Глава 28. Полынь для моли.

Три дня прошло с той ночи, когда Аврора поранила ладонь об осколок детской кости. Три дня, в которые Карлайл почти не отходил от неё, проверяя температуру, слушая лёгкие, следя за краями раны. Она не слегла, не закашлялась кровью. Рана затягивалась медленно, но верно — чисто, без воспаления, без той гнилостной красноты, которой он так боялся. Он позволил себе выдохнуть. Всего на мгновение. Но чувство — то, что он прятал глубоко, под слоями врачебного спокойствия и отцовской заботы, — не уходило. Оно жило в нём, как червь в спелом яблоке, подтачивая изнутри. В замке редко что-то случалось случайно. Лючия, появившаяся в тот самый день, когда Авроре понадобилась помощь. Записка, которая ждала его в тайнике, о существовании которого никто не должен был знать. Слишком много совпадений. Слишком много нитей, сходящихся в одной точке. Он ждал. Не знал чего — ещё одного знака, ещё одной подсказки, приказа сойти вниз или остаться на месте. И на третью ночь, когда Аврора уснула, а Лючия, как всегда, устроилась у её изголовья, он пошёл. В камине его комнаты, за чугунной плитой, которую он сам выдолбил в стене много лет назад, лежала записка. Он нашёл её не сразу — пальцы нащупали шершавый край бумаги, спрятанной между кирпичами. Свёрнута вчетверо, без подписи. Бумага грубая, не та, что используют в замке. Пахла полынью. Той самой, которой Лючия иногда сбрызгивала его одежду, «чтобы отпугивать моль». Он развернул лист. На одной стороне было выведено неровным, торопливым почерком: «Старик в подвале». На обороте — схематичный рисунок: коридоры, повороты, винтовая лестница. Рука, рисовавшая это, дрожала, линии пересекались, но путь был узнаваем. Карлайл узнал эти переходы — он сам проходил их однажды, много лет назад, когда впервые изучал замок. Ни даты, ни подписи. Только эти строки и план, от которого у него похолодело внутри. Он перечитал фразу трижды, вслушиваясь в тишину комнаты. Где-то в коридоре скрипнула половица. Шаги стражи? Или кто-то ждал, что он выйдет? Он не знал. И не хотел знать. Карлайл сунул записку в пламя свечи, наблюдая, как бумага чернеет, скручивается, рассыпается пеплом. Потом открыл шкаф и достал чистую простыню — не ту, что лежала для смены белья Авроры, а другую, сложенную на самой нижней полке. Лючия принесла её несколько дней назад, сказав: «Возьмите, синьор, здесь полынь, чтобы моль не ела». Запах был тот же. Он понял. Просторная ткань пахла полынью, сухой травой, чем-то ещё — тем, что перебивает даже самый стойкий запах тления. Карлайл скатал её в тугой рулон, сунул под мышку и вышел. Коридоры замка в этот час были пусты. Он шёл, не зажигая факела, — вампирское зрение позволяло видеть в темноте так же ясно, как днём. Главная лестница, боковой проход, коридор, который вёл в старые, редко используемые помещения. Воздух становился тяжелее, сырее, пахло плесенью и сладковатым, приторным, тем запахом, который он слишком хорошо знал по лазаретам. Запах разложения. Старости. Смерти, которая не спешит, но и не отступает. Он не знал, где именно искать. Но в записке был план, а в воздухе — запах крови. Свежей, человеческой, истекающей из ещё не заживших ран. Карлайл пошёл по нему, как по нити, разматывающейся в темноте. Запах вёл вниз, в подвалы, куда даже стража заходила редко. Винтовая лестница, ступени стёрты до вогнутости, перила покрыты паутиной. Ниже, ещё ниже, туда, где воздух становится тяжёлым, как вода. И запах. Он становился сильнее, гуще, почти осязаемым. Карлайл задержал дыхание, хотя в этом не было нужды. Тело помнило — даже если разум не хотел. Он нашёл её