Вдребезги ("Зависть")

Синеха, с трудом отделавшись от расспросов без конца причитающей и вытирающей глаза Гюлезар, чуть ли не бегом бросается к себе в комнату и, не зажигая свет, как и была, в одежде, ложится на кровать. Ее все еще трясет, как в лихорадке, но она знает: это не от холода. Она крепко зажмуривает глаза, пытается выровнять дыхание. Раньше ей это всегда удавалось: в детстве, когда ей снился плохой сон, и она просыпалась в слезах то сразу бежала к родителям. Она стучалась по очереди в комнаты отца и матери, повторяя, что «страшные чудовища сейчас влезут к ней в окно и утащат в темноту». Брат один раз услышал, рассмеялся и обозвал ее «глупой трусишкой». За что получил, конечно… Она ударила его в лоб и сказала, что если он будет обзываться, то «горько пожалеет». Но тут их перепалку застала мать, и пожалеть пришлось уже Синехе, потому что мать мало того, что отругала, так еще и заперла в чулане, заявив, что «научит ее вести себя как подобает воспитанному человеку». Когда же Синехе снились кошмары, мать и вовсе не выходила, а только через дверь отвечала, что она уже большая и пора перестать пугаться всякой ерунды. Другое дело, если кошмары снились брату… После смерти отца он чуть не каждую ночь рыдал навзрыд, а потом целый день лежал в постели. Мать не отходила от него, сидела рядом, приносила разные вкусности, старалась развлечь. Вот папа — тот всегда успокаивал ее. Выходил из комнаты, брал ее на руки, целовал и шептал на ухо, что его милой принцессе не стоит ничего бояться. Вот бы и сейчас папа пришел к ней и сказал… А разве он смог бы сейчас сказать, что все пройдет. Не осудил бы ее?.. Синеха вновь вздрагивает и широко распахивает глаза. На миг перед ее внутренним взором предстало лицо матери. То, как она в недоумении широко распахнула глаза, ужас, мелькнувший вдруг в ее взгляде. Как раз перед тем, как она упала… Это оказалось на удивление просто… Синеха подошла к ней, и оттолкнула от себя. О чем они спорили? Синеха уже не помнит. Ах, да, мать и брат отказались вернуть ей старый офис отца… А бабушкину брошь мать подарила новой невестке… А еще… Собственно, так было всегда: мать и брат постоянно отталкивали ее саму. Всю жизнь. Будто она была для них лишней. Она силилась понять, почему, но… так и не смогла. Выходит, Синеха тоже, как и мать, упала с той высоты и разбилась. С той только разницей, что она сейчас здесь, в своей комнате, в своей постели, а мать там, за железными дверями реанимации. Пока Синеха медленно спускалась вниз с того проклятого балкона, она просто считала ступеньки: одна, две… сорок восемь… Потом она медленно шла через танцпол, каблуки стучали по бетонному полу. Кто-то что-то говорил ей, всхлипывая и повторяя, что «лучше этого не видеть». Мать лежала на мраморных плитах, широко раскинув руки, а брат стоял подле нее на коленях, гладил по волосам, повторяя, что она должна держаться, и он непременно спасет ее. — Мама умирает, Синеха! — подняв на нее растерянный и испуганный взгляд проговорил Халит. — Сделай же что-нибудь! Пожалуй, впервые в жизни он попросил ее о чем-то, будто она действительно могла помочь. Но разве ей подвластно повернуть время вспять? Тогда бы, наверное, она так не поступила. Потом приехала скорая, мать увезли, брат, разумеется, поехал с ними. Синеха осталась, чтобы, как велел ей Халит, проводить гостей и проследить, чтобы не случилось еще чего-нибудь непредвиденного. Впрочем, она была настолько не в себе, что всем занялась нанятая обслуга, а она просидела несколько часов одна в пустой комнате. Наконец, когда все разошлись, Синеха вызвала такси и поехала в больницу. Брат сидел на скамейке напротив плотно закрытых дверей, обхватив голову