Часть 6. Загадка

      Гермиона с головой ушла в учебу, вкладывая в нее всю ту энергию, которую не тратила на друзей. Книги стали ее ближайшими товарищами. Ожидаемо, инцидент с горным троллем вызвал у сверстников стойкую симпатию к её персоне — казалось, чтобы заслужить уважение, достаточно было чуть не погибнуть. Но она лишь вежливо улыбалась и уходила, если кто-то пытался втянуть ее в разговор или пригласить поучавствовать в чем-то, не связанном с учёбой. Гарри и Рон оставались приветливыми, но отстраненными. Даже Невилл, похоже, нашел своё место в их компании, всё меньше общаясь с остальными. И это было вполне нормально. В любом случае, она больше не была заинтересована в поддержании какой-либо близости с ними.       Теперь, когда решение не сближаться с кем-либо принадлежало ей самой, а не диктовалось обстоятельствами, жить стало легче.       Она старалась быть со всеми приветливой, предлагала помощь с домашними заданиями только тогда, когда ее просили об этом и была любезна со всеми, мимо кого проходила. Что отдаешь — то и получаешь. По большей части. Некоторые — и Малфой был самым ярким примером — все равно не собирались быть дружелюбными. Она даже пыталась завести знакомство с несколькими слизеринцами — из уважения к своему профессору. Но все, чего добилась этими попытками, — более тонкие, изощрённые оскорбления в свой адрес.       Грязнокровка… — такое странное слово. Почти бессмысленное словосочетание. Сначала она даже не поняла, что, оказывается, должна была смертельно оскорбиться. Те, кто его произносил, были озадачены её невозмутимостью. Сам термин казался ей до смешного нелепым. Грязнокровка… Она начинала выдумывать в уме похожие бессмысленные выражения: чернильная слюна, испачканная слеза…       Увы, чем чаще это слово звучало в её адрес, тем больший вес оно приобретало.       Она перестала делать вид, что пытается быть вежливой, когда речь заходила о слизеринцах. В их присутствии она держала голову высоко поднятой и старалась не совершать ни малейшей ошибки. Пришлось даже вернуться к привычке мысленно перебирать неприличные ругательства, которым когда-то научил ее Стивен, удерживая на лице холодную вежливую улыбку.       Аргумент о «чистоте крови» сам по себе стоил написания целого эссе. То, что в каждом волшебном сообществе мира существовала идея равенства, (при условии, что их семьи никогда не смешивались с магглами), лишь укрепляло её убеждение в абсурдности позиции бабушки. И лишь подтверждало ее веру в то, что человека следует оценивать по его поступкам и характеру, а не по тому, в какой семье ему довелось родиться. Или, как в случае бабушки, по выгодному браку. Тот факт, что те же самые волшебники, убеждённые в собственной исключительности, смотрели на неё свысока, казался вопиюще нелепым. Очевидно же — она была не менее способной, чем они. Все их рассуждения в пользу ее якобы меньшей человечности — в пользу того, что она якобы меньше ведьма, чем они — только подогревали желание утереть им всем нос.       Только один вопрос не давал покоя: когда их убеждения перестанут быть просто словами — и приобретут вес, с которым уже нельзя будет спорить?       Её добровольное одиночество, казалось, устраивало её несговорчивого профессора. Это стало особенно очевидно утром после инцидента с троллем, когда он увидел её одиноко сидящую за столом, молча поедающую завтрак. Пока ученики вокруг наперебой обсуждали случившееся, он бросил в её сторону взгляд, полный недвусмысленного одобрения. После этого он, казалось, считал нужным искать её глазами во время каждой трапезы, словно её одиночество было для него знаком того, что в его мире всё по-прежнему на своих местах.       К сожалению, похоже, это было единственное, что он в ней одобрял.       