в самом конце коридора, за тяжёлой железной дверью, которая была приоткрыта на ширину ладони. Камера. Маленькая, сырая, с земляным полом, который впитал столько крови, что стал чёрным, как уголь. На полу, скорчившись, лежал человек. Старик. Кожа обтягивала кости, руки исхудавшие, с длинными, узловатыми пальцами, которые, казалось, сами по себе помнили, что когда-то умели держать перо, резать хлеб, гладить детские головы. Он был жив — Карлайл слышал его дыхание, хриплое, прерывистое, с долгими паузами, после которых он думал, что всё кончилось. Но старик снова вздыхал, и лёгкие его свистели, как старые кузнечные мехи. Карлайл опустился на колени. Под ним хрустнула корка засохшей грязи, и старик вздрогнул, открыл глаза. Мутные, почти белые, они смотрели сквозь него, в пустоту, и Карлайл понял: он не видит. Не видит уже давно. Может быть, годы. Может быть, десятилетия. — Синьор? Кто вы? — спросил Карлайл. Голос его прозвучал глухо в тесной камере, и старик дёрнулся, как от удара. — Кто запер вас здесь? Старик молчал. Его губы шевелились, но звука не было — только тихий, мышиный шёпот, в котором Карлайл с трудом разбирал слова. — Воды, — наконец выдохнул он. — Пить. Карлайл огляделся. В углу стоял глиняный кувшин, на дне которого ещё плескалась мутная, затхлая жидкость. Он поднёс его к губам старика, придерживая голову, и тот пил жадно, с хрипом, расплёскивая воду на грязную рубаху. Пил, пока не закашлялся, и кашель был страшным — сухим, рвущим, таким, после которого Карлайл уже знал, что делать бесполезно. — Кто вы? — повторил он, когда старик отдышался. — Леонардо, — прошептал тот. — Меня зовут… Леонардо. — Кто запер вас здесь, Леонардо? Старик усмехнулся — беззвучно, одними губами, и эта усмешка была страшнее плача. — Вы же и заперли. Замковая крыса. Они. Все они. — Он повёл рукой, и Карлайл увидел запястья — изрезанные, в запёкшейся крови, с глубокими, уже не заживающими ранами. — Я помог… помог ей бежать. Маленькой. Рыжая девчонка здесь была. Разве вы не знаете, господин? И ещё… убейте меня. Карлайл замер. Сердце — то, которое давно не билось, — пропустило удар. — Я не трону вас, я лишь хочу помочь и узнать, я не пешка в руках Аро. Но… кому? — спросил он, и голос его стал чужим, хриплым. — Кому вы помогли? — Девочке. — Старик снова усмехнулся, и в этой усмешке было что-то почти счастливое. — С рыжими… как пламя… волосами. Она была ценна для господина Аро. Очень ценна. Мне тогда было двадцать с небольшим, а ей — семнадцать. Я открыл ей дверь на волю. Он попытался сесть, но сил не хватило, и он упал обратно, ударившись затылком о земляной пол. Карлайл подхватил его, придерживая за плечи, и почувствовал, как под его пальцами что-то хрустнуло. Кости. Они были как сухие ветки, готовые рассыпаться от любого прикосновения. — Как её звали? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Берта. — Старик помотал головой. — Моя милая маленькая Берта. Она была… — Он запнулся, ловя ртом воздух. — Она была похожа на бабочку. Когда бежала. Огонь за ней… как крылья. Он замолчал. Его дыхание стало совсем слабым, поверхностным, и Карлайл понял: он умирает. Не сегодня, не сейчас — через несколько минут. Может быть, через час. Но всё, что можно было сделать, уже сделано. Или не сделано. — Леонардо, — позвал он. — Леонардо, посмотрите на меня. Старик повернул голову. Его глаза были закрыты, но он словно искал что-то в темноте. Он замолчал на мгновение, потом добавил тихо, почти неслышно поднимая веки: — Я не хотел… не хотел умирать здесь. Один. — Ты не один, — сказал Карлайл. — Я здесь. Он взял его за руку. Пальцы старика