Глава 2. Отброс

      Здесь было тихо.       И не просто тихо, а дьявольски тихо. Как на кладбище в предрассветный час. Не было слышно шагов, ибо мягкий ковер устилал пол; не угадывался за стеной разговор тюремщиков или крики других заключенных — а ведь известно, что здесь, в логове Грейнджер, заключенному не выдержать пыток; даже собственный голос Тома становился приглушенным и будто бы чужим.       Еще в министерстве ему сковали руки особыми кандалами, способными подавлять магию, и Том уже трижды проклял тюремщиков, готовый похоронить свои руки — в тяжелых цепях они бы затекли и стали бы совершенно бесполезны. Однако, обошлось. В новой камере кандалы заменили на легкие металлические браслеты.       Тома оставили одного.       Он не знал, что и думать. Грейнджер хотела его подчинить, сама на суде сказала, вот только… Как? Пытками? Насилием? Или ей удалось поймать кого-то из товарищей Тома по сопротивлению?       Да нет, быть такого не может. Они бы точно пересеклись в камерах министерства, Том бы заметил, он всех узников рассматривал…       Юноша медленно прошелся по камере, невольно удивившись обстановке. Кровать, стол и стул, раковина, над ней — большое зеркало, фаянсовый унитаз в углу. Даже несколько бритв лежали на столе. Не условия для узника, тем более, для ценного.       Том задумчиво подошел к столу, взял одну из бритв, попробовал на остроту.       Лезвие легко вспороло кожу, и на пол упали несколько капель крови. Юноша медленно поднял бровь, повертел в руках бритву и задумчиво сказал, не то спрашивая, не то насмехаясь:       — Ты идиотка, Грейнджер?       Бритвой легко перерезать вены, зеркало — расколоть на осколки и вонзить в шею. Кто же дарит пленникам такую легкую смерть?       Том положил бритву на стол и рухнул на кровать. Как был, в обуви и грязной рубашке — не до чистоты сейчас.       Сможет ли он убить себя?       Легко.       Будет ли от этого смысл?       А вот тут Том уже затруднялся ответить. Если будут допрашивать, то конечно, лучше умереть, но промолчать. Но, если не будут… Если, как и сказала Грейнджер, его сделают слугой…       На лицо сама собой вылезла злобная усмешка. О, небо, это ж сколько информации можно вынести из дома главной чистокровной мрази? Главное, раздобыть и выбраться, что с магией Тома не будет особо трудно. Наверное.       Нет, умирать, ни в чем не разобравшись, глупо.       И все же одну из бритв Том припрятал в карман брюк.       Полежав немного, юноша решительно поднялся и принялся внимательно осматривать камеру. Он залезал в каждый ящик, прощупывал кровать, стол и стул на предмет двойного дна, выстукивал стены в поисках пустот, даже снял с крючка зеркало и сломал пару ногтей, пытаясь отодрать его от рамы.       Поиски не дали ничего. Камера была идеальной. Ни единого следа прежних узников Тому обнаружить не удалось.       Деятельный разум тут же принялся искать смыслы. Почему так? Неужели здесь заключали только самых смирных? Или только на короткий срок?       Камера ведь не музей, это каждый знает. Узники будут царапать на стенах, ковыряться в полу, искать выход, да хоть подкопы делать! Но что не так с этим местом, таким чистым и опрятным?       Том попробовал аккуратно раскопать камень в полу. Не поддался. Но это и так понятно, наверное, делали на совесть, не для того, чтобы все подряд голыми руками ломали.       Проверить, нет ли чар на восстановление? Можно, стоит только зеркало сломать. Но потом обходиться без него… Вещь нужная, бить пока рано. Знание о чарах все равно ничего не даст Тому, пока его магия заперта в теле.       Между тем принесли еду. Ее просунули в небольшое отверстие внизу двери. Том скривился: еще со времен приюта он терпеть не мог, когда пищу ставили на пол, но спорить не стал. Ему нужны были силы и энергия.       Еда оказалась на удивление неплохой: густая похлебка с несколькими кусками мяса, хлеб, сыр, яблоко и графин со свежей водой. Слишком обильно и разнообразно для пленника-грязнокровки. Сравнивая с министерской тюрьмой, где узникам доставалась миска овсянки и кружка воды, так вообще удивительно.       Том принюхался. Пахло приятно, едой. Никаких посторонних запахов. Это и понятно — травить его нерационально. Проще уморить голодом или убить заклятием, если уж стоит такая цель.       