Часть 14. Благородство

      Гермиона закрыла книгу, которую стащила из библиотеки, и спрятала обратно под подушку. Это была всего лишь «История французских королей», и стыдиться ее было совершенно нечего, но бабушка считала, что чтение порождает дурные мысли у молодых девушек, и, застав ее слишком часто прячущейся в библиотеке, и вовсе запретила читать.       Она подошла к туалетному столику и взглянула в зеркало. Нетрудно было заметить, что она немного подросла, и льняное платье ощутимо обтягивало ее четырнадцатилетнюю грудь, ведь сшито оно было для тринадцатилетней девочки. Она поправила кружевной воротник, стараясь прикрыть как можно больше, а затем накинула шаль, что бы закрыться еще сильнее.       Ей пришлось отпороть оборку от своего третьего лучшего платья и пришить к низу этого, что оно оказалось приемлемой длины. Но с тем, что два разных оттенка чёрного сочетались скверно, она ничего поделать не могла. Попыталась придумать, как исправить положение, но, решив, что это бесполезное занятие, отправилась вниз, присоединиться к семейному ужину.       Сегодня отмечали шестидесятый день рождения её бабушки, и все дети и внуки пришли поклониться Королеве Собственной Важности. Гермиону переселили на чердак: её прежняя комната понадобилась для детей сыновей, которые не пошли в торговлю и, следовательно, не опозорили семью.       При этой мысли она закатила глаза.       Все три дяди Гермионы умудрились жениться на более молодых копиях своей матери. Как ее отец вообще мог произойти из этого рода — уму непостижимо.       В доме собралось восемь детей в возрасте от семнадцатилетнего Эндрю Грейнджера III до пятилетней Гонории.       В ее воспоминаниях Эндрю всегда был немного хлюпиком, но на этот раз показался вполне приятным, когда его семья приехала два дня назад. Он все еще оставался слишком мягкотелым, но, похоже, время, которое она его не видела, пошло ему на пользу. Он был внимательным и достаточно остроумным. Чего нельзя было сказать о его сестре Веронике. Два года назад она была маленькой плаксой с бледным лицом, а теперь превратилась в бледную же, но уже язвительную мегеру. Когда-то у неё была сестра-близнец Эмбер, но та умерла от лихорадки в семь лет, и с тех пор с выжившей обращались как со стеклянным цветком.       Гермиона вошла в гостиную и тут же опустилась на ближайший стул. Если бы ей удалось продержаться хотя бы час до ужина, не привлекая к себе внимания, жизнь и вправду казалась бы благословенной.       — Мама, разве платье Гермионы не шокирующе уродливо? — громко обратилась Вероника к присутствующим, едва её мать устроилась рядом. — Она ведь была в нём и в день нашего приезда. Просто не верится.       Собравшиеся кузены разразились хихиканьем, но родители пришли в ужас от такого дурного тона.       — Тише, Вероника, — резко одёрнул её дядя Эндрю. — Она в трауре по родителям. Мода — последнее, о чём ей следует думать, и это правильно.       Гермиона одарила старшего дядю благодарной улыбкой, но она тут же померкла, когда он продолжил:       — Я думаю, её ум занят более серьёзным: находятся ли родители на небесах с ангелами или же кричат в огненных ямах. — Он повернулся к племяннице. — Не знаешь, дорогая, успели ли твои родители вознести молитву, прежде чем встретили свой конец? — Затем обратился к остальным. — Искренняя молитва имеет силу даже в последний миг.       Гермиона почувствовала, как лицо заливает жар, словно оно опухает от прилива крови.       — Я знаю, что последними словами моего отца была мольба к Богу, сэр: «Боже на небесах, помоги!» И моя мать горячо молилась, прежде чем пришел ее конец: «Дай мне просто умереть, пожалуйста, Боже, я не смогу жить без моего Джона!» Поэтому я верю, что они на небесах.       Дядя Эндрю одобрительно кивнул.       — Уверен, что так оно и есть. Признаюсь, я всегда беспокоился за Джона: его странности, тяга к профессии… Я видел в этом признак слабости натуры. Рад слышать, что в конце концов он обратился к Господу.       — Как скажете, сэр.       — Эндрю, — пропела бабушка самым ужасным тоном, — я буду благодарна, если ты оставишь свой интерес к новым евангельским проповедникам дома, где им и место. Сегодня, между прочим, даже не воскресенье. Если ты хотел испортить нам аппетит к ужину — поздравляю, ты справился блестяще.       Дядя Эндрю открыл рот, чтобы ответить, но жена дяди Роберта, Жюстин, перебила:       — Ты собираешься соблюдать траур целый год, дитя? Или ограничишься более приемлемыми шестью месяцами?       Жюстин, дочь барона, считала себя неизмеримо выше бабушки и пользовалась любой возможностью блеснуть перед старухой своими познаниями о том, что считается пристойным в обществе.       Гермиона не была дурой. Она мгновенно поняла, что это её шанс, и если можно снискать хоть тень благосклонности, упускать момент нельзя.       — В таких вопросах я полагаюсь на бабушку, — тихо произнесла она. — Мне скоро понадобится новая одежда, и я позволю ей самой выбрать фасон и цвета, как и подобает.       Гермиона опустила взгляд на сложенные руки, надеясь выглядеть по-настоящему кроткой и покорной.       Она бросила быстрый взгляд на бабушку, но получила за свои старания лишь «взгляд Грейнджера». Она вздохнула. Недостаточно тонко. Возможно, это могло сработать, если бы ранее она уже не попросила бы новую одежду и не получила отказ.       В дверях появился Чарльз объявляя о накрытом ужине, переместив надвигающуюся симфонию хмурых взглядов в столовую. Бабушка протянула руку и потянула Гермиону назад, прежде чем они достигли двери.       — Думаешь, что ты умна, не так ли? Ты не сможешь пристыдить меня и заставить легкомысленно тратить деньги! — резко бросила она.       — Я опозорю вас еще больше, когда моя грудь вывалится из платья при следующим вдохе! — прошипела Гермиона в ответ.       Покраснев, бабушка выпалила:       — Возможно, если бы ты так много не ела, ты бы не росла так быстро! Иди в свою комнату! Сегодня ужина у тебя не будет, неблагодарное дитя!       Гермиона открыла рот, чтобы дать этой противной женщине понять, что она может сделать со своей едой, но ее погубили злые слезы, которые брызнули из глаз, заставив ее выглядеть слабой. Она побежала вверх по лестнице, прежде чем успела окончательно потерять лицо.       Она хотела проклясть их всех, но быстро отбросила это желание. Одна только мысль о магии причиняла слишком сильную боль, чтобы вынести еще и это. Она не могла произнести ни одного заклинания, пока не достигнет совершеннолетия, и ничего не оставалось, кроме как терпеть.       У Элис остались все волшебные вещи, включая палочку. По крайней мере, Гермиона на это надеялась. Она не слышала ничего от сестры матери с тех пор, как оказалась в этой темнице. Оставалось лишь предполагать, что письма, которые она оставляла у двери для отправки, никуда не отправлялись. Бабушка не позволяла упоминать об Элис, и Гермиона смутно вспоминала, что две женщины обменялись жестокими словами, когда она плакала у гроба матери в последний раз.       Месяцы после похорон проходили в каком-то постоянном тумане вечного горя. Непрекращающийся шок возобновлялся с каждым утром, когда она просыпалась в этом доме. Каждый день она мечтала о побеге, но единственное место, куда ей хотелось отправиться, был Оттерволд — и именно там её, скорее всего, стали бы искать. Она думала о Пирхите, где выросла, но даже не была уверена, что знает, как туда добраться, и была абсолютно уверена, что там нет никого, кто бы ее принял. Жизнь превратилась в туманный сон без деталей.              В одиночестве ночи она мечтала сбежать в Шотландию — просто появиться в школе — но вспомнила конфронтацию между бабушкой и директором, когда тот пришёл попытаться изменить мнение бабушки о ее обучении. Провожая его до двери, Гермиона тихо умоляла взять ее с собой, но он лишь похлопал ее по плечу и сказал быть сильной.       