Часть 18. Гувернантка

      — Леди Грейнджер просит вас пожаловать в гостиную.       — Благодарю вас, Чарльз.       Пальцы Гермионы ещё хранили память о гаммах, неуклюже выстукиваемых на рояле, когда она, поправив шаль, выскользнула из музыкальной комнаты вслед за лакеем.       Войдя в гостиную, она широко улыбнулась, увидев гостя.       — Отец Янссен! Как я рада вас видеть! Что привело вас в Лондон?       Пастор из скромной деревенской церкви в Оттери-Сент-Кэтчполе ответил ей тёплым взглядом.       — Здравствуйте, мисс Грейнджер! Прекрасно выглядите. Меня пригласили прочесть несколько лекций, и я не преминул привезти с собой жену с дочерью — навестить нашего Фредерика. Пробудем неделю. Генриетта уверяла, что известила вас письмом, но леди Грейнджер предположила, что оно, видимо, затерялось. Признаться, я забеспокоился. Зная вашу обязательность в переписке, я позволил себе нанести визит и лично удостовериться в вашем благополучии.       Улыбка Гермионы смягчилась, наполнившись тихой благодарностью. Господь, благослови Генриетту. Подруга прекрасно знала, что Гермионе не дозволено получать какую-любо корреспонденцию, — и разыграла этот маленький спектакль с пропажей письма, чтобы отец явился лично.       — Со мной всё прекрасно. Как досадно, что письмо не дошло! Прошу прощения за причинённое беспокойство. Благодарю, что нашли время зайти. Я так рада вас видеть.       Гермиона присела на самый край кресла, украдкой взглянув на бабушку. Та застыла с каменным лицом, в ее чертах читалась редкая нерешительность. Леди Грейнджер, испытывала огромное уважение к представителям духовенства, но при всей своей набожности предпочитала, чтобы они оставались по ту сторону церковных стен. Теперь же она явно терялась, пытаясь сохранить привычную холодность с внучкой в присутствии пастора.       — А как поживают миссис Янссен и ваши дети? — осведомилась Гермиона, ловко направляя разговор.       — О, миссис Янссен в полном здравии! Они с Генриеттой как раз обустраиваются в отеле, а к ужину мы встретимся с Фредериком. Должен признаться, первое время он был изрядно перегружен, но, освоившись с новым бытом, вошел в колею. Сейчас учёба у него идёт прекрасно. И, если позволите, я надеюсь, вы сможете расспросить его обо всём сами. Осмелюсь пригласить вас и вас, леди Грейнджер, — пастор почтенно кивнул хозяйке дома, — разделить с нами ужин на этой неделе. Что вы на это скажете?       Улыбка Гермионы потускнела, и она обернулась к бабушке, до сих пор безмолвно наблюдавшей за разговором.       — Боюсь, мне придётся отказаться, отец Янссен. Здоровье в последнее время капризничает, и доктор настоятельно рекомендует покой. Гермиона останется со мной — вдруг станет плохо, а мне понадобиться помощь.       Священник устремил на леди Грейнджер долгий, проницательный взгляд, и на его губах заиграла мягкая улыбка.       — Не ведал о ваших недугах, сударыня. Вы выглядите цветущей. Но, как гласят Писания, пути Господни неисповедимы. Буду молиться о вашем выздоровлении. Уверен, мисс Грейнджер верна своему долгу и будет заботиться о вас. Её покойные родители могут гордиться такой дочерью.       Оставшееся время визита тянулось неестественно и натянуто. Попытки Гермионы расспросить о деревенских новостях оказались неудачными — пастор оказался не слишком осведомлен светскими сплетнями. Он вновь и вновь возвращался к теме здоровья леди Грейнджер, а та, в свою очередь, ловко направляла беседу в русло восхваления своего дома и его несомненных, по её мнению, достоинств. После пятого комплимента изысканному вкусу чая Гермионе пришлось приложить немало усилий, чтобы не заработать косоглазие, всячески стараясь не закатывать глаза.       