Поев, Том оставил посуду возле дверцы, и через мгновение рука в черной перчатке вытянула поднос наружу. Вновь наступила тишина.       Время шло, а свет никак не гас, хотя по всем расчетам Тома уже должен был наступить вечер.       — Предлагаете спать при свете? — нахмурился юноша, обращаясь не то к тюремщикам, не то к лампам.       Разумеется, никто не ответил.       Том умылся, лег в постель и почти мгновенно уснул. Прекрасная способность, воспитанная годами приютской жизни.       Просыпался юноша всегда в одно и то же время, привыкнув подскакивать чуть раньше будильника, и потому своим внутренним часам Том доверял, как никто. Они никогда не подводили.       Утром — а, наверное, проснулся Том все же утром, — все было по-прежнему. В камере было светло и тихо, а на полу возле двери стоял поднос с едой.       Все тоже самое, что и вечером. Похлёбка, хлеб, графин с водой. Никакой разницы между ужином и завтраком.       Том нахмурился. На него не хотят тратиться, или за таким однообразием стоит нечто иное? Хитроумный план… От Грейнджер стоило бы ожидать какой-нибудь садистской выходки.       Эта мысль подействовала, как ведро холодной воды. Том торопливо съел завтрак и принялся размышлять.       Его заперли в камере без окон и звуков, кормят одним и тем же на завтрак и ужин, не выключают свет. Почему?       Варианта, на самом деле, всего два. Либо тюремщикам глубоко плевать на заключённого, либо…       Том замер, побелев.       Либо это все специально.       Юноша заозирался и ожидаемо не увидел в камере часов. Его заперли, не оставив никакой связи с миром вокруг.       — Черт! — выплюнул Том.       Он нервно менял шагами камеру, напряжённо закусывая губу и выискивая хоть крохотный просвет наружу.       Ничего не было. Он оказался один на один с собой в крохотной комнатушке, в собственном жёлтом доме…       О да, без понимания времени, без общения и солнца кто угодно сойдёт с ума. Вопрос лишь во времени.       Камеру прорезал высокий смех, и Том с ужасом услышал в нем нотки истерики.       Нет, нет, отставить панику! Страх не поможет, только ускорит победу Грейнджер! Злобная сука того и ждёт, она наверняка понимает, что испуганный человек — это сломленный человек. Она того и ждёт.       Нет уж. Том ей удовольствия не доставит.       Нет эмоций. Есть покой. Нет чувств. Есть разум.       Повторяя про себя эту нехитрую мантру, Том несколько раз глубоко вздохнул. Стало легче. Юноша вновь мог размышлять.       Итак, что он имеет?       Первые сутки — самые точные. Потом внутреннее ощущение времени начнет ломаться, и он уже ничего не добьется. Значит, нужно использовать сегодняшний день по полной.       Просыпался Том всегда в половине седьмого утра. На завтрак потратил около четверти часа, примерно столько же — на размышления и панику. Значит, сейчас семь. Солнца нет, часов нет, но время рассчитывать необходимо. Хотя бы сегодня, чтобы понять, насколько будут отличаться часы ужина от вчерашнего. И уже из этого делать выводы.       И Том принялся делать зарядку. В приюте, да и во время учебы она занимала ровно двадцать шесть минут, он засекал. Округлим до получаса, и можно будет довольно точно понять время обеда.       Полчаса пролетели незаметно. Тома охватил странный азарт, он занимался, а мозг его уже строил хитроумные планы.       Первая зарядка. Вторая. Третья. Пятая. Том уже начинал изнемогать, а потому упражнения давались тяжелее. Время начинало сбиваться.       Так. Сократить объемы. Из устных подсчётов выходило, что на три обычных счета он делал всего два отжимания, и если использовать такую же пропорцию к остальному…       Том высчитывал время до минуты, не имея ни бумаги, ни пера, только в уме, и молился, чтобы поскорее принесли обед. Ныли руки и ноги, ныла спина, но юноша продолжал двигаться. Пока он чувствует боль, он жив. Пока он жив, он полезен.       Наконец, посередине четырнадцатой разминки в крохотную нижнюю дверцу просунулась рука с подносом.       Том так и рухнул на пол, тяжело дыша. Он бы отдал что угодно за возможность не вставать, но так и лежать, ртом вдыхая спертый воздух подземелья.       Нельзя. Каждая минута чревата неточностью. Каждая.       Лишь на чистой силе воли он приподнялся на локтях и подполз к подносу.       