Ещё она думала о том, чтобы попытаться добраться до Спиннерс-Энда в Манчестере. Фантазии о том, как профессор прячет ее ото всех и тайно обучает магии, настойчиво заполняли все мысли. Она даже связывала их в довольно сложную историю, в которой он вдруг понимал, что любит ее, женится, и покупает ей красивый дом и пони.       Фантазии часто принимали форму мести: он появлялся внизу в фойе и накладывал заклинания, пока не разбивал все зеркала и не побеждал всех ее недругов. При этом она прекрасно понимала, что это был глупый и совершенно нереалистичный сценарий; но образ ее бабушки, находящейся на другом конце палочки профессора Снейпа, вскидывающей руки и молящей о пощаде, был восхитительным. Это было гораздо приятнее, чем повторяющийся сон, в котором карета ее родителей опасно кренится, а профессор, появляющийся из ниоткуда, спасает положение. И каждый раз она просыпалась, с горечью осознавая, что такого спасения никогда не произойдет.       Однако мысли о том, что профессор может ее спасти, не были настолько надуманными, чтобы быть полностью невозможными. Просто крайне неправдоподобными.       Он, вероятно, уже забыл о ее существовании.       Она была одна, и ей некуда было идти.       Вздохнув, Гермиона вытащила книгу из-под подушки и села у горящей свечи, чтобы почитать об очередном Луи. Внезапный стук в дверь заставил ее поспешно убрать книгу и пойти открывать.       В коридоре стоял кузен Эндрю с таинственной улыбкой на губах.       — Впусти меня, кузина, пока меня не поймали!       — Что ты здесь делаешь? Ты же знаешь, что можешь попасть в неприятности из-за того, что находишься в крыле для прислуги!       — Я принес тебе еды! Меня никто не видел. Это было маленькое приключение! Я видел, как ты спорила с бабушкой, и подумал, что ты осталась голодная.       Он поднял салфетку, накрывающую тарелку, наполненную хлебом с маслом и ломтиками говядины.       — О, Эндрю! Ты ангел!       Она потянулась к тарелке, но он отдернул её.       — Э-э-э! Не так быстро, моя маленькая кузина. Я думаю, мы могли бы, возможно, договориться об обмене.       Гермиона нахмурилась и оглядела почти пустую комнату.       — Мне нечего предложить.       — Это не так, кузина. Я сразу заметил, что с тех пор, как мы виделись в последний раз, ты можешь предложить мне гораздо больше.       Гермиона почувствовала, как волосы на ее шее встали дыбом, и плотнее закуталась в шаль.       — Ну, ну, кузина. Так делать не нужно.       Он протянул руку и попытался потянуть за шаль спереди, но она прижала ее ладонью к груди и отступила назад.       — Думаю, вам лучше уйти, кузен. Я понимаю, откуда у вас могло возникнуть ошибочное предположение, что я бессильна, но уверяю вас самым решительным образом, что вы ошибаетесь. Если вы снова попытаетесь прикоснуться ко мне, вы пожалеете.       — Да? Брось, Гермиона. Понимаю, тебе здесь нелегко. А я могу сделать так, что тебе будет очень приятно.       Гермиона почувствовала, как ее желудок сжался. Эндрю сделал еще один шаг вперед, и она, не думая, просто сжала кулак и ударила его по лицу, попав в уголок глаза.       — ОЙ! Проклятие! Кажется, ты меня ослепила!       — Если ты думаешь, что ЭТО больно, то представь, как тебе будет хреново, когда я пну тебя по колокольчикам! А теперь убирайся отсюда!       Эндрю попятился к двери.       — Ты неотёсанная, сквернословящая дикарка! Ты… ты ненормальная, вот кто ты! — закричал он.       — Ты и понятия не имеешь, кто я! — огрызнулась она, прежде чем захлопнуть дверь у него перед носом. И пнула ту на всякий случай.       Обернувшись, она увидела, что принесенная им тарелка лежит на полу, а большая часть еды осталась в сохранности.       Она наслаждалась каждым мгновением, несмотря на больную руку.

