Глава 27. Вкус железа на рассвете.

Италия, Тоскана, Вольтерра.

Июль 1704 года.

В то лето мир казался Авроре не просто живым — он дышал ей в лицо горячим, пряным дыханием, и она вдыхала его полной грудью, с той жадностью, с какой слепой, обретший зрение, вбирает в себя свет. Каждый рассвет теперь был не напоминанием о заточении. Комната в башне, её клетка, стала всего лишь комнатой, потому что стены её больше не определяли границы её мира. Она выросла. Не только телом — хотя теперь её фигура, всё ещё хрупкая, приобрела ту самую округлость, которая заставляла Хайди, проходя мимо, прищуриваться с одобрением знатока, а слуг — отводить взгляд. В пятнадцать лет Аврора становилась женщиной, и это приносило с собой не только новые очертания, но и новую, смутную, порой обжигающую силу. Месячная кровь была её личной, постыдной и важной тайной, которую, конечно, не скроешь от замка вампиров. Она чувствовала, как тело меняется, как в груди зарождается самая настоящая воля. Перепады настроения накатывали, как тосканские грозы — также внезапно. Однажды утром она могла сидеть у окна, глядя на проплывающие над крышами облака, и чувствовать такую щемящую тоску, что хотелось свернуться калачиком и провалиться сквозь землю. Она ненавидела замок, ненавидела его холод, ненавидела Аро за его власть, Карлайла — за его беспомощность и опеку, а себя — за эту детскую, глупую злость. А на следующее утро она могла смеяться над шуткой Лючии, спорить с Хайди о фасоне платья и чувствовать себя королевой, способной свернуть горы. — Ты становишься неуправляемой, — заметил Карлайл однажды, когда она, раскрасневшись от гнева, швырнула на пол книгу по анатомии, которую никак не могла понять. Она стояла посреди комнаты, сжав кулаки, и чувствовала, как внутри неё клокочет что-то, что не имеет выхода. — Я не игрушка, чтобы меня изучать! — выкрикнула она, и голос её прозвучал чужим, сорванным. — Я не твой пациент, не твой подопытный кролик! Карлайл, сидевший в кресле у камина, не двинулся с места. Его золотые глаза были спокойны, но в их глубине она увидела тень той боли, которую причиняла ему. Она тут же захотела подбежать, обнять, попросить прощения, но тело, казалось, налилось свинцом. Гордость, новая, колючая, встала стеной. — Ты права, — тихо сказал он. — Ты — человек. И у человека есть право на гнев. Особенно когда ему пятнадцать, когда всё болит и меняется, и мир кажется несправедливым, а все вокруг не понимают тебя. Его спокойствие, его принятие её ярости было страшнее любого крика. Слёзы сами по себе хлынули из её глаз. Она разрыдалась, закрыв лицо руками, и он подошёл, неспешно, как подходят к раненому зверю, и обнял её. Его объятия были прохладными, как всегда, но в них было что-то, чего не могли дать ни Альберта, ни Лючия, ни даже девочки из таверны. Отцовская защита. Безусловное принятие. — Я не хочу быть такой, — прошептала она в его камзол, чувствуя, как истерика отпускает. — Злой, неблагодарной… — Ты не злая, — ответил он. — Это в порядке. Это пройдёт. Она отстранилась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, и неожиданно для себя усмехнулась. В её глазах загорелся озорной огонёк. — А ты всегда такой правильный? Никогда не злишься? — Злюсь, — признался он с лёгкой, чуть усталой улыбкой. — Но у меня было больше времени, чтобы научиться с этим справляться. — Скука, — фыркнула она, но в голосе уже не было яда. Она стала другой. Те, кто знал её прежде, видели это. Лючия, появлявшаяся в её комнате каждое утро, чтобы помочь одеться, замечала, как распрямились плечи девочки, как она стала держать голову, встречая взгляд слуг и даже стражей. Она перестала вжиматься в стены, когда мимо проходил Феликс, и лишь вежливо кивала. Она перестала вздрагивать, когда в дверь стучали без предупреждения. И, что самое удивительное, она начала спорить. Это случилось, когда Хайди, сияющая и пахнущая чем-то сладким, принесла ей очередной подарок — платье из тяжёлого шёлка цвета запёкшейся крови, с глубоким декольте и вышивкой, которая стоила больше, чем всё, что носила прислуга замка за год. Аврора взяла его, повертела в руках, и на её лице появилось выражение, которое Хайди сначала приняла за восторг. — Это платье мне не идёт, — сказала она без церемоний, откладывая подарок на край кровати. Хайди замерла. Её рука, уже привычно тянувшаяся к пряжке, чтобы помочь застегнуть, повисла в воздухе. Она подняла