были холодными, сухими, и Карлайл чувствовал, как под его ладонью замирает пульс. Последний, едва уловимый толчок. Потом ещё один. И тишина. Он сидел, держа его за руку, и смотрел на его лицо. В смерти Леонардо был спокоен — наконец-то спокоен, после стольких лет в темноте, в сырости, в одиночестве. Его губы чуть разомкнулись, словно он хотел что-то сказать, но не успел. Карлайл закрыл ему глаза — аккуратно, словно последний кусочек пазла вставал на место. Рыжие волосы Берты, пламя свечи, и он выдохнул почти беззвучно: — Она выжила. Тело он замотал в простыню, которую прихватил с собой. Стянул верёвкой — нашёл в углу, грязную, перепачканную чем-то липким. Полынью воняло так, что можно было зубами ощутить: густо, терпко, перебивало сладковатый дух разложения, но Карлайл знал: это ненадолго. Надо успеть. Выбраться из подземелья, прошмыгнуть через сад, добраться до каменоломни. И никого по пути, кто бы учуял, что он тащит за собой смерть. В коридоре было хоть глаз выколи. Факелы погасли, и только вампирское зрение выхватывало из темноты стены. Он двигался быстро, но тихо — каждую секунду прислушивался, не скрипнет ли где. Сердце… нет, не сердце, что-то внутри колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Хотя вампиры такого страха не чувствуют. Не должны. Винтовая лестница. Он поднимался медленно, вжимая тело в грудь, чтобы не стукнуть о камень. Простыня насквозь промокла, и он чувствовал, как кровь сочится сквозь ткань, пропитывает его светлую рубашку. Если кто-то увидит — не объяснить. Не скажешь же, что это просто мокрые тряпки. Не соврёшь про лекарства. А он нёс мертвеца, которого никто не должен был найти. Того, кого приговорили к забвению. А он, Карлайл, решил, что похоронит его по-человечески. Зачем? Он и сам не знал. Или знал, но боялся себе признаться. Старик этот спас Альберту. Альберта — Аврору. И если он оставит его здесь, в этой камере, гнить там, где никто никогда не найдёт, он сам станет одним из них. Из тех, кто запер Леонардо. Из тех, как Аро, который решил, что старик больше не нужен, и вышвырнул его из жизни, как ненужную бумажку. Нет. Так нельзя. Лестница кончилась. Дальше был коридор — тот самый, широкий, со сводами, по которому он каждый день ходил. Здесь горели факелы, и их маслянистый жёлтый свет резанул по глазам после подземной тьмы. Карлайл замер, вжался в стену. Никого. Только тени пляшут, да где-то далеко эхо шагов — стражник обходит дальнее крыло. Он пошёл дальше, стараясь ступать бесшумно, но подошвы сапог, измазанные землёй и кровью, противно скребли по камню. Тело на руках стало тяжёлым, неподъёмным, оно притягивало взгляд, оно воняло на весь коридор — он-то знал, что вампиры чуют этот запах за сотни шагов. Если кто-то сейчас выйдет, если Аро вздумает прогуляться перед ночью, если Хайди вернётся с охоты… он не успеет. Не спрячется. Не объяснит. Но коридор был пуст. И следующий — тоже. И сад, куда он вышел через незапертую дверь, молчал — только листья шелестели где-то в темноте да птица ночная уныло кричала вдалеке. Здесь, на воздухе, запах разложения стал слабее, но не ушёл. Ветер, тёплый, летний, пахнущий травой и нагретыми камнями, не мог выбить эту вонь из его одежды, из волос, из кожи. Карлайл чувствовал себя пропитанным ею насквозь. Отмеченным. И это чувство не отпускало, когда он спустился в каменоломню, вышел на свет и когда нашёл место под старым дубом — земля там была мягкая, влажная, — и начал копать. Он копал руками. Пальцы, привыкшие к скальпелям и иглам, легко входили в рыхлую чернозёмную землю, но корни не поддавались. Карлайл рвал их, не чувствуя