Он по-прежнему ясно давал понять, насколько ему не по душе её эссе. Гермиона хорошо помнила - он сказал это при их первой встрече - что терпеть не может длинные сочинения. Но именно он однажды потребовал работу на три фута пергамента и снял с неё баллы за то, что она уложила в эти три фута всё, что сочла необходимым. Конечно же, не потому, что она почти убрала поля и наложила заклинание, уменьшающее почерк? Как еще она могла бы сослаться на различные источники и полноценно раскрыть тему в столь ограниченном объёме? Она считала, что заслуживает похвалы за свою находчивость. Три фута, как и просили — и содержание было на уровне. Но количество красных чернил на оставшихся полях ясно говорило: профессор вовсе не считает свою ученицу сколь-либо умной.       Она вздохнула, пережив очередной провал по зельям, и снова сосредоточилась на игре. Вопреки всеобщему ажиотажу — особенно с учетом огромного количества энергии, затрачиваемой на всё это — квиддич, о котором, казалось, были столь высокого мнения буквально все, включая её профессора, представлялся ей занятием не менее бессмысленным, чем наблюдение за ростом травы.       Гермиона так и не могла до конца понять правила, а поведение некоторых игроков на поле и вовсе казалось ей непостижимым. Возьмем, к примеру, Гарри. Она понимала, что он должен искать снитч. Вместо этого он метался в воздухе без всякой видимой причины — если, конечно, он не пытался таким образом продемонстрировать свои, несомненно, впечатляющие навыки. Глядя на него, Гермиона призналась себе в некоторой ущербности: она не взлюбила метлы и терпеть не могла полеты. Это был единственный аспект волшебного мира, в котором она, похоже, потерпела сокрушительное фиаско. Но даже отбросив мелкую обиду, она все равно считала, что висеть на метле, цепляясь одной рукой, — немного вульгарно.       В поисках правильной реакции на происходящее она обвела взглядом людей вокруг и не на шутку встревожилась: на их лицах застыли шок и страх. Обернувшись к полю, она моментально пересмотрела свое восприятие ситуации. Теперь стало очевидно: Гарри не выпендривался — он боролся за свою жизнь.       — Кто-нибудь, помогите ему! — взмолилась она.       — Это Снейп! — крикнул Невилл. — Он его проклинает!       — Что?! — Она схватила подзорную трубу, даже не спросив разрешения, и сосредоточилась на трибуне преподавателей. Конечно же, профессор Снейп пристально смотрел на Гарри, едва шевеля губами. Однако и профессор Квиррелл делал то же самое. Профессор МакГонагалл тоже что-то говорила, но это больше походило на беглый комментарий, чем на проклятие. Гермиона осмотрела остальную часть трибуны и заметила нескольких человек, чьи губы находились в постоянном движении.       Она вернула подзорную трубу Невиллу и резко бросила:       — Не будь дураком. Половина преподавателей на трибунах выглядят так, будто колдуют.       Мистер Хагрид согласился с тем, что они, возможно, слишком бурно реагируют, но Невилл и Рон все же направились к трибуне профессоров, чтобы выяснить, что можно сделать. Гермиона вытащила палочку, но сразу же поняла, что не знает ни одного заклинания. Несмотря на её обширные самостоятельные занятия, глупые маленькие заклинания вроде «Голубого огонька» в подобной ситуации были совершенно бесполезны.       Под общий крик и активное подбадривание студентов Гарри сумел-таки удержаться и вернуть одну ногу на метлу.       Усилившийся шум её факультета заставил Гермиону вновь взглянуть на центральную трибуну. Она потянулась и выхватила подзорную трубу у Симуса. Профессор Снейп размахивал мантией, которая, казалось, обвивалась вокруг его тела, словно быстрорастущая лоза, пытаясь его задушить.       Во внезапной суматохе поначалу никто не заметил, что Гарри полностью восстановил контроль над метлой. Смех, вызванный страданиями профессора, сменился восторженным гулом, когда Гарри вновь промчался по полю, свободно управляя полётом.       Гермиона отвела взгляд от вновь пришедшего в норму Гарри, и посмотрела на профессора Снейпа. Он был в ярости, но выглядел уже вполне нормально. Внимание зрителей теперь переключилось на профессора Квиррелла, которого, похоже, опрокинуло во время инцидента с мантией. Пробормотав слова благодарности, она вернула подзорную трубу Симусу.       Раздался новый всплеск голосов, в этот момент внизу на поле Гарри вытаскивал снитч изо рта.       Какой же это глупый вид спорта.       Она взяла сумку и направилась к выходу с трибун.              