одну бровь. — Что? — переспросила она, и в её голосе зазвучала нотка, которую другие давно научились бы бояться. — Я не хочу выглядеть как кукла, — спокойно повторила Аврора. — Или как… как экспонат. Я хочу выбрать сама. Она встала, подошла к шкафу, который Карлайл по её просьбе повесил в углу, и, не глядя на ошеломлённую вампиршу, достала тёмно-серое, почти чёрное платье из простой, но добротной шерсти — такое же, как носили служанки в королевствах. Свободное, не подчёркивающее фигуру, без единого украшения. — Вот это, — сказала она, надевая его прямо поверх сорочки. — В нём мне удобно. Хайди смотрела на неё, и в её глазах мелькало что-то странное. Не гнев, не обида. Что-то похожее на удивление и… уважение? Она медленно, очень медленно улыбнулась. — Ну что ж, маленькая бунтарка, — сказала она, и в голосе её не было привычной насмешки. — Выбирай. Только учти: в таком наряде ты рискуешь слиться со стенами. — Тем и лучше, — парировала Аврора, поправляя ворот. — Иногда лучше быть стеной, чем мишенью. Хайди расхохоталась, откинув голову. В её смехе не было ничего хищного, только веселье. — О, Аро будет в восторге! — воскликнула она. — Ты вырастаешь в ту ещё штучку! Она ушла, унося с собой дорогой подарок, но, уже переступив порог, обернулась: — Молодец, Аврора. Так держать. После этого случая Аврора почувствовала, как стена между ней и обитателями замка, которая была возведена из страха и беспомощности, дала первую, едва заметную трещину. Она перестала быть той, которую принесли в жертву. Джейн стала заходить к ней чаще. Не по приказу, не из любопытства — просто так. Они сидели в сухой комнате купален, куда Лючия приносила им чай и сладости, и Аврора рассказывала о таверне, о том, как Альберта, хозяйка, учила её метать ножи в детстве. Джейн слушала, не перебивая, и в её глазах иногда мелькал странный интерес. — Ты скучаешь, — сказала она однажды. — Да, — просто ответила Аврора. — Но я не хочу, чтобы это съедало меня. Я хочу жить здесь и сейчас. А когда смогу — приду в таверну. Не как пленница, а как гостья. — Ты веришь, что это возможно? — Должна верить. Иначе зачем всё это? Джейн задумалась. Её пальцы теребили край ленты — ту самую, белую, которую они купили на рынке. — Алек говорит, что я стала мягче, — призналась она. — Он говорит, это из-за тебя. — А что думаешь ты? — спросила Аврора. — Я думаю… — Джейн помедлила, подбирая слова, — что иногда тишина бывает разной. Раньше она была пустой. Теперь… иногда в ней есть что-то. Например… тепло. Они не говорили о любви, о дружбе. Эти слова были слишком громкими для их мира, где каждое чувство могло стать оружием. Но в их молчаливом сидении рядом, в том, как Джейн иногда поправляла ленту в волосах Авроры, а та, в свою очередь, протягивала ей инжир, было то самое тепло. Хрупкое, почти призрачное, но настоящее. Алек стал своим, незаметным гостем, который появлялся в её комнате с блокнотом и углём. Он рисовал её — спящей, читающей, глядящей в окно. Его рисунки были странными, не похожими на те, что делал художник на площади. В них не было перспективы, но была суть. — Ты изменилась, — сказал он однажды, отложив уголь. — В каком смысле? — Раньше сквозь тебя всё проходило насквозь. А теперь… — он задумался, — теперь ты как камень. Не потому что окаменела, а потому что встала на место. — Это хорошо или плохо? — спросила она. — Это правильно, — ответил он. — Камень не так легко сломать. Он ушёл, оставив ей рисунок. На нём была она — с распущенными волосами, в том самом сером платье, и на её лице была улыбка. Не та, которую она носила для других, а своя, настоящая, та, что появлялась только в те минуты, когда она забывала, где находится. Карлайл видел эти перемены и не мог не радоваться. Его пациентка, его подопечная, его… он боялся сказать «дочь», даже мысленно, но чувствовал это всё острее с каждым днём. Она становилась сильнее. Он знал, что болезнь, затаившаяся возле лёгких, может вернуться в любой момент, что каждое её «лучше» — всего лишь передышка. Но он научился не думать об этом. Не тогда, когда она смеялась, споря с Хайди, не тогда, когда она, сжав кулаки, стояла перед ним, ища правды, не тогда, когда она, уставшая, засыпала у него на плече после долгого дня. Врач в нём говорил: «Наблюдай. Контролируй. Будь готов». Отец в нём шептал: «Дай ей жить. Просто дай ей жить и отпусти контроль». Он выбирал второе. Каждый день. Каждый час.