руками. Молодую жену и тещу ему, как оказалось, удалось уговорить уехать домой буквально за десять минут до приезда Синехи. Она медленно подошла к Халиту и, сама не понимая, почему делает это, осторожно провела ладонью по его волосам, а после осторожно похлопала по плечу. Так всегда делала мама, когда хотела успокоить или подбодрить его. Он вздрогнул и поднял на нее покрасневшие глаза: — А, это ты… — глухо и, как ей показалось, разочарованно проговорил Халит, словно ожидал, что случится чудо, и мама действительно сейчас подойдет к нему, обнимет его и скажет, что весь этот ужас им просто приснился. — Как… тут? — еле справившись с голосом, спросила Синеха. — Ничего не говорят, — помотал он головой. — Совсем ничего! Может даже… она… уже… Я не знаю! — Значит, надо ждать, — вздохнула Синеха и уселась рядом. Сколько они сидели так, Синеха не помнит, потом пришел врач… Он долго говорил о том, что травмы серьезные, давать какие-то прогнозы пока рано, остается ждать, надеяться на чудо, а пока матери придется провести какое-то время там, за этими закрытыми дверями. Брат же без конца перебивал врача, прося пустить его в реанимацию, потому что ему надо увидеть и убедиться, что мама жива. Разумеется, его не пустили, и Синехе с трудом удалось уговорить его уехать домой, чудом только избежав скандала, потому что она видела: еще немного, Халит сорвется в сущую истерику, и тогда несдобровать всем. Она настаивала, что его ждет молодая жена, она также напугана, следует поддержать и ее тоже. А рядом с мамой ведь врачи, значит, ничего плохого не случится. Однако же, Халит все равно отказался ехать домой, настояв на своем. Синеха вздохнула и махнула рукой. Что ж, пусть сидит в больнице, раз ему так спокойнее. Она встает с постели и подходит к окну. Скоро рассвет, думает она, глядя на раскидистые деревья у каменной ограды. Неожиданно Синеха вспоминает, как однажды в очередной раз поссорилась с братом. И тогда тоже все закончилось больницей… Они с Халитом на спор залезли на дерево, чтобы спрыгнуть оттуда на землю. Она считала, что братец испугается «как девчонка», а он заявил, что «такой дуры свет не видел», и «ничего он не боится». Она действительно спрыгнула, но неудачно приземлилась, порвала новые колготки, ушибла коленку и, как потом выяснилось, сломала два пальца на руке. Пока она рыдала сидя на земле, Халит вторил ей с дерева. Он залез выше, чем она, но не то что спрыгнуть, просто спуститься не смог. Кричал, что у него кружится голова, и как только он окажется на земле, то еще раз Синеху поколотит. Снял его управляющий Хасан… А потом прибежала мать, кое-как успокоила брата, за шиворот подняла Синеху с земли, отвесила подзатыльник, после чего потащила к машине и сама повезла в больницу. Там она все объяснила врачам, подтолкнула Синеху к кабинету, велев доктору «вправить этой неуправляемой кости, а заодно, если возможно, и мозги». Когда Синеха вышла (врач дал ей успокоительное, обезболивающее и наложил повязку), мать с Халитом сидели напротив кабинета и ждали ее. А когда они уже ехали домой, Синеха вдруг поймала в зеркале заднего вида машины взгляд матери. Ее глаза… ну, не смеялись, конечно, но в них явно читалось облегчение — во всяком случае, она не злилась. А потом вдруг она остановила машину у кафе-мороженого, протянула Халиту свой кошелек и сказала, что они могут идти «побаловать себя». Синеха сначала и не поняла, что к ней это тоже относится. Лишь когда мать, беззлобно усмехнувшись, сказала: «Тебе, что, особое приглашение?» — улыбнулась ей и побежала вслед за братом. И еще был тот день, когда Синеха играла на фортепиано, разучивая урок, а мать сидела за столом, спиной к Синехе, пила чай и читала. Когда Синеха