Глава 29. Вампиры плачут керосином.

Карлайл отсчитывал дни по платкам, которые меняла Лючия. На четвёртый день после того, как он тайком принёс лекарства из таверны, кровь на ткани стала ярче, гуще. На шестой — Аврора перестала вставать с постели. На восьмой — она перестала улыбаться, когда он входил в комнату. Карлайл сидел у её изголовья, слушал её дыхание, и с каждым часом оно казалось ему всё тише, всё слабее, всё больше похожим на тот звук, который он слышал в лазаретах, когда смерть стояла у порога и ждала, когда её впустят. Он перебирал в голове всё, что знал о чахотке, ведь симптомы были максимально похожи. Авиценна писал о кровохарканье как о «дурном знаке», Гален советовал кровопускания, которые только ослабляли больного, трактаты, которые он изучал в Лейдене, говорили о «лёгочной сухотке» как о болезни неизлечимой. Никто не знал, как её остановить. На десятый день Карлайл понял, что должен идти к Аро. Он поднялся, подошёл к зеркалу, посмотрел на своё отражение, которое было ужасным: он выглядел, как нарисованный человечек с детских рисунков, — чёрные глаза, такие же круги под ними, белесое лицо и длинные пряди, выбившиеся из ленты, и увеличенные клыки при безнадёжной улыбке. Карлайл поправил воротник, застегнул камзол. Всё было как всегда. Он вышел из комнаты и пошёл по коридору к нижним палатам, где в это время любили покоиться старейшины — за книгами, в тишине, в том покое, который они называли отдыхом. Подвальный тронный зал был самым тихим местом во всём замке. Сюда редко спускались даже стражи, и уж тем реже — люди. Здесь не было пышных церемоний, не было судов и казней, кроме трапезы — удобства слива крови и избавления от тел. Только каменные стены, вырубленные ещё этрусками, высокие своды, уходящие в темноту, и сотни книг. Аро любил это место. Здесь он мог быть просто читателем и предпочитал трапезы. Он сидел в глубоком кресле, обтянутом тёмной кожей, с манускриптом на коленях, и его пальцы медленно переворачивали страницы. Рядом, на низких скамьях, расположились Кай и Маркус. Кай, как всегда, был сосредоточен и изучал какой-то трактат о военном деле, то и дело делал пометки на полях, и его тонкие губы кривились в презрительной усмешке. Маркус сидел чуть поодаль, положив на колени раскрытый фолиант, но не читал — смотрел в одну точку, на стену, где плясали тени от масляных ламп. Сульпиция расположилась у стены, на своей обычной скамье, с книгой, которую держала скорее для вида, чем для чтения. Она любила смотреть на них — на Аро, когда он забывал о власти и становился просто вампиром, увлечённым текстом, на Кая, который никогда не умел отдыхать, даже когда сидел с книгой, на Маркуса, который всегда был где-то далеко, в своих мыслях, в своём горе. Это был их маленький ритуал — вечер в подвальном зале, тишина, только шелест страниц и редкие, приглушённые слова. В такие вечера она чувствовала себя почти счастливой. Аро поднял голову, услышав тяжёлые и неровные шаги, совсем не такие, какими Карлайл ходил обычно. Обычно он ступал бесшумно, но сейчас его туфли глухо ударяли по каменным плитам, и этот звук разносился по залу, нарушая тишину, которую они так берегли. Аро не спеша отложил книгу, аккуратно положив её на стол рядом с креслом. Кай поднял голову, его глаза сузились. Маркус, кажется, даже не заметил — или сделал вид, что не заметил. Карлайл вошёл и остановился у порога. Его лицо было болезненным, и Сульпиция, взглянув на него, почувствовала, как внутри неё всё сжалось. Она видела это лицо раньше — у людей, которые приходили просить пощады для умирающих детей. У женщин, которые продавали себя, чтобы накормить семью. У стариков, которые знали, что идут на смерть, но шли, потому что не могли иначе. Карлайл подошёл к Аро и встал перед креслом, глядя в упор на вампира. Спина Карлайла, пусть и была прямая, плечи расправлены, как