*****

В тот вечер замок гудел. Слуги, которых Аврора научилась различать по лицам, мелькали в коридорах, неся тяжёлые подносы, зажигая факелы в тех залах, что обычно пустовали. Аврора стояла у окна своей комнаты и смотрела, как внизу, у ворот, собирается толпа. Люди. Живые люди. Их привела Хайди — она уже вернулась из очередной поездки и теперь грациозно скользила между ними, поправляя кому-то воротник, кому-то улыбаясь, кого-то подбадривая. Аврора насчитала их около трёх десятков. Мужчины, женщины, даже один подросток — мальчик лет тринадцати, с острыми, голодными глазами и впалыми щеками. Они были одеты кто в лохмотья, кто в почти приличные, но явно не свои, платья. Она видела, как они жались друг к другу, как женщины придерживали друг друга, как мужчины, пытаясь казаться смелыми, то и дело поправляли пояса и оглядывались на высокие стены. Аврора знала, что будет дальше. Она видела это уже не раз. В первый раз, когда Аро заставил её смотреть, она забилась в угол и рыдала так, что потом несколько дней не могла говорить. Во второй — зажала уши и закрыла глаза, но звуки всё равно просачивались сквозь плоть, впивались в мозг, заставляя сердце биться в бешеном, аритмичном ритме. В третий — она сбежала, но её нашли и наказание было хуже, чем само зрелище. Сейчас она не плакала. Не убегала. Это было не принятие, не ожесточение. Это была цена, которую она платила за право оставаться собой. Если она хочет быть живой, она должна видеть, как выглядят те, кого приносят в жертву ради их сытости. Она должна помнить. Хайди, заметив её у окна, подняла голову и махнула рукой. — Спускайся! — крикнула она. — Тебе нужно поесть! Аврора покачала головой. Хайди пожала плечами и вернулась к своим подопечным. Лючия вошла без стука, что было её привилегией. Она уже была одета для «работы» — в тёмное, грубое платье, с рукавами, закатанными до локтей, и в фартуке, который скрывал всё, кроме сильных, узловатых рук. — Не нужно тебе туда, — сказала она просто, становясь рядом. — Нужно, — так же коротко ответила Аврора. — Я должна показать, что я не трусишка, что я меняюсь и принимаю эту жизнь. — Показать… все уже в замке поняли, что ты сильная девочка, вернее, женщина. О том, что ты женщина тоже все уже знают… вампиры. — Только это они и знают. Вампиры. Лючия посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. В её глазах не было жалости. Было признание. Признание того, что перед ней стоит не ребёнок, который требует защиты, а тот, кто готов платить свою цену. — Тогда держись ближе ко мне, — сказала она. — И не смотри на лица. Они спустились в подвалы, где находился ещё один тронный зал, когда двери уже закрылись. Аврора встала у дальней стены, там, где свет факелов был слабее, а тени — гуще. Лючия встала рядом, её плечо почти касалось плеча девочки. В зале было душно. Сотни свечей в тяжёлых канделябрах горели ровно, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени. Воздух был густым, пропитанным самыми различными запахами. Люди толпились в центре, не понимая, зачем их сюда привели. Они вертели головами, рассматривали высокие своды, каменные колонны, троны, на которых уже восседали трое. Кто-то крестился, кто-то шептал молитвы, кто-то, наоборот, пытался шутить, но смех тут же затихал, натыкаясь на каменные стены. — Добро пожаловать! — Голос Аро разнёсся под сводами, мягкий, мелодичный, полный той самой сладкой, как патока, фальши, которую Аврора научилась распознавать. — Мы рады приветствовать вас в нашем скромном доме. Вы пришли к нам в надежде на лучшую жизнь, на работу, на кров. Мы дадим вам всё это. Но сначала… — Он сделал паузу, и в зале повисла тишина, такая плотная, что, казалось, слышно, как бьются сердца. — Сначала