закончила играть и подняла глаза, то увидела, что мать смотрит на нее, улыбается, и глаза ее при этом так ярко сияли. И мать в ту минуту была такой красивой!.. Синеха до сих пор не поняла: мать в ту минуту гордилась ею? Неужели ей все-таки удалось этого добиться? Ведь всю жизнь, сколько она себя помнила, мать улыбалась так лишь брату. Синеха чувствует, как у нее, в который раз, стоит подумать об этом, сжимается сердце. Ей снова, как в детстве, хочется, подобно брату (он-то мог проделать подобное запросто, для него это в порядке вещей), броситься к матери в объятия, уткнуться ей в шею, вдохнуть ее запах и прошептать: «Все хорошо, мама, я рядом с тобой, не переживай!» И чтобы та обняла ее в ответ, нежно провела рукой по волосам и ласково проговорила: «Не волнуйся, родная, ничего не случилось!» Столько раз Синеха становилась свидетельницей подобных сцен и всякий раз в душе вновь и вновь поднимала голову свернувшаяся клубком, точно притаившаяся черная кобра, зависть. Синеха упорно представляла себя на месте на Халита. Ей хотелось, чтобы это ее мать обнимала, гладила по голове, улыбалась, говорила, что нечего бояться, потому что она — рядом и никогда не даст в обиду свое дитя. Ей до сих пор время от времени снится один и тот же сон: у нее вовсе нет никакого брата, она — единственная дочь своих отца и матери. И мать любит ее. Только ее одну! Это был извечный порядок вещей: если бы Синеха умерла, то мать, возможно, немного огорчилась бы. Но если вдруг брат случайно уколет палец — мама сойдет с ума от горя. Сколько себя помнила, Синеха изо всех сил старалась привлечь внимание матери: она ночами напролет зубрила уроки (ей отчего-то плохо давалась математика), лишь бы получить высший балл. Отец всякий раз обнимал ее, говорил, что она — его гордость, и он ни секунды не сомневался, что Синеха выйдет в отличники. Мать же сухо кивала, быстро пробегала глазами ее табель и, небрежно махнув рукой, бросала: «Молодец, постаралась!» Однажды вдобавок к этим словам она слегка, будто по наитью дотронулась кончиками пальцев до ее щеки. Всю ночь потом Синеха не могла заснуть: она лежала, глядя в темноту, и улыбалась, вспоминая мамино прикосновение к своей щеке. Ее ладонь была теплой и мягкой и наверное, думала Синеха, нет ничего лучше, когда она вот так гладит тебя по лицу. На другой день брат тоже принес свой школьный табель. И хотя высших баллов там было все же чуть меньше, чем у Синехи, мать обняла его, поцеловала в макушку, чуть взъерошила его волосы, что вызвало у Халита радостный смех, а после… так нежно и ласково провела ладонью по его щеке. Халит зажмурился, довольный, будто старался запомнить это мгновение на всю жизнь, а потом сделал то, на что Синеха никогда не отваживалась. Он бросился матери на шею, прижался к ней и что-то прошептал ей на ухо. Это тоже всегда доводило Синеху чуть не бешенства. Брат мог запросто секретничать с матерью, делился с ней своими обидами, и она всякий раз вставала на его защиту. Стоило ему поругаться со своими приятелями в школе, мать мчалась туда выяснять, на каком основании «эти хулиганы» посмели причинить вред ее сыну. Отец говорил, что она «излишне преувеличивает», но мать одергивала его, пусть, дескать, «не суется не в свое дело», она сама разберется… Когда же Сениха специально подралась с мальчишками из параллельного класса (они задирали кого-то из малышей, а она не стала стоять в стороне), и директор вызвал ее родителей, она лишь улыбалась до ушей. Ей подумалось, может быть, мама придет и скажет, что и дочь свою в обиду не даст. Но мать, вернувшись домой, заявила, что Синехе не следует «драться, будто она уличный босяк». Папа же рассмеялся и спросил, почему она