***

      Снейп шел к воротам, опустив голову и чувствуя себя совершенно подавленным. Даже пение жаворонков, призывающих ранний летний бриз не могло ни капли улучшить его настроение. Мысли были за тысячу миль отсюда и на двадцать лет в прошлом.       Лили.       Весь этот ужасный год был одной зудящей раной — гвоздём, скрежещущим по стеклу — воспоминанием о ней. Куда бы он ни повернулся, он не мог сбежать от её образа.       Её друзья, её сын…       Её совершенство было зеркалом, постоянно отражающим его недостатки, от чего его покаяние казалось бесконечным.       Он до краев был переполнен горечью. То, что Блэку предстояло доказать свою невиновность, стало венцом одного из худших годов его профессиональной жизни. Единственным утешением было избавление школы от оборотня. Он был близок к полной потере самообладания, когда очнувшись, снова оказался лицом к лицу с этим монстром. К тому же, пришлось бросится между Люпином и этими тремя безмозглыми парнями, только чтобы Поттер и Лонгботтом, в итоге, погнались за проклятой тварью. А он остался с раненым Уизли и без палочки, не имея возможности позвать на помощь.       И какая награда ждала за спасение? Он получил разочарованно хмурящегося Альбуса, потому что нанятого им монстра пришлось уволить! И бесконечные злобные взгляды от Мальчика-Который-Выжил.       Снейп болезненно стиснул зубы.       Заставив себя расслабиться, он надел шляпу на голову, вытащил трость и аппарировал в Манчестер.

***

      — У тебя разве нет собственного дома? — выплюнул отец, увидев его на пороге.       — Я пришел проведать тебя и маму.       — У нас все хорошо. Нам не нужна твоя помощь. Она пошла работать на мельницу. То, что я помираю, не значит, что нам нужна твоя благотворительность!       Северус уставился на остатки человека, который был проклятием его существования в течение стольких лет. Он вытащил палочку и быстро наложил диагностическое заклинание. Рак был гораздо более запущенным, чем он ожидал.       — Я могу тебе помочь, — повторил он, уже зная ответ.       Тобиас посмотрел на него без всякого выражения, а затем, казалось, из него внезапно вышел весь воздух.       — Какой смысл, парень? Ты так меня ненавидишь, что готов сохранить мое жалкое существование только для того, чтобы получить удовлетворение?       Старший Снейп откинул свои бледные, тусклые волосы с лица и посмотрел в окно.       — Ты думаешь, я заслуживаю большего? Тебе никогда не приходило в голову, что у меня была мечта, или даже две? Я устал и готов уйти, — он повернул голову и уставился на сына глазами-бусинками, — Я готов увидеть твою задницу. Иди, вали отсюда на хер. Ты был для меня сплошным несчастьем с тех пор, как я выдавил тебя из своего мешка с яйцами.       Тобиас Снейп отвернул свой длинный нос к стене, чтобы больше не видеть сына.       Перед уходом Северус оставил на столе принесенную с собой бутылку рома.