вы подарите нам себя. Он щёлкнул пальцами. Это был сигнал. Аврора зажмурилась, но звук, который она ждала, не был похож на то, что она слышала раньше. На этот раз не было криков. Только удивлённые вздохи, потом — хруст. Глухой, влажный, невыносимо отчётливый. А потом крики всё же начались. Она открыла глаза. Феликс, как всегда, был первым. Он взял двоих — мужчину и женщину, — схватил их за шеи, и, прежде чем кто-то успел понять, что происходит, переломил шеи и вонзил клыки в артерию женщины (дамы вперёд, говорил он). Кровь брызнула фонтаном, заливая его лицо, одежду, пол. Он пил жадно, с хлюпающими звуками, и его огромное тело, казалось, вибрировало от удовольствия. Кайус не спешил. Он выбрал себе молодого парня, того самого, с голодными глазами, и играл с ним. Медленно, с наслаждением, он провёл когтем по его щеке, оставляя глубокую царапину, из которой тут же потекла алая струйка. Парень закричал, попытался вырваться, но Кайус держал его легко, как котёнка. — Тише, тише, — прошептал он, наклоняясь к его лицу. — Не порти удовольствие. Джейн стояла в стороне, и её взгляд был устремлён на толпу, которая, наконец, поняла, что происходит, и заметалась, пытаясь найти выход. Женщины визжали, мужчины отбивались, кто-то упал на колени и молил о пощаде. Но двери были заперты, стражи стояли у стен, и спасения не было. — Скучно, — сказала Джейн, и её голос прозвучал устало. Она щёлкнула пальцами, и один из мужчин, пытавшихся прорваться к выходу, вдруг замер, его лицо исказилось гримасой такой муки, что даже Аврора, стоявшая в отдалении, почувствовала, как по её спине пробежал холод. Мужчина упал, корчась в конвульсиях, и Джейн, не глядя на него, пошла дальше. Аврора не смотрела на лица. Она смотрела на кровь. Как она растекалась по полу, как смешивалась с грязью, как темнела, застывая. Она считала лужи. Пять, десять, пятнадцать. С каждым новым трупом, с каждым новым криком, она чувствовала, как внутри неё что-то застывает. Не жестокость — нет. Какая-то странная пустота, которая, как ни странно, помогала держаться. Когда всё кончилось, в зале воцарилась тишина. Вампиры разошлись, сытые и довольные. Тела лежали в беспорядке, кровь растекалась лужами, и воздух был тяжёлым от металлического запаха. Аро, проходя мимо, бросил коротко: — Аврора, Лючия. Уберите здесь. Лючия уже двинулась к ближайшему телу, но Аврора остановила её жестом. — Подожди. Она медленно, с каким-то странным, почти ритуальным спокойствием, взялась за края рукавов. Ткань, ещё хранившая тепло её тела, послушно подвернулась, обнажая тонкие запястья. Она закатала рукава до локтей, и этот простой жест — жест человека, готового к работе, — прозвучал громче любых слов. — Синьорина… — Лючия покачала головой. — Не нужно. Я сама всё сделаю. — Я сказала «мы», — ответила Аврора, и в её голосе прозвучало то, чего Лючия раньше не слышала. Твёрдость. Не детское упрямство, а спокойная, взрослая уверенность. — Я не буду стоять и смотреть. Это не моё место. — Маленькой госпоже не пристало… — Я не госпожа, Лючия. — Аврора подошла к первому телу — женщине лет сорока, с распахнутыми, остекленевшими глазами. — Я такая же, как они. Просто мне повезло родиться с даром, который Аро посчитал ценным. А им — нет. И если я не помогу убрать их, не помогу проводить достойно, то чем я буду отличаться от тех, кто их убил? Она наклонилась и взяла женщину за руки. Тело было тяжёлым, неестественно тяжёлым — казалось, смерть добавляет веса. Аврора напряглась, мышцы спины заныли, но она не отпустила. Лючия смотрела на неё несколько секунд. В её глазах мелькнуло, может быть, уважение, может быть, печаль. Потом она тяжело вздохнула, подошла и взяла тело за ноги. — Тогда держи крепче, — сказала