затеяла эту склоку. Она сказала, что хотела восстановить справедливость. Она не лгала, просто умолчала кое о чем. В частности — о том, что больше всего на свете ей хотелось, чтобы мама защитила ее так же, как Халита. Синеха вздыхает: неужели теперь все кончено, и она уже никогда не сможет ничего исправить? Все разбилось, точно случайно упавшая со стола на пол фарфоровая чашка, на мелкие осколки, и ничего уже не склеить? Или же это произошло давным-давно… Сначала Синеха хотела попросту уйти от матери и брата и жить без них, своей жизнью. Потом она стала думать о том, как отомстить им. И не только за то, что мать и брат не дали ей доучиться в университете, а Халит стал вместо нее работать в компании отца, украв тем самым у Синехи ее мечты. Нет. На самом деле ей хотелось отомстить им за свое одиночество. Ведь они же, как Халит любит повторять, одна семья. Но это неправда! Их действительно могло быть трое в семье: мать, брат и Синеха. А на деле — они всегда были вдвоем, а она — одна. Теперь же получается, что и Халит остался один. Если мама… Если она… Синеха вздрагивает и обхватывает себя за плечи. Неужели она действительно думает об этом? Хочет этого?.. Чтобы мама… уже никогда не вернулась? Нет, нет, она быстро мотает головой, нельзя так думать. Однако же эта мысль упорно не желает покидать ее. Двор вдруг озаряется светом фар и слышится шум мотора. Кажется, брат наконец-то вернулся. Синеха задергивает шторы и отходит от окна. Наверное, сейчас лучше не выходить к нему. Самого худшего не случилось, иначе он позвонил бы, получается, лучше дать ему отдохнуть. А новости… новости она узнает завтра. Так будет лучше.

***

Халит возвращается домой на рассвете. Выбравшись из машины, по привычке поднимает глаза, глядя на окна в верхнем этаже. Туда, где расположена спальня матери. Сколько себя помнил, еще с юности, когда бы Халит не возвращался домой, пусть даже и глубокой ночью (что было не редкостью после беспечных и шумных вечеринок с университетскими приятелями или встреч с девушками) у мамы в комнате горел ночник. — Ты еще не спишь? — спрашивал он, когда поднимался к себе и заставал ее в дверях своей комнаты. — Который час, Халит? — укоризненно смотрела она на него. — Мог хотя бы предупредить!.. — Мам… — с неподдельным раскаянием смотрел он на нее, замечая, как теплел ее взгляд. — Завтра утром поговорим! — еле заметно усмехнувшись, мать поворачивалась к нему спиной и шла к себе. Халит же, улыбаясь, смотрел ей вслед, прекрасно понимая: она уже не злится… Войдя к себе в спальню, Халит некоторое время смотрит на крепко спящую Мюкеррем, тяжело вздыхает и выходит обратно в коридор. В комнате мамы темно, и он зажигает ночник — тот самый, свет которого всегда был виден в ее окне… На столике у зеркала — мамина расческа и косметичка с этими их женскими штучками. Когда Халит был маленьким, он обожал смотреть, как мать, сидя перед этим самым зеркалом, наводит красоту: подводит глаза, пудрится, красит губы, расчесывает свои длинные волосы… Это ему казалось каким-то невероятным, сказочным действом, а сама мать — самой красивой на свете. Сегодня она тоже сидела перед зеркалом, когда он вошел, чтобы сказать: все готово, можно выезжать. — А, ты как раз кстати, родной! — улыбнулась ему мать. — Помоги мне застегнуть… — она протянула ему старинное фамильное колье. — Никак не могу справиться с этой застежкой. — Ты очень красивая, мам! — шепнул он ей на ухо, и она подняла на него преисполненный гордости и нежности взгляд: — Это ты у меня красавец! — отозвалась мать, после чего поднялась, еще раз оглядела его и смахнула с плеча невидимую пылинку. — Я так счастлива, что Аллах показал мне этот день! Твоя свадьба… Будь