***

      Он тихо проскользнул в парадную дверь и бросил сумку на пол. Снял шляпу, положив ее на маленький столик у двери и бесшумно прошел по короткому коридору в маленькую гостиную. Там его взгляд зацепился за занавески на узких окнах. Снейп с удивлением узнал в них то, чем они были раньше — его старые простыни, бережно отбеленные, отглаженные, красиво сшитые осторожной рукой — обретшие новую жизнь. На столе, в треснувшей банке, стояли свежие полевые цветы, а на подлокотниках и спинках двух стульев, стоящих напротив дивана, лежали кружевные салфетки ручной работы.       В большом деревянном ящике в углу комнаты сидел младенец, молча уставившийся на него огромными черными глазами. Снейп вошел в комнату и, поправив сюртук, сел на ближайший стул, закинув ногу на ногу.       Он снова посмотрел на ребенка.       Девочка пошатнулась на неокрепших ножках и тяжело села, исчезая из виду. Снейп стал ждать, пока не увидел пухлую ручку с длинными для младенца пальцами, снова схватившуюся за край ящика. Она вновь появилась в поле его зрения и, поддерживая равновесие другой рукой, вернулась к осмотру мужчины. Вдруг она приподняла бровь, он поднял свою. Она улыбнулась, а он медленно выдохнул, не осознавая, что затаил дыхание.       В коридоре послышался топот маленьких ножек, которые стремительно приближались к комнате. Раздался испуганный писк, и через секунду перед ним стоял маленький Найджел. Мальчик посмотрел на Снейпа своими большими, пудрово-голубыми глазами и робко предложил остатки хлеба с джемом.       — Нет, спасибо.       — Сэ’л. Нет, спасибо, сэ’л, — серьезно поправил ребёнок.       Мальчик засунул остатки лакомства в рот, размазав большую часть по лицу.       Снейп уже хотел вытащить палочку, но остановился. Он не должен. Не в этом доме. Здесь — никогда. Магию можно отследить, а их жизни напрямую зависят от того, что никто не должен знать о том, что его можно найти здесь.       Вместо этого он вытащил носовой платок и вытер лицо и руки мальчика, которому это явно не понравилось, потому что он начал извиваться и кричать.       — Нельзя так делать, — неодобрительно бросил Снейп. Найджел тут же замер и замолчал.       — Найджел? Куда ты ушел? Если ты в гостиной с этим джемом, я…—       Северус обернулся и увидел в дверях свою жену, которая выглядела удивленной и взволнованной. Она сдернула фартук и лихорадочно стала поправлять кудри у ушей и став, при этом, ярко-розовой выпалила:       — Добро пожаловать домой… муж.       — Привет, Элспет.

***

      Глаза Элспет открылись, как только она почувствовала, что кровать позади неё прогнулась. Сильно зажмурившись, она послала быструю благодарственную молитву, и замерла. Ему давно следовало спать в настоящей кровати. Ночи, проведённые в кресле прошлой зимой и пара ночей, которые он провел дома весной, могли бы стать настоящим наказанием для любого мужчины.       Может быть, сейчас он просто не хотел оставаться один? Он выглядел потерянным и чувствовал себя неуютно с тех пор, как она увидела его в гостиной с детьми.       Выражаясь языком её старой гувернантки, это была настоящая головоломка: как заставить мужчину почувствовать себя желанным гостем в его собственном доме. Она провела недели, планируя и репетируя, надеясь, что у нее все получится.       Это определенно было за пределами ее опыта. Генри был полон отталкивания. Северус — терпения.       Он был таким сильным, и всё же образ, каким она представляла его себе, пока ждала возвращения все эти долгие недели, был образом легко пугаемой птицы. Одно неверное движение с ее стороны заставит его снова улететь, и она знала, что он никогда не вернется, если это случится.       Она успокоила свое бешено бьющееся сердце и попыталась заставить себя снова заснуть, но почувствовала, как его рука робко легла ей на плечо. Перевернувшись на спину, она робко улыбнулась ему слезливой улыбкой, благо в темноте этого не было видно.       Запах его дыхания удивил её, оно было похоже на странный ликер. Хотелось, чтобы он поцеловал ее, чтобы она могла попробовать его на вкус и понять, что это такое, но он так этого и не сделал.       Началось все, как всегда. Неестественно и сдержанно. Она понимала, тем самым седьмым чувством, каким женщины осознают такие вещи, — на этот раз волшебства не произойдёт. Но сейчас это не имело значения. Если она постарается, то всё обязательно сбудется, в следующий раз, в будущем.       Волнуясь, пока он наслаждался всем, что мог получить сейчас, она пыталась понять, как прикоснуться к нему, как вести себя, что бы это не казалось ловушкой, в которую он сознательно угодил, спасая её и детей.       Вместо волшебного мига, на который она надеялась, произошло другое чудо. Когда он кончил с болезненно нескромным рыком, он не скатился в сторону. Вместо этого он рухнул на нее, и она прижала его потную голову к своему плечу.       Там, в темноте, где никто не мог его видеть, он плакал, как дикое раненое существо.       Элспет Снейп прижимала мужа к сердцу и гадала, кто же та другая женщина, которая оставила его таким сломленным изнутри. Кем бы ни была эта Лили, та, чьё имя он прошептал в минуту отчаяния, Элспет ненавидела ее с ослепительной яростью.