и всегда, но Сульпиция видела в этом не гордость, а сильное напряжение. — Аврора больна, — сказал он. Голос его, на удивление, был спокойным, но в этом спокойствии было что-то страшное. — Ей нужны лекарства, которых нет в замке. Я должен выйти в город… это чахотка. Кай коротко усмехнулся, закатывая глаза. — Чахотка, — сказал он, и в голосе его не было ни капли сочувствия. — Эта человеческая болячка. И ты хочешь, чтобы мы тратили на это время? Девочка — обуза. Мы и так слишком долго терпели эту забаву. — Она не забава, — сказал Карлайл. — Нет? — Кай отложил книгу, подался вперёд. — Её дар — слабый отзвук того, что могло бы быть. Да, она может контролировать погоду, но не может защитить себя, не может даже… — Он сделал паузу, и его губы растянулись в холодной, жестокой усмешке. — Не может даже умереть вовремя, чтобы не обременять тех, кто вынужден за ней ухаживать. Карлайл молчал. Но Сульпиция видела, как его челюсть сжалась. — Она ребёнок, — сказал он наконец. — Она не выбирала свой дар. Не выбирала быть здесь. — Никто не выбирает, — отрезал Кай. — Но некоторые, по крайней мере, приносят пользу. Джейн, Алек, даже Хайди — все они служат. А эта… — Он махнул рукой. — Только берёт. Наше время, наше терпение, наши чувства. Она не оправдала надежд. Пусть умирает. — Кай. — Голос Аро был тихим, но в этой тишине прозвучал как удар хлыста. — Не будь жесток. — Я не жесток. Я реалист. — Кай повернулся к нему. — Ты сам это знаешь, брат. Мы вложили в неё слишком много. И что получили? Ничего. Она не может служить, не может защитить себя, не может даже… — Он снова посмотрел на Карлайла. — Не может даже умереть так, чтобы это было полезно. — Замолчи, Кай, — сказал Маркус. Все обернулись. Маркус, который обычно сидел в своём кресле, глядя в пустоту, и не вмешивался ни в какие споры, поднял голову. В его глазах, обычно пустых, безжизненных, горел гнев. — Эта девочка — жертва, — сказал он. — Жертва этого места, этих стен. Если она должна умереть, пусть умрёт своей смертью. Не от нашей руки. И не от твоего языка, Кай. Кай хотел возразить, но Аро поднял руку. — Хватит. Он посмотрел на Карлайла. В его взгляде было что-то, похожее скорее на сомнение. Или, может быть, на стыд. — Ты просишь разрешения уйти в город? Самовольно? По личному желанию? — спросил Аро. — Да. — Ты знаешь, что это значит? Если я отпущу тебя, ты можешь не вернуться. Ты можешь взять её и бежать. Или просто… остаться там. Или с той мадам из этого борделя, который сложно назвать таверной. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое. — Как ты думаешь, что я с тобой сделаю, если ты не вернёшься? — Я вернусь, — сказал Карлайл. — Ты так уверен? — Я дал слово. Аро рассмеялся сквозь улыбку. — Слово, — повторил он. — Ты дал слово. И кто, по-твоему, поручится за него? Ты, который уже нарушил столько правил, что я мог бы сжечь тебя на месте? — Он подался вперёд, и его голос стал тише и оттого опаснее. — Почему я должен верить тебе, Карлайл? Карлайл опустился на колени. Каменная плитка была прохладной. Холод поднимался по ногам, по позвоночнику, добирался до затылка, где уже начинала пульсировать тупая, фантомная боль. Сульпиция видела, как его руки, сжатые за спиной, дрожат. Едва заметно, но она видела. — Потому что я не могу смотреть, как она умирает, — сказал Карлайл. Голос его вдруг стал хриплым. — Потому что я обещал ей, что вылечу. Потому что я… — Он замолчал. Слова застревали в горле, и он не мог их вытолкнуть. Кай усмехнулся громко и презрительно. — Смотрите, — сказал он. — Наш святой доктор на коленях. Ради чего? Ради какой-то человеческой девчонки, которая умрёт через год, через два, через десять лет? Какая разница? — Если она умрёт, — сказал Карлайл, не поднимая головы, — то не потому, что я не попытался её спасти. — Благородно, — протянул Кай. — И глупо. Ты готов унижаться ради