она. — И не смотри им в глаза. Смотри в потолок, в стену, куда угодно. Но не в глаза. Это самое тяжёлое. Они подняли тело. Оно безвольно повисло между ними, голова запрокинулась, и Аврора, несмотря на предостережение, всё же взглянула в лицо. Женщина была некрасивой при жизни — грубое, обветренное лицо, глубокие морщины, сломанные зубы. Но сейчас, в смерти, в ней было что-то почти торжественное. Спокойствие, которого ей, наверное, так не хватало в жизни. — Куда? — спросила Аврора, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В подсобку. Там тележка. Потом — в каменоломню. Они потащили тело через зал. Кровь хлюпала под ногами, делая пол скользким и липким, как лёд. Аврора чувствовала, как её туфли пропитываются влагой, как ткань платья намокает у щиколоток. Запах был невыносимым — сладковатый, металлический, липкий. Он забивал ноздри, оседал на языке, проникал в горло, вызывая тошноту. — Не дыши носом, — посоветовала Лючия, заметив, как побледнела Аврора. — Дыши ртом. Так легче. Аврора послушалась. Воздух стал чуть чище, но металлический привкус остался. В подсобке, маленькой, каменной комнате с земляным полом, уже стояла деревянная тележка с высокими бортами. Лючия сноровисто взгромоздила на неё тело, поправила, чтобы не свешивались руки. — Следующее, — бросила она и вышла. Аврора задержалась на секунду, глядя на женщину, лежащую среди других тел, которых они притащили раньше. Их было уже четверо. Они лежали вповалку, как дрова, и в этом было что-то унизительное, окончательное. Аврора перекрестилась — жест, которому её научила Альберта много лет назад, — и вышла. Вторая жертва была мужчиной, молодым, с рыжей бородой и широкими, рабочими руками. Он лежал на животе, лицом в лужу крови, и Авроре пришлось перевернуть его, чтобы взять за руки. Лицо было раздавлено — Феликс, видимо, не церемонился. Аврора отвернулась, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Я… я не могу, — прошептала она сквозь тошноту и слёзы. — Можешь, — твёрдо сказала Лючия. — Ты уже делаешь это. Просто не думай о том, кем он был. Думай о том, что ты делаешь это для них. Чтобы они не остались здесь, чтобы их не растоптали, не бросили. Это последнее, что ты можешь для них сделать. Не отказывай им в этом. Аврора глубоко вдохнула, чувствуя, как железный привкус заполняет лёгкие. Кивнула. Взялась за руки. Они таскали тела одно за другим. Сначала Аврора считала их, но после десятого сбилась. Мышцы спины и рук горели, ладони, даже через повязку, которую Лючия намотала ей на руки, натирали грубое дерево тележки. Но она не останавливалась. Странно, но самая тяжёлая часть была не физической. Хуже всего было смотреть на обувь. Туфли, башмаки, сапоги — у каждого они были разными, и каждый рассказывал свою историю. Потёртые, с заплатками, у одного — дырявые, с торчащим из подошвы пальцем. Эти люди шли сюда за лучшей жизнью. Они верили Хайди, верили её улыбке, её обещаниям. И они получили… это. Аврора подумала о том, как сама пришла сюда. Не по своей воле, но так же наивно надеясь, что её новая жизнь будет лучше старой. И для неё, в каком-то смысле, так и случилось. У неё есть комната, есть Лючия, есть Карлайл. Есть даже… друзья. А у этих людей ничего этого не было. Только смерть. Когда они тащили очередное тело — девушку, совсем молодую, с длинными тёмными волосами, заплетёнными в косу, — Аврора не выдержала. Она остановилась, и слёзы, которые она сдерживала весь вечер, хлынули из глаз. Она не рыдала, не всхлипывала. Просто стояла, держа холодные, уже твёрдые руки девушки, и плакала, а слёзы смешивались с кровью на её щеках, оставляя светлые, чистые дорожки. — За что? — прошептала она. — За что они? — Ни за что, — ответила Лючия, и