Глава 30. Жди всю жизнь.

Аврора проспала весь следующий день и следующую ночь. Карлайл сидел у постели, слушал её дыхание и не верил ушам. Ровное. Ни хрипов. Ни того булькающего ужаса, который последние две недели сводил его с ума. Лихорадка отступила. Кровь на платках — Лючия меняла их каждые несколько часов — становилась бледнее, реже. На третий день пропала совсем. Карлайл не верил в чудеса. Он был врачом. Чахотка не отступает сама. Травы, которые он давал, только смягчали симптомы, но не лечили. А вот тот флакон… тот сделал то, чего не могли все его знания. Он знал: это не магия в людском смысле. Это кровь. Он понял в ту секунду, когда открыл флакон и запах ударил в ноздри. Запах был знакомым, но тогда он не придал ему значения. Три капли. Развёл в тёплой воде, поднёс к губам. Она открыла глаза — мутные, невидящие — и выпила, не сопротивляясь. А через несколько минут начался ад. Тело выгнулось, рот распахнулся в беззвучном крике. Карлайл подумал: убил. Альберта дала не лекарство, а яд. Его собственные руки сделали то, чего он боялся больше всего. Потом отпустило. И она задышала — так, как не дышала последние недели. И открыла глаза. — Ты здесь, — сказала Аврора. Карлайл не заметил, как по щеке скатилась капля. Он не понимал, плакал ли. Возможно ли это для него? Но раз случилось — значит, да. Он взял её хрупкую кисть и прижал пальцы к своему лицу.

*****

На четвёртый день, когда Аврора заснула после целой тарелки бульона, Карлайл поднялся и пошёл к выходу. Лючия встретила его в коридоре. — Синьор, — сказала она. — Вы идёте в таверну? — Да, — ответил он. — Она ждала всю неделю. — Она ждала всю жизнь, — поправила Лючия. — Идите. Я присмотрю за девочкой. Он кивнул и пошёл дальше. Ворота замка открылись, и Карлайл вышел в город. Солнце стояло высоко — он на секунду замер, прищурившись. Зонт он забыл. Нет, не забыл: он никогда не брал его раньше, потому что выходил либо в сумерках, либо в пасмурные дни. А сегодня солнце пекло нещадно, и он уже чувствовал, как кожа начинает светиться тем самым неестественным, алмазным блеском — выдаёт вампира с первого взгляда. Он вернулся на шаг назад, к стражнику у ворот. — Простите, у вас есть зонт? Стражник — молодой парень с лицом, на котором не было ровным счётом ничего, — молча достал из-за спины чёрный, потрёпанный зонт (стражники всегда держали его при себе на особые случаи) и протянул Карлайлу. Ни вопросов, ни удивления. В замке привыкли к странностям. Карлайл раскрыл зонт, накинул тень на лицо, плечи, руки. Свет перестал касаться кожи — и он снова стал просто бледным человеком, а не ожившей статуей. Лето было в самом разгаре. Воздух дрожал от зноя, пахло нагретыми цветами из чьих-то палисадников и сухой травой. Он шёл быстро, почти бежал, и впервые за долгое время его тело слушалось. Не было той тяжести, которая давила на плечи последние недели. Таверна встретила его тишиной. Девушек не видно, клиентов тоже, только на кухне кто-то гремел посудой — и пахло горячими булочками, только что из печи. Карлайл сложил зонт, прислонил к двери, прошёл в зал, поднялся по лестнице. Дверь в комнату хозяйки была приоткрыта. Он постучал и вошёл. Альберта сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в окно. На ней была та же рубаха, что и в прошлый раз, волосы растрёпаны, в руке — дымящаяся сигарета. Пепел падал на простыню, и она не стряхивала его. Не обернулась, когда он вошёл, но он знал — она слышала. — Viva, — сказала она. И это прозвучало как констатация. — Да, — ответил Карлайл. — Она жива. Она выпустила дым длинной ровной струёй и только тогда повернулась. Карлайл увидел её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с глубокими морщинами, которых он раньше не замечал. Конечно, Берте было около тридцати пяти, в самом соку, но сейчас она постарела буквально за одну неделю. Или за те несколько часов, пока он ждал, когда подействуют её лекарства. — Не стой в дверях, иди сюда. Он подошёл. Опустился на стул напротив. Женщина смотрела на него, и в её глазах было всё — от страха до надежды. — Рассказывай, как там дела продвигаются. Хочешь или нет, а пришлось всё рассказать: от книжонки перед Аро