Почти час спустя доктор Янссен наконец поднялся, благодаря хозяйку за оказанный приём.       — Я понимаю, что состояние вашего здоровья накладывает определённые ограничения, дорогая леди, — обратился он к хозяйке дома, — но всё же осмелюсь надеяться, что они не распространятся на визит моей жены и дочери? Генриетта будет безутешна, упустив возможность повидаться с подругой, пока мы в городе.       — Это было бы просто замечательно! — вырвалось у Гермионы, прежде чем она успела обдумать риск откровенного вызова бабушке. Кампания Элис по подрыву репутации леди Грейнджер принесла плоды: некоторые двери в высшем свете начали захлопываться перед старухой. Отчасти это даже радовало, но имело и обратную сторону — леди Грейнджер винила во всём исключительно Гермиону, отчего жизнь в особняке становилась невыносимее с каждым днём.       — Вам стоит лишь назначить день, — добавила она, собравшись, с самой безмятежной улыбкой, какую только смогла изобразить.       — Обязательно, — ответил священник, будто не замечая, как воздух в гостиной внезапно сгустился. — Было истинно приятно повидать вас, мисс Гермиона. Леди Грейнджер, примите мою глубочайшую благодарность за тёплый приём.       Едва дверь закрылась за пастором, в доме словно погас свет. Понимая, что попытка избежать неминуемой конфронтации с бабушкой лишь обострит ее, Гермионе пришлось вернуться в гостиную. Она села на мягкий табурет напротив своей хмурой бабушки и сложила руки на коленях.       — Отец Янссен был очень любезен, что навестил меня, — начала она, стараясь разрядить атмосферу.       — Когда они пришлют визитную карточку, ты её отклонишь, — прошипела леди Грейнджер.       — Я не сделаю этого! Даже вы не сможете найти изъянов в семье пастора Янссена! Я имею право на друзей, бабушка! Я не рабыня! И не ваша прислуга! Мне остался всего год* под вашим кровом, и тогда вы избавитесь от меня навсегда! Неужели вы не можете пережить ещё один чай с гостями за ваш счёт?       Лицо леди Грейнджер залилось багровым румянцем.       — Как ты смеешь! Неблагодарная девчонка! Я приютила тебя, когда ты была никем, и вот какую благодарность получаю! Ты — испорченное, своевольное создание!       — Я смею, потому что я — дочь своего отца! Он пришёл бы в ужас, увидев, как вы со мной обращаетесь! Вы позорите себя, мадам!       — Ты — невежественная нищенка! Ты гнила бы в работном доме, не окажи я тебе милости!       — Если я такая обуза для вас, позвольте мне переехать к миссис Пертвит! Моя тётя будет счастлива избавить вас от этого бремени!       Глаза леди Грейнджер вспыхнули. Она, словно раздувшись от ярости, резко поднялась с кресла.       — Ты, кажется, окончательно забыла о приличиях, — прошипела та. — Ты действительно полагаешь, что можешь разговаривать со мной в таком тоне?       — А что мне мешает? Вы ничем не лучше меня! Кичитесь, будто благородная дама, а моего отца презираете — лишь потому, что он не погнался за чинами, как ваши остальные сыновья! Но мой отец был достойным человеком, и его уважали, потому что он приносил пользу людям! А вы? Прячетесь в этом напыщенном доме за фарфором и безвкусными пирожными!       Черты лица леди Грейнджер застыли в холодной расчетливости.       — Так ты считаешь благородством служение простолюдинам?       — Разумеется!       — Что ж, раз ты возомнила себя взрослой, возможно, тебе пора последовать его примеру.       Гермионе вовсе не понравился холодный блеск, внезапно вспыхнувший в глазах этой женщины.       

