, какую битву. Аврора не поняла, но кивнула. Сухая комната встретила их уютным, обволакивающим теплом от камина, в котором весело потрескивали дрова. Мягкий свет десятка свечей в высоких подсвечниках. Здесь не было той первозданной дикой красоты, что царила в купальне, но был другой уют — рукотворный, продуманный, созданный для долгих ленивых вечеров и неторопливых бесед. Пол был устлан толстыми коврами — персидскими, бухарскими, с такими глубокими, насыщенными узорами, что ноги утопали в них, как в траве. Вдоль стен стояли низкие диваны, заваленные подушками всех мыслимых размеров и оттенков. В центре — низкий столик из тёмного орехового дерева, инкрустированный перламутром и слоновой костью. На столике для Авроры и Лючии был настоящий пир. На серебряных блюдах громоздились горы фруктов: янтарный виноград, крупный, как глаза младенцев; инжир, лопнувший от спелости, с красной сочной сердцевиной; бархатистые персики, покрытые нежнейшим пушком; гранаты, разрезанные так, чтобы видны были рубиновые зёрна; тёмные, как ночь, вишни; золотистые, пахнущие мёдом абрикосы. В хрустальных вазах на высоких ножках — засахаренные орехи, цукаты, тот самый тонкий миндальный хворост, который Аврора обожала, рассыпчатый, тающий во рту. Рядом — пузатый заварной чайник из синего с золотом фаянса, от носика которого поднимался душистый пар. Для вампирш на отдельном, чуть более высоком столике, покрытом тяжёлой парчовой скатертью, стояли изящные бокалы из тёмно-синего венецианского стекла, с витыми ножками и пузырьками воздуха, застывшими в толще стенок. И графин. Тяжёлый, гранёный, из горного хрусталя, он переливался в свете свечей всеми цветами радуги. Жидкость внутри была густой, почти неподвижной. В её глубине угадывались тёмные рубиновые оттенки — от ярко-алого до почти чёрного. — Кровь, — просто сказала Сульпиция, заметив взгляд Авроры. В её голосе не было ни вызова, ни насмешки, только констатация факта. — Из личных запасов Аро. Самая чистая, какая только бывает. Молодые девственницы с гор. Он говорит, что в ней есть вкус особенный. Она взяла графин своими длинными пальцами, унизанными тяжёлыми перстнями, и собственноручно разлила густую тёмную жидкость по бокалам. Хайди взяла свой с ленивой кошачьей грацией, поднесла к лицу, вдохнула аромат, прикрыв глаза от удовольствия. Афинодора приняла бокал обеими руками, словно священное причастие. Джейн, поколебавшись лишь мгновение, тоже протянула руку. Сульпиция подняла свой бокал. Все женщины, даже Аврора с её чашкой чая, инстинктивно замерли. — За жизнь, — сказала Сульпиция. Просто, но в этой простоте чувствовалась такая глубина, что у Авроры перехватило дыхание. — В любой её форме. В любой её длительности. За то, что мы ещё здесь. И за то, что мы есть друг у друга. — За жизнь, — эхом отозвались Хайди и Афинодора. Джейн беззвучно пошевелила губами, но бокал поднесла к губам и сделала глоток — маленький, почти детский. Аврора поднесла к губам свою чашку. Чай был горячим, травяным, с мятой, мелиссой, ромашкой и ещё чем-то неуловимо сладким. Она сделала глоток и почувствовала, как тепло разливается по телу, прогоняя остатки слабости. Хайди, отпив из своего бокала, подалась вперёд, к фруктам. Её длинные пальцы с идеальными, чуть заострёнными ногтями взяли виноградину. Она направила её к губам Авроры, и та покорно открыла рот, принимая. Аврора зажмурилась и медленно, смакуя, раздавила языком, чувствуя, как тонкая кожица лопается и сладкий сок растекается по нёбу. — Люблю смотреть, как ты ешь, — сказала она, глядя на Аврору. Аврора смутилась под этим пристальным взглядом, но не отвела глаз. Она взяла персик — самый большой, самый румяный. Поднесла к губам, вдохнула его аромат — солнечный, сладкий, чуть пряный — и вонзила зубы в сочную мякоть. Сок брызнул, потек по подбородку, по пальцам. Она, покраснев, быстро вытерла его тыльной стороной ладони, а потом, не зная, куда девать липкие руки, лизнула их, как кошка. Хайди рассмеялась — не зло, не насмешливо, а умилённо, как смеются над