***

      Гермиона тащила свой сундук по коридорам замка, направляясь на выход к каретам. Проходя мимо, она кивала, улыбалась и прощалась с друзьями.       Она с нетерпением ждала возвращения домой на Рождество и не могла дождаться встречи с родителями. Конечно, она не сможет рассказать им всей правды о своей новой жизни, но месяцы, проведенные за письмами, научили её лавировать между фактами, не переходя на ложь. Благодаря помощи профессора МакГонагалл, она в свободное время изучала курс маггловского образования и могла честно отчитаться об успехах по обычным предметам.       Ей ужасно хотелось рассказать всё как есть — часть её знала, что родители будут очарованы и взволнованы. но это была детская мечта. Но это была детская мечта. Она отлично понимала, как мало они смогут по-настоящему постичь из этой новой реальности, и им лучше оставаться в неведении. Родители были прогрессивными, но всё же оставались магглами. Страх, который заставил её тогда молчать после случайного применения магии в ночь перед отъездом в Лондон, был напрямую связан с тем давним глубинным страхом, когда совсем юная Гермиона так яростно боролась за свою правду, и люто негодовала от того, что ей не верили. Даже тогда, будучи ребёнком, она инстинктивно чувствовала: её родители не хотят принимать сказанное, потому что альтернатива была слишком пугающей.       Она помахала Гарри и Рону, стоявшим в стороне и наблюдавшим за толпой студентов, а затем терпеливо дождалась, пока ее чемодан погрузят в карету. Вскоре она заметила профессора Снейпа, наблюдающего за отъездом, и, повинуясь внезапному импульсу, подошла к нему.       — Сэр, не могли бы вы уделить мне минуту? — спросила она, идя рядом с ним вдоль ряда экипажей.       — Похоже, это неизбежно.       — Скажите, пожалуйста, сэр, что именно я делаю неправильно в своих эссе? Я действительно старалась, чтобы улучшить их, но безрезультатно. Просто не понимаю, по какой шкале вы их оцениваете, и меня расстраивает то, что я не могу вам угодить. Просто… скажите, чего вы хотите.       Он остановился и повернулся к ней лицом.       — Вместо того чтобы ответить, я задам вопрос. Не отвечайте сразу. Я хочу, чтобы вы подумали над ним по дороге домой, — он сделал короткую паузу. — Что, по-вашему, доставит мне большее удовольствие: наблюдать за малышом, который с трудом карабкается по слишком высокой для него лестнице, или за обезьяной, обучающейся игре на скрипке?       Гермиона быстро моргнула несколько раз, пытаясь осмыслить странную загадку. В этот момент он распахнул дверь одного из экипажей и отступил в сторону, сделав ей резкий жест, приглашая сесть.       — Ваш ответ и сопровождающее объяснение должны быть написаны на листе пергамента длиной не более одного фута. Если будет больше — я сожгу его, не читая.       — Да, сэр. — Она забралась в карету и, обернувшись к нему, добавила: — Счастливого Рождества, профессор.       Он хмыкнул и захлопнул дверь перед ее носом.              