***

      Гермиона стояла в гостиной дома номер двадцать два на улице Норт-Брэмптон и нервно теребила свой ридикюль. Услышав приближающиеся шаги, она быстро подобралась.       В комнату стремительно вошла женщина лет сорока. Высокая, несколько смущённая на вид, она была закутана в тяжёлую шаль, наброшенную поверх строгого синего муслинового платья. Волосы убраны под кружевной чепец, что лишь сильнее подчёркивало крошечные водянисто-голубые глаза.       — Так вы мисс Грейнджер, — произнесла женщина, обходя Гермиону и окидывая её взглядом, словно лошадь на ярмарке. — Понимаю, что у вас нет никакой действительной квалификации, однако ваша бабушка дала мне о вас хорошую рекомендацию, и я готова рискнуть, основываясь только на её слове. Вы приступите к обязанностям немедленно, и ваши задачи будут следующими…       — Прошу прощения, мадам, — перебила её Гермиона, — и заранее извиняюсь за грубость, но мне лишь велели прийти сюда. Я не знаю, кто вы, и даже почему я здесь.       Женщина раздражённо прищурилась — похоже, её крайне возмутило, что её прервали. Однако, когда до неё дошёл смысл сказанного, выражение её лица стало ещё более суровым.       — Меня зовут миссис Пенри-Джонс. Ваша бабушка наняла вас ко мне в качестве новой гувернантки.       — Должно быть, произошла какая-то ошибка. Уверена, это какое-то недоразумение. Я ничего об этом не знаю.       — Вы мисс Гермиона Грейнджер?       — Да, мадам.       — Тогда ошибки нет. Мы заключили контракт с вашей опекуншей. Я согласилась на жалованье в тридцать фунтов в год. С этого момента вы моя гувернантка. Багаж с вашими вещами уже доставили. Теперь вы живете здесь.       Гермиона почувствовала, что у нее кружится голова, и потянулась дрожащей рукой к ближайшему стулу, чтобы опереться на его спинку.       — Но…       — Никаких «но», мисс Грейнджер. Повторяю, ваша бабушка наняла вас ко мне. Я знаю, что вам всего шестнадцать, и вы останетесь несовершеннолетней еще год. Тем не менее вы обязаны соблюдать условия её контракта со мной. А теперь, если вы закончили меня перебивать, я изложу ваши обязанности и представлю вас своим детям.       Гермиона проснулась в крошечной комнате без единого окна. Сквозь тонкие чердачные стены слышалось, как уже шевелятся слуги. Она выбралась из постели, быстро умылась и наскоро провела водные процедуры, сунув мокрую тряпку под фланелевую ночную рубашку, не снимая ее. В комнате было промозгло, а дров для очага ей не полагалось.       Сняв толстые носки, Гермиона натянула тяжелые шерстяные чулки и подвязала их лентами на коленях. Глубоко вздохнув, она быстро стянула ночную рубашку и поспешно влезла в сорочку, поверх которой сразу надела своё самое тёплое муслиновое платье, а затем короткий спенсер. Быстро зашнуровала прочные ботинки и, почувствовав наконец слабое тепло, принялась расплетать и расчесывать волосы, заплетенные в косу.       Долгие месяцы прижиманий раскалёнными щипцами превратили ее волосы в унылую, безжизненную копну. От былого очарования вьющихся локонов не осталось и следа, но и прямыми они так и не стали. Забавно, что в такие моменты Гермиона невольно улыбалась, отмечая сходство своей прически с париками театральных ведьм из детских спектаклей. Даже в этом она сумела найти крупицу иронии, несмотря на все свалившиеся на неё невзгоды.       Разделив волосы на пряди, она туго оттянула их назад, заплела косу, затем скрутила её и заколола шпильками. Результат, отразившейся в маленьком зеркале над умывальником, вызвал лишь тяжелый вздох.       Миссис Пенри-Джонс отличалась педантичностью в своих наставлениях. Ни при каких обстоятельствах Гермиона не должна была позволять себе вид, который можно было бы счесть привлекательным. Намёк был предельно ясен: если какой-нибудь джентльмен обратит на неё внимание, вина за это падёт исключительно на неё.       Если бы подобный «инцидент» привел к увольнению, Гермиона, пожалуй, обрадовалась бы. Но последствия оказались бы куда прозаичнее — возвращение к бабушке и крупный штраф, который сделал бы это возвращение, мягко говоря, крайне неприятным и ещё сильнее обострил и без того тяжёлые отношения со старухой.       