котятами. — Совершенно, совершенно живая, — пропела она, откидываясь на подушки. — Ты даже не представляешь, какое это сокровище, Аврора, стыдиться своих липких рук. — Твоя аритмия… — Вдруг подала голос Джейн. — Та штука с сердцем. Это… это больно? Когда оно спотыкается? Аврора посмотрела на неё. В свете огня лицо Джейн казалось ещё более юным и беззащитным, чем обычно. Тени под глазами, казалось, стали глубже. В её глазах, отражавших пламя, не было привычной пустоты — только робкое, почти испуганное любопытство. — Иногда, — честно призналась Аврора. — Сердце будто спотыкается на ровном месте и отдаёт ударом в грудь. Замирает на мгновение, и ты думаешь — всё, сейчас остановится. А потом бьётся так, словно хочет выскочить из груди, догнать упущенное время. Но Карлайл говорит, что это не смертельно. — Она усмехнулась. — Ну, не всегда смертельно. В комнате повисла тишина. Даже Хайди перестала жевать виноград. Все смотрели на Джейн. Сульпиция нарушила тишину. — Нонсенс, — обратилась она к Авроре. — Та женщина в таверне. Дель Сиерра. Я слышала о ней от Аро. Она сильная особа, уважаемая всей Тосканой. Аврора замерла, чувствуя, как сердце пропустило тот самый спазм, о котором она только что рассказывала. — Вы… знаете о ней? — прошептала она. — Я знаю многое, — спокойно ответила Сульпиция. — Аро делится со мной. Не всем, конечно. Но тем, что касается замка, — почти всем. И я знаю, что она для тебя значит. Эта простая женщина, которая пожалела чужого ребёнка и вырастила его как родного. Которая рискует жизнью, чтобы увидеть тебя. Которая не боится нас. — Сульпиция покачала головой. — Это редкость. Смелость в смертных. Особенно в женщинах. Тебе не хватает матери, поэтому Аро так мягок в ваших отправках с доктором. — Помню я одну девочку Альберту… — прошептала едва слышно Афинодора себе под ноги. Аврора почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком. Она быстро опустила глаза, уставившись в свою чашку. — Это хорошо, что у тебя есть она, — продолжила Сульпиция. — И Карлайл. Два человека, которые любят тебя не за то, что ты можешь им дать, а просто так. Это редкость. В любом мире. В смертном и в нашем. Она помолчала. — В этом мире слишком легко забыть, что такое тепло, — сказала Сульпиция тихо. — Мы, бессмертные, забываем это быстрее всех. Мы привыкаем к холоду собственных тел, к холоду сердец, которые не бьются. И нам начинает казаться, что так и надо. Что это и есть норма. А потом приходит кто-то вроде тебя — живой, тёплый, пахнущий теми же персиками, — и напоминает, что мы потеряли. — Она посмотрела Авроре прямо в глаза. — Ты ещё не забыла, что такое тепло. Береги это. Береги в себе. Это твоё главное сокровище. Не больное сердце, не дар, если он у тебя проявится, когда Аро обратит тебя после совершеннолетия, а вот это умение — гореть изнутри. Аврора не выдержала. Слёзы хлынули сами, обжигая щёки. Она не всхлипывала, не закрывала лицо руками — просто сидела и плакала, чувствуя, как вместе со слезами уходит что-то тяжёлое, что она носила в себе годами. Страх. Одиночество. Неверие в то, что она кому-то нужна. Хайди, не говоря ни слова, пересела ближе и обняла её за плечи. Афинодора протянула салфетку. Джейн смотрела широко раскрытыми глазами, и в них не было ни презрения, ни непонимания — только удивлённое, почти детское восхищение тем, что можно вот так, просто, плакать. — Спасибо, — прошептала Аврора, когда смогла говорить. — Я не знаю, за что именно. За всё. Сульпиция улыбнулась. — Не благодари. Это мы должны тебя благодарить. Ты дала нам то, что мы не могли дать себе сами. Разговор потек дальше. Хайди рассказывала забавные истории из своей «охотничьей» практики. Про немецкого барона, который принял её за ведьму и пытался сжечь на костре. Про венецианского дожа, который влюбился в неё настолько, что предлагал разделить с ним трон. Афинодора, разомлев от тепла, вспоминала древнегреческие мифы. — Геракл был совсем не таким, как его описывают, — говорила она, помешивая кровь в бокале. — Он был… простым. Грубоватым. Пахло от него