в её голосе не было утешения, только правда. — Просто так. Так устроен этот мир. Одни сильные, другие слабые. И сильные всегда пьют кровь слабых. Ты тоже сильная, Аврора. Просто ты выбрала другой путь. Не становись как они. Не смотри на это как на работу. Смотри как на милость. Мы даём им покой. Мы убираем их отсюда, чтобы их души не остались в этих стенах. Аврора кивнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и потащила дальше. Когда они вернулись в зал, чтобы взять очередное тело, она заметила мальчика. Тринадцать лет, с голодными глазами. Он лежал на боку, поджав колени, как спящий. Его лицо было спокойным — Кайус не мучил его долго. Но шея была разорвана, и кровь всё ещё сочилась из раны, капая на пол, смешиваясь с чужой. — Самый последний, — сказала Лючия, подходя к нему. Аврора наклонилась, чтобы взять его за ноги. И в этот момент поскользнулась. Острая, обжигающая боль пронзила левую ладонь. Она вскрикнула и отдёрнула руку. На ладони, чуть ниже большого пальца, краснел глубокий порез. Рядом на полу лежал осколок сломанной кости, торчащий из предплечья мальчика, — острый, как нож. — Сильно? — Лючия оказалась рядом мгновенно, схватила её руку. — Нет… — Аврора закусила губу. — Но грязно. Надо промыть. Карлайл ругаться будет. Лючия быстро, но аккуратно осмотрела рану, потом вытащила из-за пояса чистый лоскут и туго перевязала ей ладонь. — Держи руку выше. Кровь скоро остановится. Аврора кивнула. Боль была неприятной, но терпимой. Гораздо страшнее был вид собственной крови на фоне чужой. Она сжала пальцы в кулак, чувствуя, как под повязкой пульсирует рана. — Закончим, — сказала Лючия. — А потом обработаем. Она подхватила мальчика за плечи, и Аврора, не глядя на его лицо, взяла его за ноги. Они дотащили его до тележки, где уже лежали другие, и Лючия, поднатужившись, взгромоздила тело наверх. Когда последняя жертва была погружена, они выкатили тележку в коридор и покатили к каменоломне. Работа была закончена. Аврора смутно помнила, как Лючия отвела её обратно, как она, не чувствуя ног, опустилась на кровать, всё ещё сжимая в кулаке забинтованную ладонь. А затем провалилась в тяжёлое, беспамятное забытье. Утро пришло не с солнцем, а с его бледным, равнодушным отражением. Свет, пробивавшийся сквозь узкое окно комнаты Авроры, был жидким, водянистым, он не грел, а лишь подчёркивал пустоту стен. Девочка спала, свернувшись калачиком, её забинтованная рука лежала поверх одеяла, пальцы чуть подрагивали во сне, словно даже в забытьи она продолжала ту бесконечную, изнурительную работу, которой был наполнен предыдущий вечер. Карлайл вошёл без стука — так было заведено с первых дней, когда каждый резкий звук мог вырвать её из хрупкого, единственно возможного покоя. Он замер на пороге и сразу же заметил белую повязку, туго обматывающую левую ладонь. Ткань, некогда чистая, теперь была тронута желтоватым, а в центре, там, где рана, расплылось бурое пятно запёкшейся крови. Он подошёл ближе, стараясь ступать бесшумно, но пол под его ногами, казалось, сам выдавал его присутствие тихим стуком каблуков. Аврора шевельнулась, вздохнула глубоко, по-детски, и открыла глаза. Сначала в них был только сон, полный образов, которые уже таяли, не успев оформиться. Потом она увидела его, и в её взгляде мелькнуло что-то почти домашнее. — Ты рано, — прошептала она, и голос её был хриплым от долгого молчания. — Не раньше обычного. — Он присел на край кровати, и его пальцы уже тянулись к её руке. — Что случилось? Она не отдёрнула руку, позволила ему взять её, разглядывать повязку, осторожно ощупывать края. Боль была тупой, ноющей, но она не показала этого. Только чуть сжала губы. — Убирались после трапезы. Я поскользнулась в крови. Кость