До достижения семнадцати лет обращаться к закону было столь же бессмысленно, сколь и опасно.       Поэтому она покорно заставила себя выглядеть настолько непривлекательно, насколько это вообще возможно. По ее мнению, особых усилий для этого не требовалось.       Подобные меры предосторожности казались излишними. Насколько ей было известно, майор Пенри-Джонс находился сейчас на континенте. В качестве военного советника он входил в состав британского посольства, участвовавшего в переделе Европы после того, как Наполеона отправили в изгнание на остров Святой Елены. Единственным мужчиной в доме был садовник Томпсон, и если миссис Пенри-Джонс всерьёз полагала, что этот почтенный старец способен увлечься Гермионой, то она явно грешила чрезмерно богатым воображением.       Гермиона достала письмо из-под тонкой подушки, накинула шаль на плечи и спустилась завтракать.       Она ела одна. Ни служанка, ни кто-либо из членов семьи не составляли ей компанию. Это одиночество было похоже на пребывание в призрачной стране, где её будто не существовало. Единственной, кто относился к ней с каплей любезности, была экономка миссис Мортонс, но и та держалась подчеркнуто отстранённо. Горничные и кухарка проявляли тонкий налет уважения, за которым легко угадывалось плохо скрываемое ликование по поводу её вынужденного положения. По их мнению, гувернантками почти всегда были благовоспитанные молодые леди, изгнанные из приличного общества за недостойное поведение.       Семья Пенри-Джонс принадлежала к тем, кто внезапно стал обладателем состояния, но так и не научился держаться в высшем обществе. Они напоминали людей, которые прежде могли наблюдать за жизнью богачей лишь издали, сквозь мутное стекло витрины. Их неотесанность и отсутствие вкуса были настолько очевидны, что вызывали лишь насмешку. К таким людям относилась и леди Грейнджер.       Доев тост с маслом и выпив чай, Гермиона направилась в класс, оставив письмо на подносе у двери, проходя через фойе.       Оказавшись в классной комнате, она приготовилась к очередному бесполезному дню детских препирательств.       Трое её подопечных — семилетний Берти, шестилетняя Эванджелин и пятилетняя Патрисия — были совершенно неуправляемыми. Проблема заключалась не только в отсутствии манер: дети даже не понимали, зачем они нужны. Было очевидно, что дисциплиной с ними никто никогда не занимался.       Она должна была превратить их в маленькие образцы благопристойности, при этом не проявляя ни малейшей строгости. Ей было запрещено кричать, наказывать или приказывать. Согласно инструкции из книги, предоставленной миссис Пенри-Джонс, она должна была пользоваться исключительно своим природным обаянием, чтобы завладеть вниманием и воображением детей. Книга также содержала чёткие указания о том, как избежать возникновения эмоциональной привязанности между гувернанткой и воспитанниками, чтобы не мешать «естественной связи матери и дитя». Последнее не представляло трудности — маленькие зверята едва признавали ее существование.       Грохот, напоминавший шум слонов, штурмующих лестницу, возвестил о скором прибытии детей. Гермиона сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.       Когда она бывала достаточно честна с собой, то признавалась: каким бы неприятным ни было её нынешнее существование, оно всё же было лучше жизни с леди Грейнджер. К тому же оно избавило ее от бесполезных многочасовых попыток научиться играть на фортепиано.       Гермиона сидела в маленькой комнате рядом с кухней и пила чай, когда ей сообщили, что мадам хочет видеть ее в гостиной немедленно. На мгновение она задумалась, кто из детей пожаловался на нее на этот раз.       — Вы посылали за мной, мадам?       — Да. По поводу письма, которое вы положили на поднос. Мне нужно оплатить его отправку?       — Нет, мэм. Это моей тёте. Она оплатит почтовые расходы при получении.       — А. Ну, тогда хорошо. Завтра отправлю его.       Гермиона улыбнулась и склонила голову, намереваясь уйти, но голос мадам остановил ее:       — В случае, если у вас найдется пенни, чтобы заплатить за украденную вами бумагу.       — Мэм?..       Миссис Пенри-Джонс помахала письмом в воздухе.       — Эта бумага из школьной комнаты, разве я не права?       — Да, мэм. Это был клочок, оставшийся от задания Берти по прописям.       — Если его хватило, чтобы написать письмо, значит, это был вовсе не клочок, не так ли? Ваша бабушка говорила, что я должна быть настойчивой, чтобы противостоять, как она выразилась, вашей «моральной апатии». Вы должны мне пенни.       Гермиона почувствовала унижение.       — Мне очень жаль, мэм. У меня совсем нет денег. Но если вы позволите мне добавить записку к письму, прежде чем вы его отправите, я уверена, моя тётя пришлёт мне достаточно средств, чтобы я смогла возместить вам все расходы.       — Значит, вы считаете, что я должна позволить вам украсть у меня, а потом, когда я вас поймаю, еще и выполнять ваши поручения в надежде, что мне вернут деньги? Какая в этом логика?       — Я заплачу вам два пенни, когда получу ответ от своей тёти.       — У меня нет никаких гарантий, что ваша тётя пришлет вам что-либо. Леди Грейнджер предупредила меня, что она женщина низкого происхождения, и что я должна запретить вам любые отношения с ней. Однако я не считаю нужным вмешиваться в семейные споры, поэтому можете переписываться с кем угодно, пока я не плачу за это.       — Мадам, умоляю вас…       Миссис Пенри-Джонс нахмурилась, глядя на Гермиону, словно собираясь изменить своё решение, но затем сунула письмо в карман.       — Нет пенни — нет почты.       — Мадам, вы могли бы вычесть пенни из моего жалованья.       — Я уже отдала годовое жалованье вашей бабушке, когда подписала контракт. Нет. Ваше письмо будет либо отправлено, когда вы оплатите его, либо возвращено вам. Разговор окончен. Возвращайтесь в свои комнаты, пожалуйста.       Гермионе хотелось взорваться. Ей хотелось кричать, визжать, возможно, даже опрокинуть мебель в припадке ярости. Весь её ужас, замешательство и неуверенность вскипели в крови едкой, обжигающей смесью эмоций. Но что бы она этим добилась? Пришлось бы вернуться к бабушке, а та, несомненно, быстро сдала бы её в наём следующей семье из своего списка.       Вместо этого Гермиона повернулась и вышла из комнаты, едва кивнув другой женщине.       И только наверху, в холодной комнате на чердаке, она дала волю эмоциям и разрыдалась, уткнувшись лицом в тощую подушку.        К своему стыду, она не сразу вспомнила, что может отправить письмо Элис обычной почтой. Она привыкла, что бабушка сжигала её письма, а позже стала слишком зависеть от бедного Эррола. Но, по-видимому, птица не могла найти её по новому адресу. Прошло неловкое количество времени — почти четыре дня — прежде чем она решилась вновь попытаться связаться с тётей старым способом, и это вселило в неё слабую надежду.       Но и на этот раз она потерпела неудачу. Никто не знал, где она. Это была ловушка.       Горькая мысль о том, что даже родные отец и мать видели её будущее именно таким, заставляла её плакать ещё сильнее. Правда, в тот последний год, когда они расширили свою практику и начали неплохо зарабатывать, всё чаще звучали разговоры о том, что она, возможно, вскоре выйдет замуж. Эти речи неизменно сопровождались многозначительными взглядами в сторону ученика её отца, мистера Таунса, от которых бросало в дрожь. Но и раньше было слишком много пересудов о том, что такова её судьба, — и девушка никогда бы не поверила, что родители собирались поступить иначе.       Гермиона всячески противилась этому, но даже в моменты острой неприязни к возможному будущему, чувствовала, как на нее давит тяжесть неизбежности. Она знала, что если не найдет способ сбежать в Волшебный мир, когда станет совершеннолетней, в конце концов она примет подобную судьбу и смириться со своим местом в жизни.