ужасно. Но глаза у него были добрые. Удивительно добрые для того, кто убил свою семью. Я встретила его за столетие до его смерти, в Фивах. Он пил вино и жаловался на богов. Сказал, что если бы знал, чем обернётся его бессмертие, выбрал бы обычную человеческую жизнь. Короткую, но свою. — И ты не обратила его? — удивилась Хайди. — Он не захотел, — покачала головой Афинодора. — Сказал, что одной вечности с самим собой ему достаточно. И что он устал. Понимаешь? Он устал от себя. Я тогда не поняла. А теперь… теперь понимаю. Даже Джейн вставила пару фраз. Сначала робко, потом чуть смелее. О том, как странно видеть людей, когда они не кричат от боли. О том, что в детстве, до обращения, она любила собирать цветы на лугу и плести венки. О том, что иногда, когда никто не видит, она просит Алека описать ей закат. Аврора слушала, пила чай, ела фрукты и чувствовала, как внутри неё что-то медленно, но верно оттаивает. Лючия сидела рядом, молчаливо. Иногда их взгляды встречались, и в глазах Лючии Аврора читала гордость. Гордость за неё, за то, что она здесь, что выдержала этот вечер. Наконец Сульпиция, взглянув на оплывшую свечу, поднялась. — На сегодня хватит, — сказала она. В её голосе не было приказа, только сожаление. — Авроре нужно отдыхать. Она ещё не до конца оправилась, а ночь уже глубока. Смертным нужно спать, особенно таким молодым. А нам… нам есть о чём подумать. Все задвигались, зашуршали тканями. Хайди, поднимаясь с дивана, послала Авроре воздушный поцелуй. — До новых встреч, маленькая буря. Береги своё сердце. Оно нам ещё пригодится. Афинодора подошла и коснулась плеча Авроры на прощание — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но в нём было столько тепла. — Ты всегда можешь прийти ко мне, — тихо сказала она. — Если станет страшно или одиноко. Мои покои всегда открыты для тебя. Я буду молчать, если ты захочешь молчать. И слушать, если захочешь говорить. Джейн просто кивнула, стоя в тени у двери. Но в её взгляде читалось что-то новое — не враждебность, не страх, а робкое, едва зарождающееся доверие. Сульпиция проводила их до выхода. На пороге задержала руку Авроры в своей. — Ты сделала сегодня больше, чем думаешь, — сказала она тихо. — Спасибо тебе. А теперь иди. Лючия проводит. И передай Карлайлу, что я довольна. Очень довольна. Аврора кивнула, не в силах говорить. Лючия помогла ей надеть тёплый плащ, и они вышли в холодные, тёмные коридоры замка. Контраст был оглушительным. Каменная прохлада, тяжёлый запах сырости — всё это вернуло Аврору в реальность. Но в груди у неё всё ещё жило то тепло. — Ты молодец, — вдруг сказала Лючия, когда они поднимались по лестнице. Сказала просто, без пояснений, и отвернулась. Аврора улыбнулась в темноте. Они шли молча. Лючия вела Аврору уверенно, не ошибаясь в лабиринте переходов. Факелы давно погасли, и только редкие масляные лампы в нишах давали скудный свет. Лючия держала Аврору за руку. У дверей её комнаты их ждал Карлайл. Он стоял, прислонившись к стене, и при их появлении выпрямился. Его золотые глаза внимательно осмотрели Аврору, ища малейшие признаки слабости, страха. Но нашёл он только усталое, но счастливое сияние. — Ну как? — тихо спросил он. — Там было… — она запнулась. — Волшебно. По-настоящему волшебно. Карлайл кивнул и подхватил девочку на руки, проходя в её комнату, поставив на ковёр. Лючия, не говоря ни слова, помогла Авроре раздеться, укутала в тёплое шерстяное одеяло и усадила в кресло. Сама отошла к кувшину с горячей водой и бесшумно налила Авроре тёплого чая. Карлайл сел напротив. — Расскажи, — попросил он просто. И Аврора рассказала. О воде, пахнущей травами, о свечах, плавающих в бассейне, о разговорах — лёгких и глубоких одновременно. О том, как Хайди плескалась в воде и рассказывала смешные истории, как Афинодора говорила о Древней Греции и о Геракле, которого знала лично, как Сульпиция была похожа на мать. И о Джейн, с её странным вопросом: больно ли, когда сердце спотыкается? Карлайл слушал молча. В его душе боролись два чувства: острая тревога