неё? Ты, который никогда не падал в ноги, теперь готов целовать пол? — Я готов на всё, — сказал Карлайл. Аро смотрел на него достаточно долго. Потом медленно, очень медленно, поднялся с кресла и спустился вниз. Его шаги были беззвучны, но Карлайл слышал каждый. Один. Два. Три. Он остановился перед Карлайлом. Смотрел сверху вниз, и в его глазах была не насмешка, а что-то более страшное. Удовольствие. Чистое, незамутнённое удовольствие коллекционера, который наконец-то получил в руки то, что давно хотел. — Ты готов на всё, — повторил он. — Даже на это? Аро протянул руку. Карлайл смотрел на пальцы, унизанные перстнями, и понял, что от него хотят. Он медленно, с трудом преодолевая себя, наклонился и коснулся губами края его одежды. Ткань была холодной, гладкой, пахла ладаном и тем самым запахом власти, который сложно передать. — Аро, — сказал Маркус. Его голос прозвучал глухо, но в тишине зала его услышали все. — Перебор. Довольно. Аро не обернулся. — Это некрасиво, — продолжал Маркус. Он поднялся с кресла, и его лицо было искажено чем-то, похожим на боль. — Это… неправильно. Он пришёл просить за ребёнка. Не за себя. За ребёнка. И ты… — Он замолчал, подбирая слова. — Ты используешь это. Его любовь, его страх, его… — Он махнул рукой, не в силах закончить. — Что я использую, Маркус? — Аро наконец повернул голову. В его голосе не было злобы, только любопытство. — Скажи. Что именно я использую? — Его слабость, — сказал Маркус. — Ты заставляешь его унижаться. Ты… ты наслаждаешься этим. Аро улыбнулся. — Может быть, — сказал он, убирая руку. — А что в этом плохого? Маркус посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Карлайла — на его руки, сжатые в кулаки у груди, на его голову, опущенную так низко, что волосы лежали на полу, а лоб касался пыльной плиты. — Это подло, — сказал он. — Ты сам знаешь. Аро не ответил. Он снова повернулся к Карлайлу, и его лицо снова стало мягким, почти ласковым. — Ты слышал, Карлайл? — спросил он. — Маркус говорит, что я поступаю подло. Как ты думаешь? Карлайл молчал. — Я действительно поступаю подло, — продолжал Аро. — Я знаю. Но я не могу просто так тебя отпустить. Ты понимаешь, да? Не могу. Потому что если я отпущу тебя просто так, все захотят. Все придут и скажут: «Аро, отпусти меня». И что я тогда буду делать? Отпускать всех? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то детское, капризное. — Нет. Я должен быть строгим. Я должен быть жестоким. Я должен… — Он замолчал. — Я должен знать, что ты вернёшься. — Я вернусь, — сказал Карлайл. — Знаю, — Аро опустился перед ним на корточки и поднял Карлайла за плечи. Теперь их лица были на одном уровне. — Знаю. Но я хочу, чтобы ты помнил. Помни, кто дал тебе эту возможность, эту свободу. — Он протянул руку и коснулся щеки Карлайла. — Ты так дрожишь, — сказал Аро. — Как в первый день. Помнишь? Ты стоял на коленях в лесу, и я смотрел на тебя. Ты был таким же. Напуганным. Одиноким. И таким же… красивым. Он провёл пальцами по скуле Карлайла, по линии челюсти, остановился на подбородке. Приподнял его, заставляя смотреть в глаза. — Скажи, что тебе хорошо здесь, — сказал Аро. — Скажи, что ты рад, что попал в этот замок. Скажи, что ты… благодарен. Карлайл закрыл глаза. — Я… — начал он и замолчал. — Скажи, — мягко повторил Аро. — Это ведь правда? Разве не здесь ты нашёл то, что искал? Разве не здесь ты научился быть тем, кто ты есть? Разве не здесь… — Он наклонился, и его лицо оказалось совсем близко, — не здесь ты полюбил? — Да, — сказал Карлайл. Голос его был хриплым. — Здесь. — Что «здесь»? — Здесь я… — Он запнулся, и Сульпиция видела, как каждое слово выдирают из него с корнем. — Здесь я нашёл… дом. Здесь я научился… быть. Здесь я… благодарен. Аро улыбнулся — достаточно медленно и широко, и в этой улыбке было всё — и торжество, и нежность, и что-то ещё, что даже Сульпиция не могла разобрать. Жалость? Стыд? Она не знала. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Он придвинулся ближе, обхватил голову Карлайла руками, прижал к своему плечу. Его пальцы скользнули в светлые волосы, перебирая пряди, гладя, успокаивая. Карлайл замер, не двигаясь, не дыша, изображая античную статую. Но Аро держал его, и в этом жесте было что-то странное, почти нежное. — Ты так боишься за неё, — сказал Аро. — И я знаю это чувство. Я сам… — Он замолчал, и в его голосе появилась новая нота. Боль? Тоска? — Я сам когда-то был готов на всё. Ради неё. Он не сказал имени. Не нужно было. О той, другой рыжеволосой девочке, которая сбежала много лет назад. О той, которую он не смог удержать. О той, чей портрет до сих пор лежал в ящике его стола. — Но я не могу просто так тебя отпустить, — продолжал Аро, и его пальцы всё ещё гладили волосы Карлайла, всё ещё успокаивали, всё ещё… ласкали. — Ты понимаешь? Я не могу. Потому что если я отпущу тебя просто так… — Он замолчал. — Я не хочу, чтобы ты уходил, Карлайл. Слова прозвучали очень тихо, чтобы слышал только Карлайл. Сульпиция расслышала эти слова, и её сердце, то, которое не билось уже тысячу лет, сжалось от боли. Она хотела встать, подойти, оттолкнуть Аро, сказать: «Хватит. Ты уже взял с него достаточно. Отпусти». Но она не могла. Не имела права. Потому что Аро был её мужем, её господином, и она знала — он делает это не из жестокости. Он делает это потому, что не умеет иначе. Потому что боится. — Я вернусь, — повторил Карлайл. — Знаю, — Аро прижал его к себе, и теперь его губы почти касались его уха. — Знаю. Но я хочу, чтобы ты запомнил этот миг. Как… — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое, старое, — как триумф. Он отпустил его. Отстранился, и в его глазах снова была пустота, та самая, которую Сульпиция видела каждый день. — Иди, — сказал Аро. — Иди в город. Привези всё, что нужно. И пусть твои травы помогут. Я… — Он замолчал, потом добавил уже тише: — Я не хочу, чтобы она умирала. Сульпиция смотрела, как Аро поднимается, отступает, как Карлайл медленно встаёт с колен. Его ноги косили. Он не смотрел на Аро, не смотрел на Кая, не смотрел на стражу. — Ступай, — сказал Аро. — Деметрий проводит тебя до ворот. И… Карлайл. Карлайл поднял голову. — Не задерживайся. Он развернулся и пошёл к выходу. Шаги его были неровными, совсем не такими, какими он входил. Карлайл вышел из замка, и ноги его не слушались. Каждая ступенька мостовой, каждый булыжник, который он знал уже наизусть, теперь казались чужими. Он шёл, не разбирая дороги к таверне. Внутри было темно. Свечи догорели, и только в дальнем углу, у печи, теплился слабый, красноватый свет. — Синьор Каллен? — Сара вышла из кухни, вытирая руки о передник. Её лицо было встревоженным. — Вы один? Где… — Здравствуй, Сара. Мне нужно… я должен… — Он не смог закончить. Слова застряли в горле, и он стоял, глядя на неё, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Сара посмотрела на него, и в её глазах мелькнул страх. Она не знала, что случилось, но видела — случилось что-то страшное. — Синьор… — начала она. — Где она? — перебил Карлайл. — Где матушка? — Наверху, — сказала Сара. — Она… она не спала всю ночь. Карлайл кивнул и пошёл к лестнице. Ноги не слушались, и он хватался за перила, чтобы не упасть. Ступеньки скрипели под его тяжестью, и этот скрип казался оглушительным. На втором этаже было тихо. Только за одной дверью, той, что вела в комнату дочерей, горел свет. Он постучал, и дверь открылась от толчка. Альберта уже стояла на пороге, слегка потерянная. На ней была та же рубаха, что и в прошлый раз, волосы растрёпанные, в руке — дымящаяся сигарета. Она смотрела на него, и в её глазах было всё. — Живой, — сказала она с облегчением. — Почти, — ответил Карлайл. Она усмехнулась коротко и без радости и посторонилась, пропуская