счастлив, сынок! — Спасибо, мама! — обнял он ее. — Спасибо тебе… за все!.. На прикроватном столике Халит замечает их с матерью фотографию. Грустно улыбнувшись, он берет ее и долго рассматривает, будто видит впервые. Эта фотография была сделала на празднике в честь получения им диплома юриста. Он улыбался, глядя в камеру, а мама держала его под руку, чуть повернув голову и смотрела с безграничной теплотой и гордостью. С самого детства, когда Халит видел этот ее взгляд и слышал неизменное: «Я так тобой горжусь, лев мой!» — он чувствовал, что горы готов был свернуть. В тот день мать точно так же обняла его и сказала эти слова. А потом они фотографировались: сначала всем факультетом, потом — с лучшими друзьями (даже этот кретин Бурак маячил на групповом снимке, хотя Халит к тому времени уже успел с ним разругаться из-за одно проекта, Бурак тогда подсуетился и увел у Халита из-под носа практику в одной из самых престижных контор Стамбула). А под конец — родственники и друзья, приглашенные на торжество, смогли наконец приблизиться к сцене, где шло вручение, чтобы поздравить выпускников. К Халиту никто, кроме матери, больше не пришел (Синеху, понятное дело, никто не горел желанием видеть в стенах университета, а он — в первую очередь), да, собственно, больше ему никто и не был нужен. Халит медленно проводит пальцем по изображению: будто ласково гладит мать по щеке. Когда он так делал, она всегда чуть прикрывала глаза, и крепко сжимала его руку. — Ты — самый дорогой для меня человек, мама, — сказал он ей тогда. — И ты для меня, милый! — тут же отозвалась она. То самое колье, которое утром он помог ей застегнуть, теперь сиротливо лежит на столике у раскрытой шкатулки, а рядом — мамины серьги и перстень. Очевидно, Сенихе отдали их там… в больнице, и она принесла их обратно домой… Открыв дверцу шкафа, Халит долго смотрит на мамины платья и проводит рукой по одному из самых ее любимых — шелковому, темно-бордовому. Немного подумав, он прижимает мягкий шелк к лицу, ощущает едва уловимый аромат жасмина и лимонной цедры — любимых маминых духов — и слезы вновь сами по себе брызгают из глаз. Он больше пяти часов провел в том коридоре перед реанимацией. С той самой секунды, как перед самым его носом закрылась дверь, и мама осталась там вместе с врачами. — Вам туда нельзя! — осадил его кто-то из врачей, не пожелав даже выслушать. Пока они ехали в машине скорой, и пока мать везли на каталке по этим чертовым коридорам, Халит не отпускал ее руку. Он все смотрел и смотрел на мамино лицо, надеясь, что хотя бы на минуту она откроет глаза, посмотрит на него, скажет: «Не волнуйся, родной, все хорошо!» У него уже даже не осталось сил размышлять, как так могло случиться, почему мама оказалась одна на верхнем этаже, зачем вышла на тот проклятый балкон… Потом. С этим можно будет разобраться после. Пусть только сейчас врачи выйдут и скажут, что она — жива. И с ней не случится ничего плохого! Потом пришла Сениха. Она села рядом, попыталась что-то ему сказать, но Халит не слушал… Что за бред она несла? Никуда он не пойдет, пока ему не дадут увидеть маму! Пока она не сожмет его руку, и он не услышит ее голос… Врач вышел к Халиту, когда была уже глубокая ночь. Он долго говорил о серьезных травмах, «практически не совместимых с жизнью», о том, что «прогнозов никаких пока давать не может», о том, что «надо ждать» и — самое ужасное — мать пока не очнулась, и не известно, когда это произойдет. Халит не хотел уходить, врачу пришлось долго убеждать, что ждать под дверью бессмысленно, сегодня его все равно не пропустят… — Ты слышал, брат, — убеждала его Сениха. Она и сама была бледнее мела и, казалось, вот-вот упадет в обморок, — мы