Вновь похлёбка, хлеб, вода.       С каждым мгновением Том все больше уверялся в правильности своей догадки, все сильнее сдавливал сердце страх, и все сильнее вскидывалась в душе гордость.       «Не сломаете! Не подчините!» — отчаянной храбростью мыши в кошачьих лапах шипела она.       И Том соглашался, не желая сдаваться.       Грейнджер не получит ни его тела, ни его души. Пускай он и Грязнокровка, но Человек. И животным никогда не станет.       Обед был проглочен в рекордные сроки. Голодный организм требовал пищи после изнурительной работы, а мозг отказывался думать без подпитки.       Том и не спорил. Он съел все до последней крошки, и принялся считать, отстукивая пальцами ритм метронома.       Двигаться он был уже не в силах.       Шестьдесят секунд. Сто двадцать. Триста шестьдесят. Шестьсот. Нет, так мозг расплавится. Надо вернуться к упражнениям, так будет легче… Если сейчас третий час дня, а вчера ужин принесли около девяти, то осталось меньше шести часов, одиннадцать подходов…       Нет, он не выдержит. Даже на силе воли. Даже из страха. Упадет без сил примерно на середине. Нужен другой способ.       Ну же, голова, думай!       Сделать один подход, без перерыва считая, а потом считать уже без упражнений, регулярно отмечая конец и начало разминок? Да, так будет проще, но пострадает точность… А, черт с ней, с точностью, пара минут ничего не решат!       И на одном лишь упрямстве Том вновь принялся за упражнения.       Шестьдесят, сто двадцать, триста… Шестьсот… Семьсот двадцать… Тысяча… Тысяча двести… Полторы!       Юноша в изнеможении рухнул на пол. Ровно полторы тысячи счетов. Дальше будет легче. Дальше — просто счёт.       Три тысячи.       Четыре с половиной.       Шесть.       В глазах уже плясали цифры, и Том невольно подумал, что свёл себя с ума, когда раздался тихий шорох и подле двери вновь появился поднос.       Юноша торопливо прикинул время, и по его расчетам вышло, что сейчас всего шесть. Конечно, он мог промахнутся. Но не на три часа. А значит, теория верна. Его и правда хотят свести с ума.       Ел Том молча, тупо вперившись глазами в стену. Руки двигались сами по себе независимо от тела, но как-то механически. Голова не соображала.       Тома накрыла странная апатия, столь яро контрастировавшая с недавним всплеском энергии.       Нет эмоций. Есть покой. Нет чувств. Есть разум.       Нельзя отчаиваться. Чистокровные ублюдки этого и ждут.       Необходимо вспомнить все то, что он знает о безумии и борьбе с ним.       В первую очередь — спорт, тренировки до изнеможения. Потом — четкий план, жесткое расписание, чтение, письмо, что угодно, кроме паники и отчаяния. Что угодно.       Но если спорт Тому доступен был, то остальное — нет. А значит, оставалось искать занятие, не требующее ничего, кроме головы.       Счёт. Стихи. Разговоры с самим собой, но осторожно. Мало ли до чего договориться можно. Планирование. Пение. Танцы. Медитации. Что угодно, кроме мыслей.       Том глубоко вздохнул.       Справится, как всегда справлялся. Куда ж он денется?       Приютскому мальчишке без семьи и покровителей не с чего быть избалованным. Напротив, он должен уметь развлекать сам себя, бороться со скукой и выбираться из самых опасных ситуаций. Иначе сожрут.       И потянулись бесконечные дни.       Том просыпался, делал зарядку, завтракал. Ходил по комнате, вспоминая все известные стихи, а когда кончалась поэзия, принимался за прозу. Потом ещё раз занимался, уже по полтора часа, и наступал обед. После Том доводил до совершенства навыки счета в уме, вновь тренировался, ужинал, тщательно умывался и ложился спать, сыграв предварительно с самим собой в какую-нибудь головоломку. Первое время он искал выход, но потом понял: на свободу путь только один. Через единственную в камере дверь, которая никогда не открывалась.       Засыпая, Том шептал проклятия всем чистокровным и особенно Гермионе Грейнджер. С каждым разом проклятия становились все страшнее, а формулировки — цветистее. Для юноши это стало ещё одной отдушиной.       Временами он выступал с речами перед мебелью, призывая ее восстать, но не из безумия, а из желания довести свои ораторские навыки до совершенства. И, как признавал сам юноша, будь у мебели руки, она бы точно устала аплодировать. Лишь одно запрещал себе Том: вспоминать о том, что осталось за пределами резиденции Грейнджер. О тех…       Стоило печальной мысли появиться в голове, Том тут же изгонял ее изнурительной тренировкой.       