***

             — Леди Грейнджер просит вас явиться в гостиную.       — Спасибо, Чарльз.       Гермиона отложила вилку рядом с недоеденным пирогом и вышла из детской, последовав за лакеем.       Как же досадно было вновь оказаться в положении ребенка после того, как в Хогвартсе она привыкла сама нести ответственность за своё поведение. Не то чтобы в замке отсутствовал надзор — просто даже подчиняясь правилам, они оставались на удивление свободными. Гермиона заметила: если к детям относиться как к юным взрослым, они часто превосходят возложенные на них ожидания.       И пока она стояла у двери, ожидая аудиенции у бабушки — дочери купца и вдовы мелкопоместного баронета — ей пришло в голову, что и обратное не менее справедливо.       Она поправила волосы, расправила складку на своём лучшем муслиновом платье, накинула шаль на плечи и, подняв подбородок, вошла в гостиную.       

      ***

             — Я ж г’рю тебе, в мое время мы бы такого ни за что не потерпели! И так мы и сделали! Когда торговцы шерстью ввели свой паршивый налог на хлопок в восемьдесят четвертом, меня выгнали с фабрики — вместе с другими ребятами. Знаешь, че мы тогда затеяли, мальчик?       Северус знал. Точно знал, что тогда сделал старик. Он вернулся домой и целый год избивал жену и сына — до тех пор, пока налог 1784 года не отменили и мельница не заработала снова.       Он не отрывал взгляда от газеты и чашки. На самом деле, он даже не пытался слушать. Северус слышал эту историю столько раз, что мог бы безошибочно досказать её до конца — стоило отцу произнести первое слово.       — Мы раз’брались с этим как джентльмены. Составили п’тицию, да, сделали. Восемьдесят тыщ подписей собрали. Изменили этот закон прям на тот, который был раньше. Не было этого насилия и забастовок, как сейчас. Нет. Сейчас они все сумасшедшие, как шляпники. А мы использовали головы. Вот как.       Звук открывшейся двери милосердно положил конец этой агонизирующей тираде. Северус поставил чашку, сложил газету и встал из-за стола. На тесной кухне стояло лишь два стула. Чтобы мать могла сесть, кто-то должен был уступить место — и этим кем-то никогда не был другой мужчина. Ни разу. За все эти долгие годы.       — Вернулась, Эйлин? Принесла мне лекарство? Твой бесполезный сын снова болтает о своих колдунских штучках. Мне следовало показать ему тыльную сторону своей ладони, но я знал — ты огорчишься. А кроме того, он все еще слишком быстро бегает. Бесполезный маленький трус. Помнишь, как быстро бегал наш Севрус, мать? Только пятки и локти сверкали — будто демоны были у него на хвосте!       Тобиас Снейп расхохотался над собственной шуткой, искренне полагая, что шутка о старых временах может сгладить настоящее.       Эйлин похлопала его по плечу — будто он действительно заслужил похвалу — и протянула ему бутылку рома, за которой ходила. Поставила на стол миску с рагу, и прежде чем сесть, достала из сетчатой сумки пачку писем и бросила их рядом с тарелками.       Северус наклонился, поднял их и пробормотал:       — Здесь и для тебя чай.       Он направился вверх по скрипучей лестнице, на ходу перебирая конверты в порядке важности — по каким-то смутным, едва понятным ему самому критериям. Одно письмо заставило его остановиться. Признаться, он отчасти ожидал его, но это не убавило удивления.       Войдя в комнату, Северус закрыл за собой дверь. Остальные конверты он отбросил на крошечный стол, откинул фалды пальто и опустился в кресло.       Оттягивая момент прочтения, он развязал галстук, аккуратно сложил его, положив рядом. Расстегнул первые две пуговицы своей батистовой рубашки. Вооружившись линейкой, взятой из выдвижного ящика стола, он удалил воск с конверта, аккуратно разложил исписанный лист и внимательно измерил. Удовлетворенный, он положил линейку на место и закрыл ящик.       Откинувшись на спинку кресла, он закинул одну длинную, тощую ногу на стол. Только устроившись поудобнее — наконец — начал читать.              