боли, не замечая, как грязь забивается под ногти, как острые камни втыкаются в пальцы. Он копал быстро, сосредоточенно, не позволяя себе думать. Ни о том, что делает. Ни зачем. Ни о том, что будет, если увидят. Яма была готова через час. Карлайл опустил в неё тело и несколько секунд стоял, глядя на белый, тускло светящийся в темноте свёрток. Потом опустился на колени и начал засыпать. Земля была тяжёлая, липла к рукам, пахла жизнью, и этот запах, мешаясь с запахом смерти, стоял в горле комом. Он засыпал могилу, привалил сверху камнем, чтобы не было заметно. — Прости, — выдохнул он. — Я не знаю, как тебя благодарить. Не знаю, во что ты верил, каким твоим богам молиться. Но если они есть… пусть примут тебя. Ты заслужил покой. Карлайл стоял, глядя на свежую землю. И думал о том, что теперь он — часть этого. Часть тайны, которую нельзя раскрыть. Часть долга, который он сам на себя взвалил. Часть памяти, которую он будет носить в себе. Вернувшись в свою комнату, он долго отмывал руки. Вода в тазу становилась красной, потом розовой, потом мутной, но он всё тёр и тёр, пока кожа не начала болеть. Потом сел за стол, зажёг свечу и открыл дневник. «Леонардо. Старик, который помог бежать той, кого Аро называл своей. Я нашёл его полумёртвым. Он вскрыл себе вены несколько дней или недель назад. Я похоронил его в каменоломне, под старым дубом, где земля мягче. Значит, он был одним из них. Он знал Альберту, когда она была девочкой. Он называл её „огненной бабочкой“. Я не сказал Аро. Не мог. Я должен знать больше. Кто оставил записку? Кто знал, что Леонардо ещё жив? Кто хотел, чтобы я его нашёл?» Он закрыл дневник и спрятал его в тайник. За окном занимался рассвет. Внизу, в городе, уже пели петухи, где-то скрипнула телега, залаяла собака. Жизнь продолжалась. А он сидел в темноте, глядя на свои руки, и думал о том, что когда-то они были руками врача. Спасали жизни. А теперь хоронили стариков в безымянных могилах и не знали, кому верить. Впервые за много лет его тело, привыкшее к вечной, размеренной бодрости, вдруг стало тяжёлым, непослушным. Не физически — мышцы слушались по-прежнему, дыхание не сбивалось. Тяжесть была внутри, там, где когда-то помещалась душа, а теперь зияла выжженная, но всё ещё чувствительная пустота. Он сидел у окна, глядя, как рассвет медленно заливает Вольтерру, и думал о Леонардо. О его руках, изрезанных, с белыми, как бумага, пальцами, которые когда-то держали детскую голову, гладили рыжие волосы, открывали дверь в темноте. — Кто ты был, Леонардо? — прошептал Карлайл в пустоту комнаты. Ответа не было. Но он знал, где искать. Сад Вольтури встречал его сыростью и запахом гниющей листвы. Днём здесь было торжественно и чинно — подстриженные кусты, мраморные статуи, дорожки, посыпанные белым гравием. Но сейчас, за час до рассвета, когда небо на востоке только начинало сереть, а факелы догорели и никто не спешил зажигать новые, сад выглядел заброшенным. Будто сама природа брала своё там, где вампиры перестали следить. Он нашёл её у старой оливы, ствол которой давно расщепился от старости, но дерево всё ещё цеплялось за жизнь. Лючия сидела на каменной скамье, покрытой мхом, закинув ногу на ногу, и курила. Длинная глиняная трубка дымилась в её пальцах, и дешёвый табачный дым смешивался с запахом прелой листвы. — Записка была от тебя, — сказал он, не спрашивая. Лючия выпустила длинную струю дыма, посмотрела на него своими чёрными, ничего не выражающими глазами. — Садитесь, — сказала она. — Разговор будет долгим. Он сел рядом. Скамья была влажной от росы, и холод просачивался сквозь ткань. — Леонардо был моим