его внутрь. Комната была достаточно просторной, а воздух смешался с пряными травами и табаком. На столе стояли банки, склянки, пучки сухих цветов. На подоконнике лежала связка свечей из пчелиного воска. Альберта села на кровать, закурила новую сигарету, хотя старая ещё не догорела, но она направила её в пепельницу. Её руки не дрожали, но Карлайл видел — она боится. Боится того, что он скажет. Боится того, что он пришёл один. — Говори, — сказала она. — Что случилось? Карлайл опустился на стул. Спина сгорбилась, и он чувствовал себя стариком, хотя не был им уже больше полувека. — Чахотка, — сказал он. — Я не знаю, как она заразилась. Может быть, в купальнях, может быть, раньше. Может быть… — Он замялся, и вдруг его будто ударило током. — Это порез. Заражение через кровь. И я не могу… — Он замолчал, подбирая слова. — Я перепробовал всё. Травы, что были в открытом доступе, настои, ингаляции. Ничего не помогает. Кровь не останавливается, она кашляет ею, в лёгких жидкость. Альберта слушала, и её лицо становилось всё белее. Она затянулась глубоко, почти жадно, и выпустила дым длинной, неровной струёй. Рука с сигаретой дрогнула — мелькнула мысль, что надо стряхнуть пепел, но пальцы не слушались. Она сунула сигарету в пепельницу мимо, та упала на стол, оставляя тёмный след на дереве. — Чахотка, — повторила она, и это слово вышло чужим, будто она слышала его впервые. — Чахотка. У неё… Она замолчала. В висках стучало так сильно, что перед глазами поплыли круги. Альберта попыталась вдохнуть — и не смогла: воздух словно упёрся в каменную стену. Грудная клетка сжалась, дыхание стало коротким, рваным, каждое движение лёгких отдавалось болью. — Это не лечится обычными средствами, — сказал Карлайл. — Я… я не знаю, как. — Не лечится, — эхом отозвалась она, и голос её вдруг стал высоким, ломким. — Да. Конечно. — Она соглашалась с собственными мыслями, которые разбегались, как тараканы от света. — Травы. Настои. Я… у меня есть… подожди… Она резко встала, шагнула к столу, где стояли банки, и замерла. Руки её заметались над склянками, но она не могла вспомнить, зачем подошла. Какая-то банка нужна. Какая? Для кашля? Для сердца? Для… Она схватила первую попавшуюся, повертела в руках, поставила обратно. Схватила другую. — Нет, — прошептала она, не глядя на Карлайла. — Это не то. Это… это не… Её пальцы сжались в кулак, и она прижала их ко рту, чтобы сдержать выдох, который мог стать криком. Сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — так часто, что, казалось, вот-вот остановится. — Альберта, — Карлайл поднялся, сделал шаг к ней. — Не надо, — она отшатнулась, выставив руку за спину, будто отгораживаясь. — Не надо. Я… сейчас. Я сейчас. Она схватила со стола початую бутылку вина, дрожащими руками налила в кружку, выпила залпом. Жидкость обожгла горло, но дыхание выровнялось — только чуть-чуть, только чтобы не задохнуться. — Я не спала, — сказала она, и это прозвучало как извинение. — Я не спала… сколько? Сутки? Больше. И я… — Она провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него всё лишнее. — Я перепутала. Ты пришёл за лекарствами, а я… я не могу собраться. Она снова повернулась к столу, и теперь её движения были резкими, почти злыми. Она сгребла несколько банок, пучки трав, флакон с тёмной бордовой жидкостью — и всё это время её пальцы дрожали так, что склянки позвякивали друг о друга. Она выпрямилась, перевела дыхание, и только тогда, когда всё было уложено в один свёрток, позволила себе остановиться. — Вот, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Это от кашля. Это для сердца. Это — чтобы сбить жар. А это… — Она взяла флакон с тёмной жидкостью, и Карлайл увидел, как её пальцы сжались очень крепко. — Это моя венозная кровь, которая на самый крайний случай. По капле. Никак не больше. Разбавишь с водой. Она протянула ему свёрток, и их