за неё, попавшую в самое сердце этого опасного мира, и глубокая радость. Радость за то, что она нашла там что-то, чего он, при всей своей любви, не мог ей дать. Женское тепло. — Ты замёрзла? — спросил он, когда она замолчала. — Нет, — Аврора покачала головой и прижала руку к груди. — Там было так тепло. И здесь, внутри, тоже тепло. Странно, да? Я в замке вампиров, а мне тепло. — Не странно, — тихо сказал Карлайл. — Это значит, что вечер прошёл удачно и ты расслабилась. — Сульпиция знает про Альберту, — вдруг сказала она, глядя в чай. — Сказала, что это хорошо, что у меня есть она и ты. Что в этом мире легко забыть, что такое тепло, и чтобы я берегла это. Карлайл замер. Это было важно. Сульпиция не просто знала — она признавала. Признавала право Авроры на другую жизнь, на другую любовь. — Она мудрая женщина, — тихо сказал он. — Очень мудрая. Аврора кивнула и вдруг зевнула. — Тебе нужно спать, — мягко сказал Карлайл. Аврора послушно забралась в кровать — Лючия уже успела нагреть её грелками, и простыни были тёплыми, пахли лавандой. Женщина поправила одеяло, погладила её по голове и бесшумно вышла. Карлайл остался. Он сидел в кресле у стены, как всегда, когда Аврора была особенно слаба. Но сегодня она не была ни слаба, ни напугана. Она была… другой. Более цельной. — Карлайл, — позвала она уже сквозь дремоту. — Да? — Ты тоже там был. В моём рассказе. Ты был рядом. Спасибо, что отпустил меня. Он не ответил, только улыбнулся.

*****

Аро ждал Сульпицию в их покоях. Он сидел в глубоком кресле у камина, в котором горел огонь и пламя создавало иллюзию уюта, которой они оба иногда позволяли себе наслаждаться. В руках он держал какой-то свиток, но не читал его. Когда дверь открылась и Сульпиция вошла, он поднял глаза и отложил свиток. Она всё ещё была в том самом пеньюаре цвета старого вина, поверх которого накинула тяжёлый бархатный халат. Волосы, чуть влажные от пара, рассыпались по плечам. Она выглядела расслабленной, удовлетворённой. — Ну как, душа моя? — спросил он. Сульпиция подошла к нему и, вместо того чтобы сесть в соседнее кресло, опустилась на пуфик у его ног, положив голову ему на колени. Аро тут же запустил пальцы в её волосы. — Твои подвалы, — улыбнулась она, прикрыв глаза, — заметно постройнели. Тот графин, что ты берёг к нашему юбилею… его больше нет. Аро тихо рассмеялся. — Я надеюсь, Хайди оценила. — Она была почти приличной, — промурлыкала Сульпиция. — Почти. Даже Джейн позволила себе расслабиться. Алек ждал её в сухой комнате, и они ушли вместе. Я давно не видела их такими… живыми. Аро молчал, давая ей выговориться. — Но, Аро… — Сульпиция открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. — Там было… хорошо. По-настоящему хорошо. Девочки раскрылись. Даже Джейн. Она спросила Аврору, каково это — быть человеком. — И что ответила Аврора? — Что это — быть хрупкой. Знать, что можешь разбиться в любой момент. Что твоё сердце может остановиться, и ты ничего не сможешь с этим сделать. И от этого каждый миг кажется драгоценным. — Сульпиция помолчала. — Ты понимаешь? Она, ребёнок, больной, загнанный в угол, учит наших бессмертных ценить то, что они потеряли. То, что мы все потеряли, становясь совершенными. — Поэтому она так ценна, — тихо сказал Аро. — Не только из-за дара, который может проснуться в ней после обращения. Она — живое напоминание. О том, что мы потеряли, становясь бессмертными. О том, что никакая власть не заменит. Они помолчали. — Я рада, что сделала это и ты позволил, — сказала наконец Сульпиция. — Позволил? — Аро наклонился и поцеловал её в макушку. — Моя королева, я никогда ничего тебе не позволяю. Ты всегда делаешь то, что считаешь нужным. Я лишь… обеспечиваю ресурсы. И иногда ревную. Она улыбнулась. — И лучшую кровь из подвалов. — И лучшую кровь, — согласился он. — А теперь расскажи мне всё. Каждую деталь. Я хочу видеть этот вечер твоими глазами. — Аро взял кисть супруги в свои ладони и погрузился в мысли. Сульпиция закрыла глаза и только покрепче сжимала пальцами едва шершавые пальцы Аро.