отцом, — начала Лючия. Голос её был ровным, спокойным, как у человека, который рассказывает историю, случившуюся не с ним. — Когда-то он служил в замке. Не стражем, нет. Он был… помощником. Убирал, носил воду, чистил канделябры. Никто не обращал на него внимания. Обычный мальчишка, что искал работу. Она затянулась, и дым, смешиваясь с туманом, поплыл. — А потом привезли её. Девочку. Маленькую, с рыжими волосами. Он её заметил. Сначала просто так — ребёнок, ещё один. Но она была другой. Она смотрела на него странно. — Она была Альбертой, — сказал Карлайл. — Да. Она была Альбертой. Дочь Велии, которую принесли в жертву ради договора. Аро думал, что получит одарённое дитя. Он не знал, что получит самое сильное, что есть на земле. Она росла, и её сила росла вместе с ней. Аро наблюдал, ждал. Он всегда ждёт, когда плод созреет. А она… она не хотела быть его плодом. Лючия усмехнулась, и в этой усмешке было что-то горькое, старое. — Мой отец помог ей бежать. Ночью, когда стража менялась, он отпер дверь. Вёл её через подземные ходы, те самые, что вырубили ещё этруски. Девочка бежала со скандалом. Отец знал, что его будут искать. Знал, что найдут. Но он вернулся, потому что боялся, что если побежит, его найдут быстрее и тогда убьют не только его, но и её. — И что было? — Аро пытал его сам. Хотел узнать, куда она пошла. Отец молчал. Тогда Аро приказал запереть его в подвале. Сказал, что будет держать там, пока тот не заговорит или не умрёт. Он выбрал умереть. Но не сразу. Он выживал, потому что верил: она жива. Каждый день, каждый час он ждал, что кто-нибудь придёт и скажет ему, что она жива. Она замолчала. Карлайл сидел рядом, чувствуя, как её молчание тяжелее любых слов. — Ты знала, что он там, — сказал он. — Ты знала всё это время. — Знала, — кивнула Лючия. — Но я не могла к нему спуститься. Если бы Аро узнал, что я его дочь, он бы убил нас обоих. Или, что хуже, использовал бы меня, чтобы заставить его говорить. Я ждала. Ждала, когда появится кто-то, кому можно доверять. Кто сможет… закрыть ему глаза. — Почему я? Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Потому что вы другой. Вы пришли в этот замок не за властью, не за силой. Вы пришли, потому что хотели узнать себя и спасти девочку. Вы остались, потому что не смогли уйти. Вы любите её, Карлайл. Не Аврору. — Она встала, отряхнула юбку. — Теперь вы знаете всё. Что будете делать? Карлайл долго молчал. Потом встал, вспомнил окна таверны, подумал, как сейчас Альберта могла нехотя подниматься с постели, а может, она и вовсе не спала, но навестить эту женщину хотелось невыносимо. — Скажите ей. Не сейчас, но когда-нибудь. Она должна знать, что он умер не зря. Что кто-то помнил её всё это время.

*****

Внутри замка ещё царил полумрак — факелы догорели, новые слуги не спешили зажигать, и только в высоких окнах, выходящих на восток, занимался мутный, сероватый рассвет. Карлайл двигался по коридорам быстро, стараясь не шуметь, но от его сапог на каменных плитах всё равно оставались влажные следы — земля с могилы смешалась с утренней росой, и теперь каждый шаг выдавал его. Он миновал большой зал, где статуи древних вампиров смотрели на него пустыми глазами, прошёл мимо кухонь. Чьи-то голоса, приглушённые стеной, затихли, когда он проходил, но Карлайл не оборачивался. Он знал, что слуги привыкли не задавать вопросов. Главные ворота замка были ещё заперты на ночь, но Карлайл знал маленькую калитку в северной башне, которой пользовались те, кто не хотел привлекать внимания. Тяжёлая дубовая дверь, обитая железом, поддалась с тихим скрипом, и он вышел в город. Вольтерра