Профессору С. Снейпу, Академия Хогвартс для одаренных детей.              Уважаемый господин Снейп,       После тщательного размышления я отвечу на ваш озадачивающий вопрос, что вы бы предпочли понаблюдать за обезьяной.       Я приняла во внимание несколько факторов, не последним из которых является ваша очевидная неприязнь к детям в целом. Я даже не могу представить, чтобы вы выделили время, чтобы насладиться созерцанием ребенка, занимающегося чем-то интересным. Мысль о том, что вам нравится наблюдать за чьим-то трудом, с почти обязательными слезами, которые за всем этим последуют, полностью сбивает с толку.       Поэтому я решила, что энергия и усилия, вложенные в обучение обезьяны, являются ключевым фактором. Даже если мы оставим в стороне идею о том, что обезьяна играет хорошо или даже ужасно, тот факт, что она могла бы держать смычок и скрипку должным образом, предполагает уровень мастерства, который был бы интригующим.       Если бы животное смогло хотя бы создать одну царапающую ноту, это стоило бы похвалы. Если бы обезьяна действительно «играла», это был бы поистине достойный подвиг, и я думаю, что он мог бы привлечь ваше внимание.       Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии и, надеюсь, что вы наслаждаетесь отпуском даже больше, чем я.       С уважением,       Гермиона Дж. Грейнджер, Саутуорк, Лондон.       Он бросил письмо на стол, выудил следующее из стопки и сломал воск большим пальцем. Бумага мягко развернулась в его руках — но, не дочитав и первой строки, он остановился. Взгляд вновь скользнул к письму ученицы.       

***

             Гермиона сидела в кресле в своей спальни и пыталась читать при унылом свете окна. Это был еще один пасмурный день, а небо, словно капризная кокетка, упорно отказывалось пролиться дождём.       Вслед за быстрым стуком в дверь вошла миссис Крэбтри.       — Тебе письмо, дорогая.       — Мне?       — Да. Твоя мать просила немедленно отдать его тебе.       — Спасибо, миссис Крэбтри. Очень любезно с вашей стороны.       — Она также велела предупредить, что к твоему отцу вскоре придет пациент, и, похоже, громких звуков снова не избежать.       — О. Еще раз спасибо, миссис Крэбтри.       — Мне было приятно, дорогая.       Дверь закрылась, и Гермиона с нетерпением взглянула на конверт. К ее удивлению и восторгу, письмо было от профессора. Она не ждала ответа, полагая, что он не получит ее послание, пока не вернется из отпуска. Еще более удивительным было то, что письмо она отправила только вчера. Как и предписывалось в таких случаях, письмо ушло маггловской почтой, и она предполагала, что на обратный путь в Шотландию уйдет не меньше нескольких дней. Каким бы образом это ни произошло, но ее письмо добралось до места назначения достаточно быстро, чтобы она успела получить ответ всего через восемнадцать часов.       Она осмотрела печать — просто сплющенный комок красного воска, ничего особенного. Ни герба факультета Слизерин, ни витиеватых инициалов «SS» — скорее всего, отпечаток лезвия ножа для вскрытия писем.       Она не знала, что чувствовать: разочарование или — напротив — удовлетворение от того, что ожидания оправдались.       Сорвав печать и развернув письмо, она возмущенно взвизгнула.              Мисс Г. Грейнджер, Саутуорк, Лондон              Неправильно. Десять баллов с Гриффиндора за намеренную тупость.       Профессор С. Снейп, Спиннерс-Энд, Манчестер.              Гермиона уставилась в окно, словно надеясь увидеть профессора на улице, чтобы выбежать и высказать ему все, что о нем думает.       С первого этажа донесся нарастающий крик, быстро перешедший в пронзительный визг. Она выхватила из-под перчатки два крошечных комочка ваты и засунула их себе в уши, проклиная запрет на магию для несовершеннолетних.       Еще раз перечитав короткое послание, она вскочила и бросилась к сундуку, чтобы схватить перо и чернила.       