руки встретились. Берта не отпускала его руку и смотрела прямо в глаза. — И Аро отпустил тебя? — спросила она, и голос её стал тихим, почти шёпотом. — Просто так? Карлайл молчал. Он не знал, как сказать. Не знал, как рассказать ей о том, что было в подвальном зале. Как Аро шептал слова, которые должны были быть лаской, но были пыткой. — Карлайл, — она наклонилась вперёд, и в её голосе появилась новая нота. — Что ты сделал? Он поднял на неё глаза и вдруг понял, что не может сказать правду. Не может рассказать ей, как унижался, как просил, как отдавал себя по кусочкам, чтобы получить разрешение на выход. Не может, потому что если он скажет, она посмотрит на него иначе. И он не вынесет этого взгляда. — Он отпустил меня, — сказал он. — Этого достаточно. Она накрыла его руку своей. Пальцы у неё в моменте стали горячими, и это тепло просачивалось сквозь его кожу приятным, почти болезненным жжением — напоминанием о том, что он ещё жив. Или почти жив. — Лючия поможет тебе, — сказала она. — Она знает, как это варить. Делай всё, что она скажет. Карлайл кивнул. Взял свёртки, прижал к груди, чувствуя, как тепло, идущее от них, просачивалось сквозь одежду, добиралось до самого сердца. Он хотел сказать что-то ещё — «спасибо, прости, я вернусь», — но слова не шли. Они застревали в горле, как те сгустки крови, которыми задыхалась Аврора. — Альберта, — начал он. — Не надо, — перебила она, и голос её дрогнул. — Не надо ничего говорить. Я знаю. Она отвернулась и закурила новую сигарету. Пальцы её дрожали, когда она подносила маленький огонёк с пальца к кончику самокрутки, и Карлайл видел, как она делает усилие, чтобы унять эту дрожь. Не получалось. Он смотрел на её спину, на плечи, которые вздрагивали, хотя она старалась не показывать этого. И вдруг он понял — она плачет. Не рыдает, не всхлипывает, не закрывает лицо руками. Просто стоит, отвернувшись, и плачет. Беззвучно. Так, как плачут матери, когда не могут помочь своим детям. Карлайл стоял, сжимая свёртки, и чувствовал, как внутри него что-то рвётся. Ему хотелось подойти, обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Но он не мог. Потому что это было бы ложью. Потому что он не знал, будет ли хорошо. Потому что единственное, что он мог сделать, — это уйти. Уйти к Авроре, сварить лекарства, сидеть у её постели и молиться всем богам, в которых не верил, чтобы она выжила. — Она поправится, — сказал он. Слова прозвучали глухо, неуверенно, но он заставил себя их произнести. — Я сделаю всё, что смогу. — Знаю, — сказала она, и голос её стал более чистым, но Карлайл слышал — это маска. Та самая, которую она надевала, когда не могла позволить себе слабость. — Знаю, что сделаешь. Она повернулась. Карлайл увидел её лицо — красные глаза, мокрые щёки. Она смотрела на него, и в этом взгляде было всё — и благодарность, и боль, и страх, и что-то ещё, что он не мог разобрать. Любовь? Отчаяние? Просьба? — Иди, — сказала она. — Иди к ней. А я… я буду ждать известий. Он кивнул. Повернулся к двери, но на пороге замер. Что-то не пускало его. Не страх, не сомнение. Понимание того, что если он уйдёт сейчас, не сказав самого главного, то, может быть, не скажет уже никогда. Он обернулся. Берта стояла у окна, смотрела куда-то вдаль, туда, где за крышами домов виднелись башни замка. Свет уличного фонаря падал на её профиль, делая его похожим на старую, потрескавшуюся маску. — Она гордится тобой, восхищается… Альберта не дала ему договорить. Только усмехнулась — горько, безрадостно, и покачала головой. В этом жесте было столько всего — и отрицание, и благодарность, и тоска, и та самая сила, которая не позволяла ей упасть на колени и закричать. — Иди уже, — сказала она. — Не заставляй меня ждать. Он вышел. Карлайл стоял в коридоре, прижимая к груди свёртки с лекарствами, и чувствовал, как тепло, идущее от них, медленно