встречала его запахами. После стерильной чистоты замковых коридоров здесь всё было живым, грубым, настоящим. Пахло сыростью, навозом, дешёвым вином из распахнутых подвалов, жареным луком и ещё чем-то сладковатым — может, пекарня уже начинала работать, а может, это цвела акация где-то за стенами. Улицы были пусты. Только в самом начале, когда он спускался по крутой мостовой, ему встретился старик с ослом, навьюченным корзинами с зеленью. Ослик шаркал копытами по мокрым камням, старик кутался в плащ и не поднял головы. Карлайл прижался к стене, пропуская их, и на мгновение задержал дыхание — не от страха, а от того, что в утреннем сумраке любой звук казался оглушительным. Но старик прошёл мимо, не заметив его, и только стук копыт долго ещё отдавался где-то внизу, в лабиринте узких улочек. Карлайл свернул в переулок, который выводил к площади. Здесь было темнее, стены домов почти смыкались над головой, и где-то сверху, с балконов, свисало мокрое бельё, оставленное на ночь. Он шёл быстро, но старался ступать бесшумно, хотя его собственная тень скользила по стенам впереди него, и это почему-то раздражало. На площади было безлюдно. Фонтаны молчали, вода в них казалась чёрной, и только голуби, сонные, нахохлившиеся, сидели на карнизах и провожали его сонными глазами. Карлайл пересёк площадь, нырнул в арку, и вот она — улица, где стояла таверна. Он толкнул дверь, и колокольчик звякнул коротко, как предупреждение. В зале никого — только запах горячего хлеба и трав, и голоса с кухни, приглушённые, привычные. Сара — их новая работница там, Джози, может, Марго. Он прошёл дальше, не спрашивая, и остановился в дверях кухни. Альберта стояла у печи, помешивая что-то в большом котле. Спина прямая, плечи расправлены, рука с ложкой двигается ровно, без лишней силы. Она не обернулась, но он знал — она его услышала ещё на пороге. — Ты рано, — сказала она, не поднимая головы, зная, что это был Карлайл: она узнала его по шагам и запаху, что тот принёс с собой. — Авроре хуже? — Нет. Ей лучше. Вполне. — Тогда чего пришёл? Суп ещё не готов. — Альберта произнесла это даже с издевкой, зная, что вампиры не питаются человеческой пищей. Он подошёл ближе, встал так, чтобы она могла видеть его краем глаза. — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Говори, — бросила она. — Я слушаю. Он помедлил. Ложка в её руке двигалась дальше, но чуть медленнее. — Вчера в замке был пир. Хайди привела людей. После… Аврора помогала убирать. Ложка замерла. — Убирать, — повторила Альберта. Голос не изменился, но плечи напряглись. — Она поскользнулась в крови. Осколок кости — от одного из тел — порезал ей ладонь. Рана глубокая, но я её промыл, зашил. Всё чисто, заживает. Альберта поставила ложку на край котла. Медленно, без стука. Выпрямилась, повернулась к нему. Лицо спокойное, но глаза — как угли, в которых ещё тлеет жар. — Она помогала убирать, — сказала она. — В крови. Осколком кости порезалась. Ты промыл, зашил. Всё чисто, заживает. — Да. — Maledizione, Проклятье. — Она выдохнула это так, что слово повисло в воздухе. — Карлайл, tua madre, Твою мать, сколько раз я говорила… — Она резко махнула рукой, задела полку, и деревянная ложка с грохотом упала на пол. — Porca miseria! Чёрт возьми! Она нагнулась, подняла ложку, бросила её в раковину. Руки не дрожали, но движения стали резче, жёстче. — Ты что, не мог её оттуда увести? Не мог сказать, что ей нельзя? — Альберта повернулась к нему, и в её голосе звенело то самое, что Карлайл ещё не слышал. Не истерика, нет. Страх за ребёнка, который держит в узде. — Я не был там, — сказал Карлайл. — Меня