***

      Элспет принесла мужу кувшин эля и поставила небольшой поднос на стол, где он просматривал бухгалтерские книги, которые она вела, пока его не было.       — Спасибо, — сказал он с заметным удивлением.       — Сегодня жаркий день. Хотите, я открою вам окно? Дует ветерок…       — Я в порядке, — он указал на книги, — вы хорошо потрудились. Я ожидал больших расходов.       — Я узнала цену пенни, — с гордостью ответила она. — Мне приходилось часто голодать из-за их отсутствия. Я не хочу быть для вас большей обузой, чем уже есть.       Он бросил на нее прямой взгляд, и на мгновение она подумала, что они, наконец, могут поговорить — по-настоящему поговорить — о событиях, которые свели их вместе. Кем они были, откуда они пришли.       Вместо этого он открыл ящик и достал двадцатифунтовую купюру, которую оставил для нее прошлой зимой.       — Это твое. Делай с ними, что хочешь. Когда я снова уеду в конце лета, я дам ещё, на всякий случай.       На мгновение её сердце сжалось. Он что, платит ей за прошлую ночь? Она для него всё ещё просто шлюха? Словно прочитав её мысли, он нахмурился, и его лицо потемнело.       — Жене нужны средства, Элспет. Всегда есть непредвиденные события, к которым лучше подготовиться заранее.       Жена. Он сказал это! Это ведь должно что-то значить, не так ли?       Потянувшись через стол, она взяла деньги, крепко сжав их в руке, как будто они могли улететь.       Он отпустил ее молчаливым жестом и снова опустил взгляд на бухгалтерские книги, заново обмакивая перо в чернила.       — Я хотела кое о чём спросить, не могли бы вы уделить мне еще немного времени? — сказала она, заламывая свои красные потертые руки.       Он поднял глаза и нахмурился:        — Что-то не так с детьми?       Такая непосредственная обеспокоенность — хороший знак, подумала она.       — Вовсе нет, все в порядке. Саймон с ними на улице.       — Мальчику нужна профессия. Он уже вырос, чтобы быть нянькой.       — М-м.., да. Это было бы хорошо. Он трудолюбивый и очень умный. Привлеките его для каких-нибудь работ в течении дня, это поможет вам составить мнение о его возможностях. Но я не об этом хотел с вами поговорить.       — Продолжай, — сказал он, отпивая эль.       — Помните, я спрашивала, могу ли я связаться с семьей?       Лицо ее мужа стало непроницаемым, и все же она видела, как он напрягается, словно готовясь к удару. Ей пришло в голову, что он был человеком, на которого как гром среди ясного неба часто сваливались плохие новости. Он кивнул и нетерпеливо махнул рукой, чтобы она продолжала.       — Видите ли, я написала им. Но я не отправляла письмо от сюда. Я помню о ваших предостережениях, кроме того, у меня были свои собственные причины для осмотрительности, связанные с событиями моего отъезда из дома.       — Генри Спеннер, — сказал он с отвращением.       Она кивнула головой:       — Именно так. В любом случае, я была в Эддерсли и отправила письмо с тамошней почты. Написала им о минувших событиях, но опустила факты. Даже не сказала им твоего имени, только то, что ты уважаемый школьный учитель.       Он фыркнул, и она внезапно поняла, что до последнего момента у нее было только ее собственное мнение, никаких доказательств. Она так мало знала об этом человеке.       — Моя мать ответила мне сразу, а затем пришло письмо от отца.       — Значит, вы и ваша семья помирились?       — Больше, чем я могла представить, всё благодаря тебе.       — Это хорошие новости, не правда ли? Но что-то подсказывает мне, что я не смогу насладиться окончанием вашего повествования? Давайте ближе к делу.       Она отпрянула, увидев раздражение на его лице и выпалила:       — Мой отец — лорд Ренхем. Я дочь барона.       В комнате было тихо, если не считать тиканья часов и смеха, доносившегося со двора.       — Это делает вас достопочтенной…       — Я просто миссис Снейп. Уже никто не произносит слово «достопочтенный», за исключением случаев, когда нужно написать письмо.       Она поморщилась, увидев гневное выражение на его лице, и мысленно отметила, что никогда больше не будет поправлять его по вопросам этикета.       — Скажи мне, что у тебя семь братьев, и желательно, чтобы все они были старше тебя.       — Один. Было двое, но недавно скончался мой младший брат.       — Мои соболезнования. Этот оставшийся в живых брат, он здоров и имеет семерых сыновей?       — Пока нет, он все еще на континенте, поехал туда на год, чтобы осмотреть достопримечательности, прежде чем обосноваться там. Мои родители не смогли с ним связаться, но в своем последнем письме он заверил их, что пребывает в добром здравии.       — У вас есть старшие сестры с сыновьями?       — Я самая старшая.       Он откинулся назад и выдохнул:       — Мадам, вам лучше надеяться, что ваш брат произведет потомство, как можно быстрее. Если ваш маленький Найджел станет наследником Ренхэма, это повлечет за собой осложнения, на которые у меня нет ни времени, ни терпения, ни происхождения.       — Я знаю об этом, о чём и сообщила своему отцу. Однако, поскольку Найджел претендует на титул, вам нужно кое-что подписать, поскольку он ваш законно усыновленный сын.       — Когда это произошло?       — Я надеялась, что вы сможете это устроить. Потому что я сказала отцу, что вы уже усыновили его.       — Почему?       — Потому что мой отец хочет забрать его у меня, — её глаза наполнились слезами, и она болезненно сжала пальцы, — он не верит, что мы законно женаты, так как я умолчала о нашей фамилии, но он знает, что Найджел законнорождённый, потому что проверил приход, в котором мы с Генри поженились, и видел реестр. Я не сообщила ему, где найти записи о нашем браке, потому что там будет указано твое настоящее имя. Он написал, что завещает мне сумму в двадцать тысяч фунтов и сам воспитает мальчика.       Он посмотрел на нее с закипающим гневом, и она увидела, как то небольшое количество доброжелательности, которое возникло между ними в темноте прошлой ночи, отступает, как прилив.       Его черные глаза пронзили двадцатифунтовую купюру, которую она все еще сжимала в кулаке. Больше, чем она когда-либо держала в руках, и все же ничто по сравнению с тем, что она получила бы, если бы продала своего сына отцу.       — Есть ли еще какие-то секреты из вашего прошлого, о которых мне следует знать, мадам?       — Нет. Это суть, все остальное — просто приправа.       Он кивнул и снова взял отложенное перо:              — Тогда успокойся, жена. Я обо всем позабочусь.       Она обмякла, словно внезапно стала бескостной. Жена. Он снова сказал так и даже сделал ударение на этом слове.       — Благослови тебя, Северус.       Он приподнял бровь и пренебрежительно махнул рукой.       Элспит всхлипнув выбежала из комнаты.