торчала из… из тела. Острая. — Она говорила спокойно, будто описывала не вчерашний кошмар, а скучную, рутинную работу. Карлайл слушал, и в его груди поднималась знакомая, глухая волна. Не гнев — гнев был бы слишком простым чувством. Это была боль, смешанная с бессилием и с той странной, почти физической тоской, которая появляется, когда видишь, как кто-то, кого ты любишь, проходит через то, чего не должен проходить никогда. — Лючия обработала? — спросил он, уже зная ответ. — Да. Промыла, перевязала. Сказала, что ничего страшного. — Лючия — сильная женщина, — сказал он, разматывая повязку. — Но она не врач. Ткань отлипла от раны с тихим, влажным звуком, и Карлайл увидел то, что хотел увидеть: глубокий, неровный порез, идущий от основания большого пальца к середине ладони. Края раны были припухшими, воспалёнными, а в глубине, там, где кожа расходилась, виднелась тёмная, почти чёрная точка — частица чего-то чужого, того самого осколка, что остался в плоти. Он не вздохнул, не нахмурился. Его лицо оставалось спокойным, но внутри, в том месте, где когда-то билось сердце, всё сжалось в ледяной комок. Он знал эти раны. Видел их сотни раз в лазаретах, в грязных больничных палатах. Рана, загрязнённая мёртвой плотью, — это входные ворота для смерти. Не быстрой, не милосердной, а той, что крадётся исподволь, день за днём, неделя за неделей, пока не возьмёт своё. — Нужно промыть, — сказал он, и голос его был ровным, деловым. — У меня есть спирт. Будет очень жечь, но ты можешь кричать. — Я не боюсь боли, — ответила она, и это была правда. После всего, что она видела и пережила, боль стала просто ощущением, одним из многих. Он достал из сумки, которую всегда носил с собой, стеклянный флакон с мутной, резко пахнущей жидкостью, чистое полотно и тонкие кожаные нити с изогнутой иглой. Аврора смотрела на эти приготовления с любопытством, без страха. — Ты зашьёшь? — Если придётся. Посмотрим, как пойдёт. Он полил рану спиртом, и она, несмотря на свою храбрость, всё же вскрикнула — коротко, сквозь зубы, когда жгучая жидкость влилась в открытую плоть, вымывая чёрные частицы, смешанные с кровью. Глаза наполнились слезами, из груди вырывался тонкий стон. Карлайл работал быстро, но не грубо. Его пальцы двигались с той мягкостью, с какой касаются самого хрупкого, самого ценного. Он промыл рану, вычистил её дочиста, так что на белой коже остался лишь алый, чистый разрез, и только тогда наложил новую повязку — туго, но не слишком, чтобы кровь могла циркулировать. — Теперь следи, — сказал он, завязывая последний узел. — Если начнёт краснеть, опухать, если поднимется жар — сразу зови меня. Не жди утра, не жди, что пройдёт само. Зови. — Хорошо, — кивнула она. — Но, наверное, ничего страшного. Лючия говорит, я крепкая. — Лючия права. — Он убрал инструменты, спрятал флакон обратно в сумку. — Но я тоже прав. Рана, загрязнённая мёртвой плотью, — это не царапина. Это серьёзно. — Ты боишься? — спросила она вдруг, и в её голосе прозвучало не удивление, а скорее желание понять. Он помолчал, собираясь с мыслями, с чувствами, которые не должен был показывать, но которые уже, наверное, были написаны на его лице. — Да, — признался он. — Я боюсь. Не за себя — за тебя. Каждый день, каждый час. Боюсь, что не смогу тебя защитить. Что не смогу вылечить. Что однажды придёт что-то, с чем я не справлюсь. Она слушала, и в её глазах, ещё сонных, ещё не до конца проснувшихся, появилось что-то новое. Не испуг, не жалость. Понимание. — Ты не можешь защитить меня от всего, — сказала она просто. — Но ты здесь и ты делаешь всё, что можешь. Этого достаточно. Он хотел сказать, что этого никогда не бывает достаточно, что врач всегда хочет большего, всегда видит те