не было в зале. — А где ты был? — Она упёрла руки в бока, и от этого жеста в тесной кухне стало ещё более тесно. — Где ты был, когда она в крови валялась и себе руки резала? Спал? Чай пил? С ангелами беседовал? — Меня вызвали. Я не мог отказаться. — Non me ne frega niente! — отрезала она. — Мне плевать, кто тебя вызвал и куда. Ты обещал, что будешь с ней. Глаз да глаз, Карлайл. Мне. Ей. Самому себе. И что? Она шагнула ещё ближе, и он вдруг понял, что боится. Не физически — она была человеком, он вампиром, он мог остановить её одним движением. Но не мог. Не потому, что не хотел. Потому что она была сильнее. Не той силой, а характером. Тем, что стояло за её спиной: тридцать лет выживания, таверна, дочери и работницы, которые звали её матушкой, дар, который она держала в себе, как угли, чтобы не погаснуть. Перед этим его бессмертие, его сила, его знания — всё было прахом. Карлайл чувствовал себя маленьким, загнанным в угол котёнком, которого сейчас отшвырнут, и он ничего не сможет с этим сделать. Потому что она права. Потому что он обещал. И недоглядел. — Tua madre, Твою мать, — выдохнула она, и это прозвучало не ругательством, а приговором. — Сколько раз я говорила? Сколько раз? Она отступила на шаг, и он смог выдохнуть. Но легче не стало. Женщина прошлась по кухне, задела плечом полку, деревянная ложка с грохотом упала на пол. Альберта нагнулась, подняла, бросила в раковину. — Ты хоть понимаешь, что могло случиться? — Она повернулась к нему, и в её глазах было то самое, что он видел только раз, — страх за своего ребёнка. — Кость мертвеца, Карлайл. В ране. Ты представляешь, что там, на этих костях? Гниль, зараза, всё, что они в себе несли. Если бы началось зараже… заражение… если бы началась гангрена — что бы ты делал? Ампутировал ей руку в спальне? Или смотрел, как она гниёт заживо? — Я промыл… — Промыл! — Она шагнула к нему, и он невольно отступил. — Ты промыл. А если бы не успел? Если бы она пришла через час, через два? Ты что, не мог её увести оттуда? Не мог сказать, что она больна, что ей нельзя, что… Она замолчала. Стояла, тяжело дыша, и он видел, как она собирает себя обратно — по кускам, по словам, которые не высказала, по жестам, которые не позволила, как от тела исходит жар. Альберта отвернулась, взяла с полки банку с солью, сыпанула в котёл, помешала — всё так же резко, с силой. Потом бросила ложку, закурила. Руки не дрожали, но затянулась глубоко, дольше обычного. — Расскажи, — сказала она, выпуская дым. — Что? — Рана. Как ты её зашил. Расскажи. — Я хирург, — сказал он. — Но я сделал всё, что мог. Промыл спиртом, зашил и перевязал. — Это ты мне сейчас как врачу? — Она повернулась, посмотрела ему в глаза. — Или как матери? Он молчал. Она ждала. — Как матери, — сказал он наконец. — И как… я не знаю. Как тому, кто её любит. Альберта усмехнулась — коротко, без радости. Затушила папиросу, бросила окурок в ведро. — Любит, — повторила она. — Любить мало, Карлайл. Надо ещё уметь. А уметь — это когда ты рядом, когда ты её от такой работы уводишь, когда ты... — Она замолчала, махнула рукой. — Va bene, Хорошо. Что сказал Аро? — Ничего. Он не знает. — Не знает? — Она подняла бровь. — Она порезалась костью мертвеца, кровь была, а он не знает? — Я не сказал. Я сам её лечу. Альберта смотрела на него долго. Потом достала новую папиросу, но закуривать не стала, только крутила в пальцах. — Значит, ты её лечил, — сказала она медленно. — Всё сделал. А она как? — Нормально. Ест, спит. Жалуется, что рука болит. — И будет жаловаться, — кивнула Альберта. — Ещё неделю, не меньше. А ты смотри, чтоб красноты не было. Чтоб