***

      Северус быстро шагал по улицам, низко натянув шляпу, прячась от пронизывающего ветра, рвущего полы его пальто. Людей на улицах было немного — лишь небольшая толпа собралась у сломанной тележки, которую кто-то с энтузиазмом поджёг. Поскольку за ним никто не наблюдал, он позволил себе читать письмо на ходу.              Профессору С. Снейпу, Спиннерс-Энд, Манчестер.              Уважаемый господин Снейп,       Я вынуждена выразить протест против столь легкомысленного подхода к оценке моего «проступка». Мы с вами не на уроке, и мне неясно, на каком основании вы считаете возможным снимать баллы с целого факультета по причине, имеющей исключительно личный характер.       Вы задали мне, без преувеличения, абсурдный вопрос — и я ответила на него добросовестно, следуя вашим указаниям до последней буквы. Я потратила неделю на то, чтобы сформулировать внятный ответ, а вы потратили всего, наверное, две минуты, чтобы подбросить мне вашу неискреннюю реакцию.       Если бы у меня было хоть какое-то преимущество… в этой ситуации, я бы потребовала объяснений. Но я прекрасно понимаю, что у меня его нет. Поэтому если мне суждено потерять баллы, то пусть я потеряю их по уважительной причине. На самом деле, поскольку вам, очевидно, не хватает тем для обсуждения, позвольте мне привести одну из них. Я гораздо более низкого мнения о вас за то, что вы так грубо подшутили над простым студентом-первокурсником.       Вот. Я успокоилась. Если будут последствия, то пусть они будут на моей совести.              Г. Дж. Грейнджер, Саутуорк, Лондон.              Он снова сложил письмо и сунул его в карман вместе с остальной корреспонденцией. Краем глаза он заметил съежившуюся фигуру в конце улицы. Задержавшись на шаг, он снова полез в карман и направился к мальчику.       — Мистер Снейп, сэр! Надеюсь, день у вас проходит хорошо. Я вижу, вы читаете письма. Кто-то важный пишет?       — Нет. — Он бросил несколько монет в трясущуюся руку. — Ступай, Саймон. Иди грейся.       — Благослови вас Бог, мистер Снейп. Хорошего вам Нового года, сэр.              Северус ушел, не оборачиваясь.       Он был всего в паре кварталов от родительского дома, когда дверь соседнего здания приоткрылась. Элспет Спеннер остановилась, едва не окатив его ведром мутной воды, которую собиралась выплеснуть на улицу. Она одарила его насмешливой, но извиняющейся улыбкой, повернулась и опорожнила ведро уже с большей осторожностью.       Прежде чем скрыться в дверном проеме, женщина выпрямилась и взглянула на него через плечо — прямым долгим взглядом. Дверь за ней осталась чуть приоткрытой.       Элспет торопливо прошла через однокомнатный домик и поставила ведро у печи. Вытерла руки о фартук, быстро развязала его и сняла. Проверила, крепко ли спит ребенок в своей кроватке, и накрыла его еще одним покрывалом, чтобы не было холодно. Подбросила немного дров в печь и как раз закрывала дверцу, когда входная дверь за её спиной со скрипом распахнулась.       Она выпрямилась, чуть заметно улыбнувшись, и повернулась к Северусу. Он уже снял шляпу с перчатками и закрыл за собой дверь.       — Как долго будет отсутствовать ваш супруг?       — Около двух недель. Его мать в Суррее заболела.       Северус не ответил, продолжая медленно расстегивать пальто. Элспет схватила кастрюлю с плиты и, приподняв тяжелые одеяла, провела ею по простыням, чтобы нагреть постель. Затем она быстро сняла шерстяное платье и забралась под одеяла в сорочке и чулках до колен, подняв подол до талии.       Увидев, что он тянется к пуговицам жилета, она остановила его движением руки.       Он вопросительно посмотрел на нее.       — Не хочу, чтобы ты снимал одежду.       — Почему?       — Потому что обнаженный — ты такой же человек, как и все. Твоя прекрасная одежда напоминает мне все то, от чего я отказалась. Все это, — она окинула его взглядом, — делает тебя особенным для меня.       