ничем тут не поможем. Приедем завтра, может… может пропустят… — Пропустят! — уверенно ответил Халит. Пусть только попробуют не пустить. Ведь он просто обязан быть рядом, когда мать очнется. Она должна увидеть его, когда откроет наконец глаза. Потому что раньше, в детстве, когда он болел, мать всегда сидела у его постели. А когда он просыпался, она гладила его по голове, целовала в лоб и говорила, что скоро ее львенок совсем поправится… Халит медленно опускается на постель, обнимает подушку и долго лежит, свернувшись калачиком. Наволочка пахнет розовыми лепестками: кондиционером для белья, — очевидно, Фериде сменила белье, как распорядилась мама. Что ж, они будут каждый день теперь менять его, чтобы, когда мама вернется, в ее комнате все было так, как она оставила. Будто целая жизнь прошла с утра, думает он. И кажется, что все они рухнули в пропасть и разбились вдребезги, поэтому теперь их жизнь уже никогда не будет прежней. Словно вспышка молнии перед его глазами начинают вдруг мелькать картинки из прошлого. Сначала была какая-то то ли ссора, то ли размолвка отца и мамы. Кажется, было раннее, холодное утро, и Халит (сколько ему тогда было? — года три, что ли?) с матерью стояли на берегу. Она показывала ему корабль, который вот-вот должен был войти в порт. Потом пришел отец, они с мамой кричали друг на друга… Потом мать взяла Халита на руки и понесла домой; Халит положил голову ей на плечо, и зажмурился от удовольствия. А вечером мама сидела одна в гостиной и плакала. Он перепугался, подбежал к ней и без конца спрашивал, что у нее болит. — Я тебя поцелую, и все пройдет, мамочка! — сказал он. — Поцелуй, мой хороший, и вправду — станет легче! — кивнула мама. — Только ты у меня остался, сынок, ты один… никого больше! — прошептала она. Очевидно, они поругались тогда с отцом, вот она и расстроилась. Еще ему запомнилось, как со всех ног он бежал на берег, на пристань, а мама сидела там на раскладном стуле и смотрела на волны. Халит подбежал к ней, забрался на колени, прижался покрепче, и мама поцеловала его. Они долго сидели, обнявшись, пока ему не надоело и он не принялся звать ее домой или хотя бы поиграть с ним. Мама вздохнула, после чего взяла его за руку, и они пошли домой. А иногда, во время прогулок по берегу, Халит с интересом рассматривал проходящие вдали суда и спрашивал: — Этот корабль не за нами плывет, мам? — Нет, — тихо отвечала мать, — не за нами. — А тот? — И тот тоже. — И мы никуда не поплывем? — Не поплывем, сынок… — Почему? — Видишь, какие волны… Слишком большие. Мы не сможем… — она целовала его, а он крепко обнимал ее за шею. — Тогда мы просто будем тут, да? Вместе… — Конечно, родной, мы всегда будем вместе! Вскоре после этого они с мамой полюбили гулять на набережной. Халит просто обожал смотреть на корабли и без конца повторял, что хочет стать моряком. Видимо, тот, самый первый раз, когда мама показала ему «большой корабль» отчего-то запал ему в душу. — Я буду капитаном вон на том корабле, самом большом, да, мамочка? — спрашивал он, показывая пальчиком на круизный лайнер. — Конечно, милый, — отвечала мама, — непременно будешь… капитаном. — И тогда мы с тобой поплывем далеко-далеко, правда? — Да, родной, поплывем… далеко-далеко… отсюда. Халит закрывает глаза и, пока сон, медленно подкравшись, не начинает затягивать его в свои сети, думает о том, что хорошо бы увидеть во сне залитую солнцем набережную и огромный белый лайнер, а проснувшись поутру, как в детстве — маму, наводящую красоту перед зеркалом. Но этой ночью Халиту снится лишь тот самый пустой больничный коридор, чью тишину нарушает лишь мерный писк монитора аппарата жизнеобеспечения, и плотно запертые двери реанимации…