уходит. Или, может быть, это уходило тепло, которое она вложила в его руки, в его сердце, в его обещание вернуться. Он пошёл вниз, и каждый шаг давался ему тяжелее предыдущего. В коридоре его ждала Марго. Она стояла у стены, сложив руки на груди, и смотрела на него спокойно, без страха, как мать учила. — Синьор, — сказала она. — Я провожу вас. — Да, — сказал он. — Конечно. Она кивнула и пошла вперёд, открывая перед ним тяжёлые створки таверны. Он вышел из таверны, и мир ударил ему в лицо. Воздух был тёплым, летним, пахло цветами, но Карлайл не чувствовал ничего, кроме железного привкуса во рту. Свёртки с лекарствами он прижимал к груди так сильно, что ткань, которой они были перевязаны, натянулась, готовая лопнуть. Он не мог их уронить. Не мог. Если он их уронит, если что-то случится, если хоть одна банка разобьётся, хоть один пучок трав рассыплется по булыжникам — она умрёт. Она умрёт, и это будет его вина. Его проклятые, дрожащие руки. Он пошёл. Сначала быстро, потом быстрее. Ноги не слушались, они путались, скользили по мокрым камням, и он чувствовал, как сердце — то, которого не должно было быть, — колотится где-то в горле, мешая дышать. До чего доводит фантазия и самовнушение. Он не дышал. Вампирам не нужен воздух. Но сейчас он задыхался. Воздух был слишком плотным, он не проходил в лёгкие, застревал в глотке, и Карлайл открывал рот, пытаясь вдохнуть, но не мог. — Спокойно, — прошептал он. — Спокойно. Ты всё сделал. Ты получил лекарства. Ты вернёшься. Ты сваришь. Ты… Он не знал, кому это говорит. Себе? Богу, которого не существовало? Травам в свёртках, которые не слышали? Карлайл перешёл на бег. Улицы мелькали мимо — серые стены, тёмные окна, редкие прохожие, которые шарахались в стороны, когда он проносился мимо. Он не видел их. Он видел только дорогу. Только ворота замка, которые были ещё так далеко. Слишком далеко. В груди что-то рвалось. Что-то другое. То, что он прятал годами, десятилетиями, под слоями спокойствия, врачебной отстранённости, вежливых улыбок. Оно рвалось наружу, и он чувствовал, как трещины расходятся по его ледяной, мраморной оболочке, как тёплый летний воздух проникает в эти трещины и жжёт, жжёт, жжёт. — Я не могу её потерять, — сказал он вслух. Голос сорвался, стал чужим, высоким, почти детским. — Я не могу. Я не… Он замолчал. Заставил себя замолчать. Сжал зубы так, что заныли дёсны. Стиснул свёртки так, что пальцы онемели. И побежал. Быстрее. Ещё быстрее. Ворота замка выросли перед ним внезапно, как стена, как приговор. Стражи у входа что-то сказали, но он не слышал. Он пробежал мимо, не замедляясь, не отвечая. Коридоры. Лестницы. Повороты. Карлайл знал этот путь наизусть, но сейчас он казался чужим, запутанным, бесконечным. Где её комната? Где? Он свернул не туда, остановился, развернулся, побежал обратно. — Спокойно, — повторил он. — Спокойно. Ты врач. Ты должен быть спокоен. Если ты не будешь спокоен, ты не сможешь ей помочь. Ты… Он остановился. Прислонился спиной к холодной каменной стене, закрыл глаза. Дрожь шла откуда-то изнутри, из самого центра, и он не мог её остановить. Его руки, эти проклятые руки, которые никогда не дрожали, которые держали скальпель в самых сложных операциях, которые спасали жизни, когда другие уже опускали руки, — они дрожали. Мелко, противно, непреодолимо. Свёртки в его пальцах шелестели, и этот шелест казался оглушительным. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу. Я не… Он ударил кулаком по стене. Камень треснул, осыпалась крошка. Только ярость на себя, на свою слабость, на этот страх, который душил его, который не отпускал, который делал его беспомощным, жалким, ничтожным. — Ты справишься, — сказал он себе. — Ты справишься. Ты должен. Ты обещал. Он выдохнул. Глубоко, хотя не нуждался в дыхании. Ещё раз. Ещё. Руки перестали дрожать. Пальцы разжались, сжались снова, проверяя, целы ли свёртки. Целы. Всё цело. Он пошёл дальше, пока не толкнул дверь. В комнате было темно. Горела только одна свеча, и её свет, слабый, трепещущий, падал на кровать, на её лицо, на её руки, лежащие поверх одеяла. Аврора спала. Её дыхание было хриплым и тяжёлым, но ровным. Карлайл опустился на колени у кровати. Свёртки упали на пол, и он даже не заметил. Он смотрел на неё, на её лицо, на её губы, чуть приоткрытые, на её ресницы, которые дрожали во сне. И чувствовал, как паника, эта дикая, слепая, животная паника, медленно отпускает. — Я здесь, — прошептал он. — Я здесь. Я не уйду. Она не слышала, но он сказал это скорее для себя. Карлайл взял её за руку — пальцы были холодными, он сжал их осторожно. Её пульс был слабым, неровным, но он был. Лючия вошла без стука, принесла чай, села в углу и уставилась на разбитого Карлайла. — Синьор, — сказала она. — Вам нужно отдохнуть. — Я не устал, — ответил он. — Вы устали, — сказала она. — Может, не телом, но душой. Он не ответил. Сидел, смотрел на спящую Аврору и думал о том, что только что произошло. — Лючия, — сказал он. — Да, синьор? — Ты знала. Знала, что он заставит меня унижаться. Она помолчала. Потом сказала: — Знала. Но я знала и то, что вы выдержите. Как настоящий воин. Карлайл усмехнулся горько и безрадостно. — Настоящий, — повторил он. — Я стоял на коленях перед Аро. Я целовал его одежду. Я говорил ему, что благодарен. Что этот замок — мой дом. Что я счастлив здесь. И он… он гладил меня по голове, как ребёнка. Как собаку. И я позволил. — Вы позволили, потому что любите её, — сказала Лючия. — Потому что не могли смотреть, как она умирает. Это не слабость, синьор. Это… — Она замолчала, подбирая слова. — Это единственное, что делает нас людьми. — Я не человек, — сказал он. — Вы человек, — сказала она. — Больше, чем многие люди в этом мире. Она вышла, бесшумно притворив за собой дверь. Карлайл остался один. Он подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. За окном медленно занимался рассвет с лёгкой дымкой над крышами. Где-то внизу уже пели петухи, скрипела телега, лаяла собака. Город просыпался. Жизнь продолжалась. Карлайл глядел на свои руки и думал о том, что когда-то они были руками врача и спасали жизни. А теперь… теперь он не знал, кем они были. Карлайл вспомнил слова Альберты: «Ты не Бог». Она была права. Он не Бог. Он просто вампир, который слишком долго играл в спасителя и забыл, что сам нуждается в спасении. Он оторвался от окна, прошёл к столу. Сел, зажёг свечу. Пламя дрогнуло, выхватив из темноты стопку чистой бумаги, чернильницу, перо. Всё на своих местах. Всё как всегда. Он открыл дневник. Страницы были исписаны его аккуратным, убористым почерком — наблюдения, заметки, мысли, которые он доверял только бумаге. Карлайл взял перо, обмакнул в чернила и замер. Что писать? О том, как унижался? О том, что он продал часть себя, как девку в борделе, чтобы получить разрешение спасти ребёнка? Он написал: «Сегодня я узнал, сколько стоит жизнь. Своя — ничего. Чужая — всё». Перо скрипело, чернила ложились на бумагу ровными, сухими строками. Он писал быстро, почти не задумываясь, давая словам выплёскиваться наружу, освобождая место для того, что ещё должно было случиться. Писал о том, как Аврора спала, когда он вернулся. О том, что, может быть, он всё-таки сможет её спасти. И о том, что если не сможет, то уже не важно, сколько ещё у него осталось. Сколько ещё он сможет отдать, прежде чем от него ничего не останется. Карлайл остановился. Перечитал написанное. И вдруг понял, что это не дневник. Это письмо. Письмо, которое никто никогда не прочтёт. Письмо, в котором он прощался с тем, кем был, и принимал то, кем становился. Он закрыл дневник, спрятал его в тайник. Задвинул плиту, провёл пальцами по холодному ребру камня, проверяя, не осталось ли щели. Всё было на месте. Всё как всегда.