Он приподнял бровь, и Элспет едва заметно вздрогнула. Мистер Снейп был особенным и в других отношениях, которые она не могла бы объяснить — но всегда с удовольствием предвкушала. То, что он неизменно оставлял после себя небольшую кучку денег, тоже было приятным бонусом. Ребёнку нужно было есть, а её Генри уехал, оставив слишком мало, чтобы прожить до его возвращения.       Кровать скрипнула под его весом, когда он стянул начищенные сапоги и небрежно бросил их на пол, обнажив толстые шерстяные чулки.       Она помогла ему устроиться под одеялами, с удовольствием ощущая тяжесть его тела, и вновь подумала, с каким неуклюжим болваном когда-то сбежала. Чуть повозившись с застежкой его бриджей, ловко стянула их вниз по узким бедрам. Немного слюны, немного внимания — и всё, что было нужно. Она знала, чего хочет, едва увидела его проходящим мимо двери. Он всегда так действовал на неё.       Все начиналось одинаково. Кровать ритмично скрипела, а его лицо скрывали длинные волосы — иногда ей казалось, будто ее трахает волосатый парик с носом. В такие моменты все сводилось к простой, телесной сделке. Но Элспет знала: если проявить терпение, можно дождаться волшебства. Иногда это занимало больше времени, а однажды оно и вовсе не пришло — он просто кончил с рычанием и скатился с нее, заставив еще несколько дней чувствовать себя грязной шлюхой. Она отчаянно надеялась, что в этот раз волшебство снова произойдет.       Он выпрямил руки и навис над ней, и Элспет услужливо оттянула полы его рубашки в сторону. Завороженная узорами на муаровом шелке его жилета, она провела кончиком пальца по изящному завитку ткани.       Он испустил долгий, глубокий вдох, и она безошибочно поняла — в этот раз волшебство будет. Внизу живота затрепетало предвкушение. Он отвернулся, глядя куда-то в сторону, слегка приоткрыв губы. Она тихо застонала. Черные глаза нашли ее с почти яростной силой, и она ощутила, как стенки влагалища отзывчиво сжимаются.       Сделай это. Сделай это, — скандировала она в своей голове, нуждаясь в волшебстве.       Наконец это случилось. Она застонала — протяжно, громко, без стеснения, — в тот самый миг, когда его глаза будто вспыхнули изнутри, и взгляд опустился к её губам. На его лице появилось то волшебное выражение неприкрытой потребности, когда он отбросил волосы в сторону и навалился на нее, завладевая ее ртом. Длинные руки тянули ее сорочку, стремясь коснуться кожи, высвобождая потребность, — более глубокую, чем просто физическое освобождение.       Это было именно то, чего она так жаждала. Волшебство. Мгновение, когда все менялось — когда просто удобный способ заработать несколько шиллингов превращался в тихое, отчаянное спасение для двоих одиноких людей. В этот волшебный момент, когда простой трах превратился в страстную любовь, он был всем ее миром, и она знала без сомнений, что она тоже его, пока длилась эта украденная у мира минута.       Элспет снова поразилась тому, как быстро он мог закрыться. Всё всегда заканчивалось так же, как и начиналось: несколько слов и минимум взаимодействия. Он снова становился отчужденным, респектабельным мужчиной, который неизменно выделялся — странное, экзотическое существо, неизвестно как оказавшееся в этом районе, который, несмотря на свою новизну, уже превращался в нищие задворки большого города. Но еще несколько дней она оставалась влюбленной в него — прежде чем ее практичность, терпеливо дожидавшаяся, пока она окончательно и бесповоротно разрушит свою жизнь, чтобы, наконец, проявиться, снова заявила о себе.       Кучка шиллингов отправилась в жестяную банку из-под чая и была спрятана за печкой. Прежде чем сесть чистить картошку на ужин, она бросила взгляд на аккуратно застеленную кровать и вздохнула. Стоило оставить все как было — возможно, вид смятых простыней продлил бы тот волшебный момент ещё хоть на немного.