не тянуло. Если начнёт гноиться — сразу ко мне, понял? — Понял. Он стоял, не зная, уйти или остаться. Она будто забыла о нём. Но он знал — нет. — Альберта, — сказал Карлайл. — Что? — Лючия. Это ты её послала? Она не обернулась. — А кто же ещё, — сказала она спокойно. — Думаешь, Аро просто так решил дать ей комнату прислуги? План. Сказала: «Иди, присмотри за ней. Чтобы хоть одно человеческое лицо рядом было». Лючия согласилась. Своя в доску эта баба. Своих не бросает. Она помешала суп, попробовала, поморщилась, сыпанула соли. — Теперь ты знаешь, — добавила она. — Всё, что хотел? — Я не знал, — сказал он. — Почему ты не сказала? — А зачем? — Она повернулась, посмотрела на него. — Чтобы ты чувствовал себя ещё более виноватым? Или чтобы я выглядела в твоих глазах лучше? Я не собираюсь перед тобой отчитываться, Карлайл. Я делаю то, что должна. Как всегда. — Женщина собрала в платок булки, банку меда и сунула в руки Карлайла. Она взяла нож, начала резать хлеб. Карлайл стоял, смотрел на её спину и чувствовал, как внутри него что-то медленно отпускает. Не страх — тот никуда не делся. Просто… понимание. Что она не простила. И не забудет. — Иди уже, — сказала она, не оборачиваясь. — Темнеет. Передай Авроре, чтоб руку берегла. И не дурачилась. Уже в дверях Карлайл услышал: — Ещё раз, — сказала она тихо, почти шёпотом, — ещё раз она порежется, потому что ты недоглядел, я тебя, Карлайл, сама в тот котёл засуну. Клянусь Богом. Она отпустила его, отступила. — Альберта. — Карлайл встревожился, в груди начало ныть от чувства стыда и совести. Она повернулась. В её глазах мелькнуло что-то — не гнев, не боль. Усталость, которую она не показывала никому. И сразу же спрятала. — Нормально я, — сказала она. — Жива. Работа есть. Девочки при деле. Чего ещё? И Карлайл… Он обернулся. — Спасибо, что сказал. Он не двинулся. Стоял, смотрел, как она, положив нож, на секунду прикрыла глаза и выдохнула, он понял: Берта уже всё оплакала. Когда Карлайл ушёл, не было ни поцелуя, ни долгих взглядов. В замке его ждала Лючия. Она стояла внутри у ворот максимально невозмутимая, но в её глазах, когда она увидела его, мелькнуло что-то, похожее на облегчение. — Живой, — сказала она, и это было не вопросом. — Почти, — ответил он. — Эта женщина убийственна. Она усмехнулась, покачала головой и пошла вперёд, открывая перед ним тяжёлые створки. В комнате Авроры горел свет от масляных ламп. Карлайл постучал по привычке, вошёл и замер на пороге. Девочка сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела в окно. Её забинтованная рука лежала на коленях, лицо было бледным, но спокойным. Она повернулась на звук шагов, и на её губах появилась улыбка. Та самая, которую он так любил, — светлая, чуть насмешливая, совсем не похожая на улыбку человека, который почти умер несколько дней назад. — Ты принёс мне что-то вкусное? — спросила она, кивая на узелок. — Да. Альберта передала. Она взяла узелок, развернула, вдохнула запах, и её лицо стало почти счастливым. — Пахнет замечательно, — сказала она. Карлайл сел напротив, наблюдая, как она ест маленькими, осторожными кусочками, как будто боялась, что еда исчезнет, если проглотить слишком быстро. — Карлайл, — сказала она, прожевав кусочек. — Ты сегодня какой-то другой. — Другой? — Спокойный. Как будто… как будто ты что-то узнал и сделал выводы. Может, я и ошибаюсь. Он улыбнулся. — Может быть. — Это хорошо, — сказала она. — Ты слишком долго был один. Даже когда был с нами. Карлайл не ответил. Только взял её здоровую руку в свою, сжал осторожно, чтобы не причинить боль. — Я больше не один, — сказал он. — И ты тоже.