до последних дней. — Лючия не спала, — сказал он. — Всю неделю. Сидела у постели, меняла простыни, стирала платки. Если бы не она, я бы не справился. Альберта слушала, не перебивая. Лицо спокойное, но он видел, как дрожат её руки, когда она достаёт новую сигарету, как не попадает спичкой, чиркает раз, второй, третий — хотя могла спокойно выпустить пламя из пальцев. — Я помогу, — сказал Карлайл, взял спички, зажёг. Она прикурила, затянулась глубоко и чуть не закашлялась, но выпустила дым, глядя в рассеивающийся туман, что появился в комнате. — Ты дурак, — сказала она. — Настоящий sciocco. — Знаю. — Ты мог не вернуться. Мог остаться там, а зная Аро — ему очень понравилось зрелище. На коленях. Капаешь себе под ноги, Карлайл. Ты счастливчик, mio caro. — Я не был бы счастлив, — сказал он. — Знаю. — Она выпустила дым, и он заметил, как дрожат её пальцы, сжимающие сигарету. — Потому и дурак. Она замолчала. Долго смотрела на него, потом отвела взгляд, уставилась в окно. — Знаешь, что я сделала, когда ты ушёл? — Что? — Вскрыла вены. — Она сказала это спокойно, будто речь шла о порезанном пальце. — Не сильно. Просто… наполнила флаконы. И те, что ты унёс, — там тоже была моя кровь. Карлайл почувствовал, как внутри всё оборвалось. Запах. Тот самый, который он уловил, когда вошёл. Слабый, почти незаметный — но он был. — Зачем? Ты могла умереть. — Она могла умереть, — ответила Альберта. — Я выбирала. Она встала, подошла к столу, взяла флакон. Тот самый, мутный, с тёмной жидкостью. Повертела в руках, поставила обратно. — Это не магия, Карлайл. Это кровь. Моя кровь. Та, в которой живёт мой дар. Та, которую я копила годами. Когда я была маленькой, я не умела её контролировать. Она выплёскивалась, когда я злилась, когда боялась, когда… когда они убили мою мать. А потом я научилась. Научилась держать её в себе, копить, не тратить попусту. А моя наставница Ванда научила этим махинациям. — Ты могла просто отдать её, — сказал он. — Не вскрывая вены. — Не могла. Лучше бы артериальная, но это слишком опасно даже для меня. Зато самая действенная. Из вены — не такая, но более доступная. Она затянулась, и дым, смешиваясь с вечерним воздухом, поплыл к открытому окну. — Знаешь, что мне сделала Ванда, когда я уходила от той жизни? — Что? — Отрезала волосы. — Она провела рукой по голове. — У меня была густая грива. Давно. Я тогда была слишком молода, думала, что длинные волосы — это богатство, это благородство. Не думал, почему Аро носит свои патлы? Ванда сказала: избавлюсь от всего, что связывает с прошлым — станет легче. Каждые пару месяцев я отрезаю волосы. Как будто с ними уходит часть боли. Часть того, что тянет назад, не даёт идти вперёд. Она подошла к комоду, выдвинула ящик. Внутри лежали ножницы — обычные, хозяйственные, с потёртыми ручками. Взяла их, повертела, потом протянула Карлайлу. — Когда вернёшься, отрежь её волосы. Под каре, как у меня. — Ты уверена? Это правда поможет? — Карлайл, ей нужно начать новую жизнь. Не ту, которую ей дали, не ту, которую у неё отняли. Свою. А для этого нужно избавиться от того, что тянет назад. От старых обид, от страхов, от всего, что она носила в себе эти годы. Волосы — это память. Каждая ведьма знает: когда женщина стрижётся, она не просто меняет причёску — она отпускает то, что было. Прощается с той, кем была. Она села рядом, положила ножницы на стол. Карлайл смотрел на них, на её руки, на бледное лицо — и его сжирала жалость. — Ты хотела сказать: если она выживет, то должна стать другой? — Я хочу сказать, — она взяла его за руку, и её пальцы были горячими, сухими, — что если она выживет, она не должна оставаться той девочкой, которую забрали в замок. Той, которая боялась, подчинялась, ждала, что её спасут. Она должна стать той, кто спасает себя сама. Той, кто выбирает. Той, кто живёт по-настоящему. Она замолчала. Карлайл сидел, переваривая слова, и понимал: она права. Если Аврора выживет, она не должна оставаться прежней. Её волосы — это символ того, кем она была. И, может быть, он тоже должен что-то отрезать. Что-то отпустить. Что-то, что держало его в прошлом, не давало идти вперёд. — Я сделаю это, — сказал он. — Когда