Он жил, он думал, он все еще верил в победу сопротивления. А значит, он побеждал. Том привык считать еду. И вот, после сорок четвертой миски с похлебкой, когда с начала заключения минуло около двух седмиц, дверь впервые распахнулась.       Том оторвался от счета, с изумлением взглянув на нескольких авроров. Не говоря ни слова, ему заломили руки за спину, надели тяжёлые кандалы и потащили наверх, прочь из подземелий.       Обрадованный в первый миг Том теперь лихорадочно соображал, куда его тащат. Не убивать ли?       Впрочем, Том был готов погибнуть, как подобает человеку чести. Стоя с гордо поднятой головой.       Не ожидал он, что его проведут по роскошным коридорам, что авроры, пугая прислугу, вихрем пронесутся сквозь анфиладу комнат и остановятся лишь перед высокими резными дверями. Они явно были в доме Грейнджер, и, судя по тому, как тревожились авроры, им предстояло предстать перед хозяйкой.       Но подумать Тому не дали: двери распахнулись, и его ввели в небольшую гостиную. Она вся, в отличие от дома в целом, казалась светлой и лёгкой, вся в белых тонах, с лёгкими голубыми шторами на окнах и небесно-лазоревыми диванчиками.       На одном из них полулежала та, кого Том желал бы видеть меньше всего на свете. Одетая в нежное кремовое платье, она совсем не походила на привычную себя. Слишком… нормальной казалась эта женщина, слишком обычной и человечной.       Властным взмахом руки Грейнджер приказала аврорам отойти в стороны. Тонкие черты лица исказила акулья усмешка, и они мигом утратили былую привлекательность.       — На колени, Грязнокровка, — прошептала она, — Ты предстал перед Темной Леди, неужели не чувствуешь благоговения?       Том побелел от ярости.       Никогда в жизни он бы не назвал ее «Миледи». Потому что гордый, потому что свободный, потому что Человек с большой буквы. Потому что сам пробивался со дна. Никогда бы не преклонил он колен. Ни один человек этого не достоин.       Губы сами искривились в омерзении, лицо поморщилось, как от неприятного запаха. Но чистокровную суку, казалось, это только позабавило.       — Плохой мальчик, — пропела она и щёлкнула пальцами.       Авроры вновь заломили Тому руки, на этот раз куда больнее, и поволокли вниз. На полпути юноша уже понял, куда вернётся, и попытался этому сопротивляться, но тщетно.       Дверь старой камеры вновь захлопнулась за его спиной.       Том стоял, мелко дрожа от ярости. Не будь на нем наручников!!! Мир бы разлетелся на осколки, Грейнджер бы сгорела заживо, и никто, никто бы больше не вспомнил о чистокровном дерьме!       Юноша яростно подлетел к зеркалу и с громким рыком ударил по стеклу кулаком.       Мразь!!! Поганая дворянская шкура!!!       Поверхность жалобно тренькнула и разлетелась на несколько крупных осколков. На руке Тома выступили алые бусинки крови.       Он медленно выдохнул, разжимая кулаки.       Нет эмоций. Есть покой. Нет чувств. Есть разум.       Вдох-выдох.       Эмоции схлынули, и Том, опустошенный, опустил руки. Сколько теперь он пробудет в камере? И как долго еще будет в своем уме?       Юноша закусил губу. Взгляд сам собой устремился к осколкам. А что, если..?       Это несложно. Протяни руку, возьми кусок поострее и полосни по шее. Или по руке. И все закончится. Будет легко и приятно, и, может быть, в следующей жизни он родится кем-то более благородным.       Осколок слегка холодил пальцы, царапая бледную кожу. Том перехватил его поудобнее, чуть сжал и прислонил пульсирующей артерии на шее. Сердце зашлось безумным боем. В глазах потемнело, их застлал красновато-алый туман. Тело сопротивлялось разуму, как только могло, и рука задрожала: юноша с трудом мог удерживать ее у своей шеи.       Простите. Простите, Реджинальд, Вальбурга, Эдмунд… Вы верили, и вера ваша оказалась напрасной. Не вышло из Тома нового Мерлина, вышел лишь глупый трусливый мальчишка, который сдался, стоило чуть надавить. Простите… Пусть вам встретиться новый лидер, который поведет к победе все магглокровное воинство. Том, как оказалось, такой чести не достоин.       