Глава 3. Ложь во спасение

      Драко Малфой, при всех его многочисленных достоинствах, имел и значительный недостаток: выборочную бестактность.       Когда он находился на приеме, трудно было бы представить более воспитанного и культурного молодого человека; он раскланивался с дамами, жал руки мужчинам, часами мог болтать о погоде, а потом одним словом поставить на место наглеца. Драко был любимцем света, галантным кавалером, куртуазным любовником и верным другом — одним словом, он был Малфоем.       Когда юноша оставался в узком кругу самых близких друзей, в нем пробуждалось что-то сумасшедшее. Он все так же легко шутил — но без оглядок на правила и нормы, болтал без умолку, заливисто смеялся, а в следующий миг вызывал собутыльника на дуэль. Играл в покер — и в то же время оставлял без гроша в кармане. Улыбался, пряча за спиной нож.              И вместе с тем, ни одна ниточка никогда не вела к Драко. Не будь Гермиона собой, никогда бы не узнала обо всем этом. Но и ее саму пугала его хитрость. Порой, Темная Леди даже думала отослать чересчур разумного Драко, но преданность его всегда тормозила Гермину.       Малфой раскрывался только ей. В лучшей подруге он видел и идола, и бога, и мирную гавань — он не боялся ее, но чтил и любил поболе всех других. Драко понимал Гермиону с полуслова, всегда был рядом, только ей показывал свой характер.       Ослиный характер, если быть честным.       В тот день Гермиона привычно отказалась от обеда, засидевшись за документами. Очередная реформа требовала сил и времени, и Темная Леди не намеревалась ее откладывать.       Вдруг двери распахнулись и с грохотом ударились о стены.       — Моя Леди! — рявкнул Малфой, влетая в кабинет.       В проходе мелькнуло лицо секретаря, бледное от ужаса и с красными пятнами смущения, и Гермиона возвела очи горе. Ничего удивительного.       — Добрый день, — со значением произнесла она.       — Здравствуй! — Драко улыбнулся, как ни в чем не бывало.       — Что такого случилось, что ты не жалеешь мои бедные двери?       — Восстание, — осклабился Малфой, — Настоящее восстания! Как тайлерщина!              Гермиона замерла, отложила бумагу.       — Почему мне не сообщили? И чему это ты так рад?       — А, так его подавили за час, — отмахнулся Драко, — Другой вопрос, что пока по Лондону шли бунтовщики, кто-то попытался проникнуть в министерство.       — Что?!       — Да подожди, не переживай так. Не все так плохо. Ничего не украли, никого не убили. Я считаю, это повод для радости.       — Тебе не кажется, что ты занижаешь планку? И не стоит ли примерно наказать виновных, раз так плохо охраняли?       — Не о том думаешь.       — Так просвети меня, будь любезен.       Драко нахмурил брови, заметно посерьёзнел. Он даже немного выпрямился и посмотрел на Гермиону внимательным, тяжёлым взглядом.              — Мне кажется, что все очень непросто, — негромко сказал он, — Они либо мстят нам, либо, что более вероятно, — Малфой остановился на секунду, — Хотят отнять что-то, что считают своим.       Гермиона задумалась. Наверное, Драко был прав — слишком уж наглая акция вышла. Для устрашения таких не устраивают, риски не оправдают себя… Но что может быть нужно грязнокровкам?       — Кого-то, — ахнула Гермиона, — Мордред, ну конечно! Они ищут кого-то, а не что-то! Им нужен мой Грязнокровка, им нужен Риддл!       Драко между делом затребовал устриц, и, с удовольствием поедая моллюсков, спросил:              — И что ты планируешь с этим делать?       — Честно? Не знаю. Надо думать.       — Позволишь предложить идею, или будешь думать одна? О, чудесно. Поступи по-английски: страви людей между собой. Пускай грязнокровки из сопротивления сражаются не с нами, не с твоей армией, а с другими. Пускай низы доносят полиции или даже вешают без суда и следствия!       — Звучит чудесно, — невесело хмыкнула Гермиона, — но, знаешь ли, я такую пропаганду не организую.       — О, не волнуйся. У меня есть кое-кто на примете.       Драко подцепил еще одну устрицу и одним движением проглотил моллюска. На лице его отразилось неземное удовольствие, и юноша, приложив к сердцу руку, закатил глаза.       — Великолепно! Откуда тебе их привозят?       — Иногда у меня возникает ощущение, что ты приходишь ко мне поесть, — хмыкнула Гермиона.       — Так и есть. У тебя чудесный повар. Слушай, — на лице юноша появилась лукавая улыбка, — Может, отдашь мне его?       — Денег не хватит.       — Малфою?       — Уж поверь мне.       Драко тяжело вздохнул, и, смерив грустным взглядом блюдо с устрицами, съел еще одну.       — Ты говорил о своем «мастере пропаганды», — напомнила Гермиона, — Вернись к нему.       — Ах да, конечно… Так вот, Теодор Нотт. Я о нем как-то говорил, но уверен, что ты не помнишь. Он полукровка, но невероятно талантливый. Младше нас с тобой на четыре года, только закончил Хогвартс. Читал мне свои выкладки на одном из вечеров, и, признаться, я был поражен. С таким чувством, с такими интонациями… Он и тебе конкуренцию составит, милая!       Гермиона поморщилась, как от зубной боли. Она не любила прозвищ, но Драко умудрялся регулярно об этом забыть.       — Полукровка? — нахмурилась она, — За нас?       — Ага. У него бабка по матери маггла, вот он и надеется, что с нашей помощью женится на девушке из хорошей семьи и обзаведется чистокровными детьми.       — Так он неискренне?       — Послушай его сначала, а потом делай выводы.       Девушка вздохнула, но спорить не стала.       — Ладно. Приведешь его ко мне… В четверг, к четырем?       Драко обезоруживающе улыбнулся:       — Он ждет за дверью.       — Распоряжаешься в моем доме? — сощурилась Гермиона, — Малфой, этого…       — Ты все равно захотела его пригласить. Я просто сократил время, — пожал плечами юноша, — Я помочь хочу, так-то.       Крыть было нечем. Драко и правда всегда старался на ее благо, и, если уж и принимал какие решения от ее имени, то они всегда приносили пользу. И все же очень неприятно было осознавать, что Малфой так легко командовал в ее собственном доме.       — Позови своего Нотта.       — Он не мой… — но столкнувшись с суровым взглядом Гермионы, Драко смутился, — Ладно, ладно, сейчас.       Глядя ему вслед, девушка решительно кивнула.       Отсылать к Мерлиновой бабушке и как можно скорее. В Америку, Китай или Полинезию. Последнее — вообще прекрасно. Далеко, мелко и очень непросто.       А между тем Драко возвратился в компании совсем еще юного паренька. Худой, если не сказать тощий, Теодор Нотт походил на скелет, обтянутый тонким слоем полупрозрачной белой кожи. У него были странные, слишком длинные руки и ноги, короткое туловище и маленькая голова. Тонкие длинные пальцы, подошедшие бы пианисту с мировым именем, сжимались в кулаки.       Одет он был с иголочки: кобальтовая мантия, из-под нее чуть виднелся костюм-тройка с накрахмаленной до хруста белоснежной рубашкой, а на ногах — черные лакированные ботинки, в которых, казалось, можно было бы разглядеть лицо, будь Нотт пониже своих семи футов.       На лице же не было ни кровинки. Оно было очень светлым, с высоким покатым лбом, тонкими подвижными бровями и маленькими серо-голубыми глазами, которые бегали туда-сюда, будто испуганные мышата от веника. Под тяжелым римским носом тонкой полоской виднелись юношеские усики, не то неудачно подбритые, не то причесанные впопыхах. Как и жиденькие волосы на голове Нотта, они были тусклого серо-коричневого цвета.       Довершали картину большой рот с пухлыми губами, слегка выпирающей нижней челюстью и тяжелый подбородок со следами тонких, едва заметных порезов.       Словом, зрелище юноша представлял весьма незаурядное.              — Моя Леди, — прошептал он, низко кланяясь.       Гермиона вздрогнула. Не видя она Теодора Нотта перед собой, никогда бы не поверила, что слышала именно его голос: так разителен был контраст.       Всего два слова, но в них — все. И почтение, и преклонение, и восхищение, и надежда, и уверенность в собственных силах, и азарт, и готовность показать себя с лучшей стороны. В двух словах.       Девушка взглянула на Нотта по-новому, с куда большим интересом.              — Садись, — велела она.       — Я полукровка, Миледи, — покачал он головой, — И мне не должно сметь сидеть перед вами.              И вновь плеяда чувств. Презрение, ненависть, лёгкий страх… Теодор Нотт как на ладони, его можно прочесть, будто открытую книгу, и вместе с тем, книга эта словно со склеенными страницами, которые откроются лишь там, где пожелает хозяин.       — Разговор будет долгий, — намекнула Гермиона.       — Почту за честь, — парировал он.       Хмыкнув, девушка посмотрела на Драко, и тот прекрасно понял, чего она хотела. Малфой деловито плюхнулся на кожаный диванчик, заняв его целиком. Щелчком пальцев Гермиона избавилась от двух кресел и табуретки в углу. Теперь Нотт не мог бы сесть физически, даже если бы пожелал.       Хотел стоять? Так постой. Темная Леди не терпит возражений.       Однако на лице Теодора не отразилось ничего, кроме восхищения. Он глядел на Гермиону, на ее аккуратные тонкие пальцы, как древний маггл на чудеса. И до того этот нескладный юноша походил на ребенка в лавке со сладостями, что Темная Леди физически не смогла разозлиться.       — Никогда не видел беспалочковой магии? — улыбнулась девушка.       Нотт покачал головой.       — Мне казалось, что как минимум пара профессоров Хогвартса ей владеют? — влез Драко.       — О, с чего бы? — Нотт лучезарно улыбнулся, — Это — вершины магии, лучшая ее часть. Разве может она быть доступна не чистокровным магам?       — Нет, конечно, — улыбнулась Гермиона, — Но как тогда быть с теми, кто чистокровен, но ни на что не годен?       Шутки кончились. Начинался экзамен.       Нотт задумался и ответил так:       — Тут можно пойти двумя путями. Или признать, что чистокровные ничем не особенные, — он аж поморщился, — Или подумать головой.       Девушка иронично вскинула бровь, но Нотт ни капли не смутился. Напротив, с каждым новым словом он все больше распалялся, все ярче становились глаза, все выше вскидывался подбородок, все большим аристократизмом наполнялась осанка и жесты. Когда Теодор говорил о чистоте крови, он оживал и наполнялся невидимой силой.       — Смотрите, — объяснял он, — Быть чистокровным непросто. Это величайшая ответственность высших перед низшими, хозяев перед животными. Природа это понимает даже лучше нас. Вот взгляните, например, на меня. Мой отец нарушил законы природы, логики и магии, и я родился некрасивым и слабым. Что это, если не кара? Кара самой нашей сущности, самой Магии?       Драко перестал валять дурака и внимательно слушал, кивая, словно Сомнамбула. В глазах его маслянилось согласие, взгляд был нечетким, будто у безумного агнца, лишенного воли чудовищной силой слов.       Гермиона и сама готова была признать, что заслушалась. Ей не хотелось прекращать мелодичного потока столь правильных речей, столь разумных и последовательных, четких, красивых, с их признанной ценностью и искренней верой в глазах Теодора.       — С другой стороны, — продолжал он будто бы в экстазе, — Когда маги ведут себя достойно и блюдут все законы, природа их награждает. Посмотрите на себя, Миледи: разве не в Вашей неизмеримой силе проявилась благосклонность Магии к Вашим родителям? К самым благородным чистокровным магам всей Европы?       И с этим нельзя было поспорить. Кто в принципе бы мог не согласиться с тем, что он — награда для родителей?       Уж точно не Гермиона. Она-то знала, как к лучшему изменилась жизнь ее семьи после ее рождения. Она стала живым подарком судьбы, настоящим благословением!       — К чему я веду, — сказал Теодор, — Если бы каждый маг, как Благородные господа Грейнджер, чтил Магию, подчинялся ее законам и стойко принимал удары судьбы, разве не становился бы он чище с каждым новым поколением?       — А законы им…       — Так точно, Миледи! Кто, как не вы, познавшая неведомую обычным людям силу, передадите нам знания?       — Ты прав, — кивнула она.       От открывшихся перспектив голова шла кругом. Теперь можно было не только справиться с сопротивлением, но и удержать новые колонии, зачаровав их пленительными идеями. Они будут мечтать не о свободе, а о месте повыше в новом мире. И имея шанс его однажды обрести, не станут рисковать ради призрачных идей.       Мечты станут им и тюрьмой, и Эдемом.       Гениально.              — Браво, Теодор, — со значением произнесла Гермиона, — Твой план невероятен.       Он польщено улыбнулся и низко поклонился.              — Доставить вам удовольствие — радость для меня, Миледи.       — Бесспорно. Ответь только на один вопрос. Как ты собрался заставить всех и каждого поверить в эти идеи?       Нотт пару раз хлопнул глазами, как будто не зная, что и сказать. На лице его было написано искреннее изумление: мол, зачем вам, моя леди, такие пустяки?       — Если человеку сто раз сказать, что он свинья, то на сто первый он начнет хрюкать, — сказал юноша, — А уж тем более, если не позволять ему слышать чего-то иного. Это классическая стратегия, Моя Леди.       Гермиона встала. Очень редко она оказывала кому-то такую честь. Но в этот раз все ее естество, все то, что вложили в единственную дочурку любящие родители, заставило девушку подняться.       Она медленно подошла к Теодору и протянула руку. Юноша наклонился, видимо, желания приникнуть в благодарном лобзании к нежной коже, но Гермиона остановила его и крепко пожала тощую мальчишескую руку Нотта.       Тот сглотнул, и стоило девушке опустить, уставился на собственную ладонь не то с немым восторгом, не то с истовой радостью фанатика. Он сжал кулак и медленно приложил его к сердцу.       — Благодарю, Моя Леди, — прошептал юноша, преклоняя колено, — Это честь для меня…       — Поднимись, — улыбнулась Гермиона, — И поздравляю с назначением, господин начальник идеологической полиции.              Теодор рассыпался в благодарностях, медленно встал, не сводя с Темной Леди преданного взгляда. Кивком она отпустила его, и парень, не поворачиваясь спиной, вышел из кабинета.       — Ну как? — спросил Драко, приподнимаясь с дивана, — Говорил же, Нотт — талантище!       — Мальчик придумал религию, — хохотнула Гермиона, — Но все равно, он мордредов гений. Ты был прав, Драко. Введи его в курс дела, официальное назначение будет через пару часов.              На лице ее появилась дьявольская усмешка. Темная Леди ликовала: вот уже второй раз за последние несколько дней ей в руки задаром попадали настоящие бриллианты. Оставалось их лишь хогранить, напылить на кинжал и навсегда отрубить сопротивлению голову.       Кстати, об этом.       Вызвать Грязнокровку было делом пары минут. После нескольких недель в одиночной камере он, как и все остальные, быстро сдался. Больше он не смел спорить или сомневаться, он был покорен и позабыл о собственной гордости.       Гермионе доставляло удовольствие наблюдать за тем, как наглые глаза опускаются в ее присутствии. Как он краснеет и бледнеет, выслушивая особо унизительный приказ, но исполняет, потому что боится. Как он даже не подозревает о собственной силе.       Дверь мягко открылась, и на пороге появился Риддл. Выглядел он куда лучше, чем во время их последней встречи. Черная униформа прислуги очень шла ему, и Гермиона не могла не признать, что смотрела на юношу с удовольствием. Чистый, причесанный, опрятный, он мог бы затмить и признанного красавца Драко. Не будь Риддл Грязнокровкой, конечно.       Темная Леди внимательно посмотрела на своего слугу, заглянула в его красновато-карие глаза и, не мудрствуя лукаво, применила Легилименцию. Мальчишка ойкнул, но устоял. Странно, с учетом силы заклятья он должен бы был упасть…       Мордредов Риддл! И тут он весь из себя особенный.              Воспоминания Грязнокровки были смазанными. Нельзя было различить ни лиц, ни мест, лишь общие очертания и какие-то звуки, похожие на крики. Была фигура, которая появлялась чаще, слишком рослая и высокая, но все равно туманная. И так — все двадцать шесть лет жизни. Нигде. Никакой. Четкости.              — Не смей прятать от меня воспоминания! — разозлилась Гермиона.       — Извините? — нахмурился юноша, — Боюсь, я не понимаю.       — Не понимаешь? — девушка резко встала, порывисто подошла к мальчишке, — Не надо строить из себя дурака! Легилеменс!       И вновь он устоял, даже не вскрикнув, хотя она приложила все усилия, чтобы наглому грязнокровке было больно. Гермиона бесцеремонно тормошила его воспоминания, силясь отыскать хоть что-то, что объяснило бы чудовищное могущества Риддла.       Но все было тщетно.       Воспоминания оставались размытыми, и увидеть в них хоть что-то было невозможно. Гермиона теперь чувствовала, что от нее не закрываются, напротив — будто бы кто-то наложил очень мощный блок, запечатав целую личность.       Но кто? А главное, зачем?       Девушка легко вынырнула из чужого сознания. Риддл чуть дрожал, белки глаз налились кровью — похоже, от боли лопнули сосуды.       — Ты ничего не помнишь? — негромко спросила она.              Юноша неопределенно пожал плечами. Он приложил руку к виску, пытаясь справиться с болью, помассировал немного, но, понятное дело, все было тщетно. Последствия такой глубокой Легилименции, да еще и по крепкому блоку, никогда не проходят легко и быстро. Еще несколько дней Риддл точно промучается.       — Завтра будешь прислуживать мне и старшей Леди Грейнджер на чаепитии, понял? И смотри мне, хоть чуть оплашаешь — серьезно об этом пожалеешь. Иди.       Выпроводив мальчишку, Гермиона рухнула в кресло и глубоко задумалась. Мордред, как же нехорошо все складывалось! Не хватало ей монстра-Риддла с его силой, так теперь ещё и кто-то как минимум равный Гермионе объявился. Объявился и уже попытался подчинить себе Грязнокровку.       Девушка закусила губу, пытаясь придумать, что же делать. Она нуждалась в силе своего Грязнокровки так же, как нуждалась в воздухе. Без Риддла правление Темной Леди станет бесконечной чередой войн со всей Европой и закончится, как и история Гриндевальда.       Позорным поражением.       Ещё и эти повстанцы, чтоб их Гриндилоу загрызли!       Девушка откинулась в кресле, помассировала виски. Сегодняшний сеанс Легилименции дался ей куда тяжелее, чем обычно.       Как же болела голова…