она поправится. — Когда она поправится, — повторила Альберта. — Да. Тогда. Она встала, подошла к окну. За ним уже темнело, внизу зажигались огни. Таверна просыпалась к вечерней торговле: голоса девушек, звон посуды, стук ложек. Жизнь. — Иди, — сказала она, не оборачиваясь. — Она ждёт. Не заставляй. Карлайл поднялся — и его накрыла благодарность. Но как её выразить? Он сделал нерешительный шаг, потом ещё один — и замер в каких-то пятидесяти сантиметрах от неё, чувствуя себя мальчишкой на краю обрыва. Альберта стояла к нему спиной, в пол-оборота, смотрела в окно, где зажигали фонари. Руки скрещены на груди так плотно, словно она пыталась удержать себя от того, чтобы развалиться на части. Плечи чуть заметно дрожали — едва-едва, но он видел. И в этот миг Карлайл понял: просто уйти не получится. Он шагнул в её пространство. Развернул за плечи — осторожно, но настойчиво. Она удивлённо посмотрела на него сверху вниз. Два метра железобетонной женщины, которая могла одной левой своротить горную гряду, а правой — припечатать так, что не откачают. Карлайл приподнялся на носки. Смешно, наверное, со стороны: он сейчас тянется к ней, как мальчик к старшекласснице. Но ему было плевать. Он коснулся её губ сначала как вопроса: «Можно? Ты не прогонишь?» Она не отстранилась. Даже не шелохнулась. Только смотрела широко распахнутыми глазами, и ресницы ходили ходуном, как крылья перепуганной птицы. Тогда он поцеловал её по-настоящему. Вкусно, жадно, глубоко — так целуют, когда слишком долго ждали и уже перестали надеяться. Когда внутри всё выгорело, а потом вдруг снова зажглось. И она ответила — но куда настойчивее. Её пальцы вцепились в камзол, затрещала ткань. Притянула к себе рывком, словно боялась, что он передумает. Он чувствовал, как дрожат её руки, но это была не слабость. О нет. Это была ярость человека, который не привык проигрывать. А сейчас она стояла и понимала: проиграла. Вампира. Вчистую. Она целовала его так же, как жила — без сантиментов, без дурацких нежностей, с каким-то доминантным напором. И у Карлайла от этого подкашивались колени. Он упирался ладонями в её плечи только для того, чтобы не сползти на пол. На её губах он чувствовал горечь табака и смолы — она, казалось, въелась в кожу намертво. Кисловатый привкус домашнего вина, того самого, которым она заливала бессонницу. И сквозь это — свежее, травяное, почти невесомое: мелисса. Она жевала её перед каждым выходом в люди, чтобы перебить запах табака. Альберта отстранилась первой. Её губы припухли. Дышала тяжело, рвано, смотрела куда угодно — в стену, в дверь, на свои разбитые костяшки, — только не на него. — Дурак, — выдохнула охрипшим голосом, который и без того был грубым. Голос сорвался, и она тут же кашлянула — сделала вид, что просто в горле першит. — Нашёл время, dottore. — Лучшего времени не будет, — ответил он. Она усмехнулась безрадостно, но уголки губ дрогнули. — Ты невероятная женщина, — сказал он. Сказал просто, без пафоса, как говорят правду, когда уже нечего терять. Альберта наконец посмотрела на него. Она протянула руку, провела пальцами по его щеке, по губам, стирая следы поцелуя. — Иди уже, — сказала она. — А то я сейчас… — Не договорила. Махнула рукой, отвернулась. — Иди. Он вышел. В коридоре его ждала Марго. — Синьор, — сказала Марго. — Я провожу вас. — Благодарюю Марго, — ответил он. — Но не стоит. Она кивнула и осталась. Он спустился вниз, прошёл через зал, где уже собирались первые посетители, и вышел на улицу. Зонт стоял у двери, прислонённый к косяку. Он взял его, раскрыл и шагнул в сумерки. Солнце уже село, и город погружался в прохладную, синюю тень. Карлайл шёл быстро, но не бежал. Уже скоро он вошёл в комнату Авроры, когда свечи уже горели, а Лючия, сидевшая у её постели, поднялась и вышла. На пороге она обернулась, посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. В её глазах было что-то, чего он не мог разобрать. Может быть, одобрение. Может быть, предостережение. Она кивнула и закрыла за собой дверь. Карлайл остался один. Сел на стул, взял Аврору за руку. Она спала, и её дыхание было ровным, спокойным. Он смотрел на неё, на её бледное лицо, на её