грани, где мог бы сделать лучше, если бы был быстрее, умнее, сильнее. Но он промолчал. Вместо этого он взял её здоровую руку в свои, сжал осторожно, боясь причинить боль, и сказал: — Постарайся сегодня отдохнуть. Я скажу Лючии, чтобы принесла бульон и чай. И чтобы никто тебя не тревожил. — Аро будет недоволен. — Аро может подождать. Ты важнее. Она улыбнулась — той самой, настоящей улыбкой, от которой у него всегда щемило в груди. Улыбкой, которая говорила: «Я знаю, что ты врёшь о том, что я важнее всего, но мне всё равно приятно это слышать». Он вышел, оставив её в полумраке комнаты. В своей комнате Карлайл сел за стол и долго сидел неподвижно, глядя на тёмное, ещё не зажжённое окно. Потом, наконец, зажёг свечу, раскрыл дневник и начал писать. Его почерк был ровным, спокойным, но слова ложились на бумагу с той особенной тяжестью, которая бывает, когда каждое из них выверено и взвешено. «1704 год, лето. Вчера в замке был пир. Хайди привела очередную партию — около тридцати человек. Все они мертвы. Аврора, как всегда, помогала Лючии убирать залы. Это её наказание, её цена за право оставаться здесь. Я ненавижу это. Но я не могу это изменить. Не сейчас. Сегодня я осматривал её. На левой ладони — глубокая рана, нанесённая осколком кости одного из убитых. Рана загрязнена, промыта, но риск заражения велик. Я прописал покой и наблюдение. Но в глубине души я знаю: если инфекция попадёт в кровь, если начнётся сепсис — я буду бессилен. Моя медицина, мои знания, мои руки — всё это не сможет остановить то, что начнётся внутри неё. Я не должен думать об этом. Должен верить, что обойдётся. Но вера — плохой лекарь. Я это знал всегда, но сейчас, когда речь идёт о ней, понимаю это с новой, пугающей ясностью. Я буду наблюдать. Буду ждать. И буду надеяться, что мои страхи — только страхи. Что завтра она проснётся такой же, как сегодня — живой, упрямой, настоящей. Боже, если Ты есть, пусть это будет просто царапина. Пусть она живёт. Счастливее, чем я. Просто пусть живёт». Он закрыл дневник, спрятал его в тайник и долго сидел в темноте, глядя на пламя свечи. Оно догорало, оплывая воском, и тени на стенах плясали свой бесконечный, молчаливый танец. В своей комнате Аврора тоже не спала. Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на свою забинтованную руку. Под повязкой глухо ныло, и это нытьё было похоже на предупреждение. — Просто царапина, — прошептала она вслух, проверяя, как звучат эти слова. Они звучали неубедительно. Она легла, укрылась одеялом, стараясь не шевелить больной рукой, и закрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояли лица — те, чьи тела она таскала сегодня ночью. Женщина с обветренным лицом, мужчина с рыжей бородой, девушка с длинной косой. И мальчик. Тринадцать лет, голодные глаза. Она вспомнила, как её рука скользнула в луже его крови, как острая кость вошла в её ладонь. Это было как причастие. Кровавое, жестокое, но, может быть, именно такое она заслужила. — Просто царапина, — повторила она уже беззвучно, и в этой мантре было всё: надежда, страх и та самая, новая, упрямая вера в то, что она справится. Что она выживет. Что они все когда-нибудь выживут. Сон пришёл не сразу. Она долго лежала, глядя на потолок, на трещины, которые знала наизусть, на тени, которые двигались по стенам в такт дыханию замка. И только когда за окном начало сереть, когда первые, робкие лучи солнца коснулись её подоконника, она наконец провалилась в тяжёлое, без сновидений забытьё. Повязка на её руке чуть заметно порозовела. Кровь проступала сквозь ткань, медленно, капля за каплей, и в этой медлительности было что-то зловещее, что-то, что Карлайл, если бы видел, не смог бы назвать «просто царапиной». Но он не видел.