Еще пара дюймов и жизнь его оборвется. Он уйдет, как мужчина, ничего не скажет врагам.       Ну же, это ведь так легко…       Зачем бороться? Можно ведь сдаться.       — Хватит!!! — зарычал Том, отшвыривая осколок. С трагическим звоном тот упал на камни и разлетелся на несколько стеклышек поменьше.       Что происходит? Почему он готов был покончить с жизнью и предать всех тех, кто ему верил? Кто готов был умереть за него? Неужели Том и правда сходит с ума в этой камере?!       — Ну уж нет, — яростно прошипел он, сжимая руки в кулаки. Несколько капель крови с поцарапанной ладони упали на пол, на осколки, красными пятнами растекаясь по стеклу.       Юноша вскинул голову с таким высокомерием и гордостью, будто бы был по меньшей мере принцем крови. Во взгляде бордово-красных глаз блеснуло что-то такое, что не появляется обычно у людей его возраста и положения. И мигом потускнела на его фоне тюрьма. Казалось, что такой гордый человек не мог бы сидеть в камере — просто экстравагантная причуда дернула его спуститься сюда и провести ночь в роли заключенного.       Да, у него забрали магию. Забрали свободу.       Но было у Тома то, что никому отнять не под силу — Честь, Гордость, Разум. Его человеческую сущность.       Юноша медленно отошел к кровати и сел. Смерть — не выход. Она не принесет тех выгод, что принесет жизнь, а значит, умирать не время. Как слизеринец, единственный за всю историю грязнокровка-слизеринец, Том прекрасно это понимал.       «Еще поборемся!» — горело у него в мозгу.       Он выживет. Любой ценой останется в сознании, а потом убедит Грейнджер в том, что покорился и сломался. А дальше… Ее мир умрет изнутри. Падет, отравленный ядом слов и поступков скромного грязнокровки Тома Марволо Риддла.       На лицо сама собой выползла дьявольская усмешка. Та самая, за которую когда-то маленького Тома в приюте называли отродьем Люцифера и проклинали, ибо она всегда сулила боль и смерть врагам необыкновенно красивого сироты.       — И пусть ненависть станет мне ориентиром, — прошептал он.       Надо было лишь немного подождать.       Том не учел лишь того, что Гермиона Грейнджер была не только высокомерной и жестокой, но еще и крайне мстительной девушкой. Кара за неповиновение не заставила себя долго ждать.       Еда испортилась мгновенно. Уже вечером Тому принесли только три картофелины в мундирах и графин с водой. Юноша, погруженный в мысли о мести, этого даже не заметил, но на утро проснулся непривычно голодным. А, когда завтрака ему не принесли вовсе, обрушил на голову Грейнджер еще пару десятков мучительных проклятий.       Отныне Тома кормили один раз в сутки и куда более скудно, чем раньше. Еды едва хватало, чтобы не протянуть ноги с голоду, и от прежних тренировок пришлось отказаться — просто не хватило бы энергии. Все, что оставалось делать Тому — напрягать голову решением задач, проклинать Чистокровную Суку и считать пробуждения в ожидании мести.       И, наконец, спустя девять голодных подъемов за Томом пришли авроры. Его вновь подхватили под руки, поволокли по бесконечным коридорам и притащили в светлую гостиную. Грейнджер снова полусидела, полулежала на софе, одетая все в тоже отвратительно-светлое платье, слишком чистое для ее гнилой натуры.       Том спрятал эти мысли так глубоко, как только мог. Медленно, пересиливая себя, он склонил голову. Юноша не видел, но чувствовал, как лицо Суки исказила премерзкая ухмылка, и как надменно она вскинула подбородок, празднуя победу. Его почти распирало от отвращения и ненависти, но титаническим усилием воли он давил в себе эти чувства.       Нет эмоций. Есть покой. Нет чувств. Есть разум. И последний недвусмысленно приказывает поступить, как дОлжно.       Том преклонил одно колено, второе. Замер, не поднимая головы.       — Браво! — Грейнджер захлопала в ладоши, словно ребенок, которому подарили новую игрушку, — Теперь ты понял, где твое место, отброс?       — Д-да.       — Да..? — в отвратительном визгливом вопросе явственно прозвучало неудовольствие.       Том сжал руки в кулаки. Нет, нельзя поддаваться гневу. В конце концов, то всего лишь слово.       — Да… Госпожа.       Лучше, чем Миледи. Безличнее.       Главное, что у нее отказывают мозги и пропадают последние сомнения в его падении.       А Том еще отомстит.