длинные, светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке. Они были тонкими, почти прозрачными в свете свечи, и он вдруг подумал, что это, наверное, последнее, что в ней осталось от той девочки, которую он встретил в этом замке. Той, которая боялась темноты. Той, которая вздрагивала от каждого шороха. Той, которая смотрела на него глазами, полными такого отчаяния, что у него сжималось сердце. Он полез в карман, достал ножницы. Альберта сунула их ему в руку, когда он уходил, и он помнил. Как она сказала: «Когда вернёшься, отрежь». Он тогда не спросил, почему именно сейчас. Понял сам. Карлайл взял прядь её волос, поднёс ножницы. Пальцы не хотели двигаться. — Ты чего возишься? — Голос был слабым, хриплым, но в нём уже проступало то самое, её. Та самая усмешка, которую он так боялся потерять. Он поднял голову. Аврора смотрела на него. Ее глаза блестели в полумраке. Она улыбалась чуть заметно, только уголками губ. — Я подумал ты спишь, — сказал он. — Я и спала. А ты взял и разбудил. Ножницами над ухом шуршишь. — Она приподнялась на локтях, посмотрела на его руки, на ножницы. — Это что? — Ножницы, — ответил он. — Я вижу. Зачем? Он хотел сказать что-то про Альберту, про ведьмовские традиции, про то, что нужно отрезать прошлое. Но слова застряли в горле. Вместо этого он спросил: — Ты помнишь, какой была до того, как попала сюда? Она нахмурилась. Её пальцы, лежавшие поверх одеяла, чуть сжались. — Не очень, — сказала она. — Маму помню. Она была… тихая. Всё боялась, что я что-то не то скажу, не то сделаю. Что они заберут меня раньше времени. И забрали. — Она замолчала, сжала губы. — А ещё помню, как в первый раз увидела замок. Думала, это сон. Красивый такой. А потом поняла, что это не сон. И что я никогда отсюда не выйду. — Я сегодня был у Альберты и поэтому… — Поэтому? — она кивнула на ножницы. — Поэтому, — ответил он. — Она сказала, что тебе нужно начать новую жизнь. — И для этого нужно отрезать волосы? — Так делают ведьмы, — сказал он. — Когда хотят избавиться от того, что держит. Она смотрела на него долго. Потом провела рукой по своей косе, погладила кончики пальцами. — Они длинные, — сказала она. — Я их отращивала… — Аврора села ровнее, откинула волосы за спину. — Режь. Он взял ножницы. Пальцы всё ещё не слушались, но он заставил себя не думать об этом. Поднёс лезвия к её волосам, замер. — Боишься? — спросила она. — Боюсь, — признался Карлайл. — Боюсь, что если отрежу, ты изменишься. Станешь другой. А я… я полюбил тебя такой. — Я и так другая, Карлайл. Я была другой с того дня, как пришла в этот замок. Реж! Он кивнул. И отрезал. Волосы падали на подушку, на одеяло, на его руки. Он стриг медленно, осторожно, стараясь не дёрнуть, не причинить боль. Она сидела неподвижно, закрыв глаза. Когда всё было кончено, он убрал ножницы, собрал волосы в тряпицу, положил на стол. Она открыла глаза, провела рукой по голове, нащупала короткий край. — Коротко, — сказала она. — Да, — ответил он. — Альберта тоже так стриглась? — Да. Когда была юной леди и начинала новую жизнь. Аврора кивнула. Потом протянула руку, взяла его за пальцы. — Принеси зеркало, — сказала она. — Я хочу посмотреть. Он принёс. Маленькое, в потёртой деревянной раме, то самое, которое стояло на её туалетном столике. Она взяла оно, посмотрела на своё отражение. И улыбнулась. — И совсем не мальчишка, — сказала она. Она поставила зеркало на стол, откинулась на подушки.

*****

На шестой день она встала сама. Карлайл вошёл в комнату и замер на пороге. Аврора стояла у окна — босиком, в длинной рубахе, которая висела на ней мешком. Короткие волосы торчали в разные стороны: она ещё не научилась их укладывать, не знала, как с ними обращаться. Её лицо было бледным, исхудавшим, с синевой под глазами. Она смотрела на город. На крыши, на дым, который поднимался из труб, на солнце, которое садилось за холмами. Он видел, как её пальцы сжимают подоконник — не чтобы удержаться. Чтобы не сорваться и не побежать. — Красиво, — сказала она. Голос был слабым и хриплым. — Да, — ответил он. Подошёл ближе, встал рядом. Она повернулась к нему, и он увидел в её глазах тот самый огонь, который так боялся потерять.