      ***

      О том, что с ней что-то не так, первой догадалась миссис Уизли. Эррол вернулся с теми же письмами, с которыми его отправляли накануне. Сначала Молли подумала, что глупая птица снова свихнулась после очередной жесткой посадки, но когда он вернулся с тем же результатом во второй раз, та всерьез забеспокоилась. Третья подряд безрезультатная попытка доставить корреспонденцию повергла ее в безумное волнение.       Женщина аппарировала в сад рододендронов в Оттерволде и стремительно направилась к дому.       — Простите меня, Элис, что врываюсь вот так, без предупреждения, но Гермиона не говорила вам, что её не будет дома?       — Нет, — покачала головой Элис. — В своём последнем письме она писала, что опекунша не позволила ей присутствовать на ужине с пастором и его семьёй. А ведь она очень дружна с его детьми! Это было возмутительно.       — У меня дурное предчувствие, — тихо произнесла Молли. — Эррол не может доставить ей письма. Либо её нет дома, либо она тяжело больна. Нам нужно проверить, всё ли с ней в порядке. Не возражаете, если мы вместе совершим небольшую прогулку?       У Элис закружилась голова от одной только мысли о путешествии, но она поспешно кивнула и побежала за накидкой и чепцом, пока Молли превращала свою мантию в одежду маггловского покроя.       Они вышли из дома и зашагали по дороге, усаженной каштанами. Элис, волнуясь, улыбнулась, как школьница, и, как велела Молли, крепко взяла её за руку.       Мгновение спустя они приземлились в узком переулке у Дырявого котла. Элис тут же отвернулась и ее стошнило.       — О Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы это прекратилось, — тихо простонала она, прислонившись к холодной кирпичной стене.       — Всё, дорогая, всё, уже позади. Сделайте глубокий вдох. Вот так. Ну что ж, теперь — куда идти?       Элис неприлично испустила скопившийся воздух из желудка, достала носовой платок и промокнула глаза, из которых текли слёзы.       — Экипаж, — пробормотала она, — Нам нужно нанять лошадь.       — Не беспокойтесь.       Молли достала палочку, прошла к выходу из переулка и вытянула руку. Элис едва успела догнать её, когда с оглушительным хлопком у тротуара материализовался Ночной Рыцарь.       Дав мистеру Шанпайку указания, Элис устало откинулась на подушки и закрыла глаза.       — Эта карета может отвезти меня обратно в Девон? — спросила она Молли. — Мне весьма не понравилась эта ваша штука с перемещениями.       — Признайтесь, что так мы сэкономили время.       — Да, но не мой ужин и чувство собственного достоинства.       К тому времени, как экипаж подъехал к дому леди Грейнджер, Элис снова выглядела бодрой и решительной — и, как она выразилась, «готовой к битве».       Они вышли из кареты, решительно проигнорировав избыточную любезность мистера Шанпайка, и направились к двери, то и дело оглядываясь — не выглянул ли кто из соседей.       — Мы уверены в плане? — спросила Молли.              — Абсолютно.       Молли едва слышно прошептала заклинание, стукнула себя палочкой по голове — и растворилась в воздухе. Элис едва заметно улыбнулась пустоте и постучала в дверь.       Через несколько минут на пороге появился лакей леди Грейнджер.       — Я пришла увидеть мою племянницу, — произнесла Элис тоном, не допускающим возражений.       Лакей почтительно отступил, пропуская её внутрь. Элис задержалась на пороге ровно на миг, пропуская невидимую Молли вперед.       Миссис Уизли осторожно ступала по мраморным плитам, с любопытством озираясь по сторонам. Всё здесь было ослепительно — позолота, зеркала, хрусталь. То, что не сияло золотом, отражало свет в десятках зеркал. Молли не считала себя знатоком маггловских домов, но после Оттерволда этот особняк казался ей воплощением безвкусицы и тщеславия.       — Миссис Пертвит, — раздался холодный голос. — Почему вы удостоили меня своим присутствием в столь поздний час?       — Разве это неурочное время для вас? Я, признаться, полагала, что представители общества, к коим вы себя по недоразумению причисляете, не выходят на вечера раньше девяти или десяти часов после полудни. Я была поблизости и решила навестить племянницу. Не соблаговолите ли вы позвать её?       — Она плохо себя чувствовала и уже легла спать.       — О, бедное дитя! — воскликнула Элис с преувеличенным ужасом. — Я непременно должна её проведать. Комната всё ещё на чердаке, среди слуг? Или вы, быть может, образумились с тех пор, как я была здесь в последний раз, и наконец отвели ей место, достойное молодой леди?       Лицо леди Грейнджер исказилось от ярости. Несколько мгновений спустя обе дамы уже обменивались колкостями с изяществом дуэлянток, а Молли, воспользовавшись моментом, мягко похлопала Элис по спине и бесшумно скользнула вверх по лестнице.       Двадцать минут спустя — и одну неудачную попытку вызвать констебля — поисковая экспедиция снова стояла на тротуаре перед домом. Некоторое время они шли молча, пока Молли наконец не сняла с себя Дезиллюминационные чары.       — В доме её нигде нет. Эта ужасная женщина солгала, — резко сказала Молли.       — Мне не нужна была магия, чтобы узнать это. Мы должны выяснить, куда она подевалась.       — Хотелось бы, что бы с нами был Северус.       — Снейп? Школьный учитель? Или это распространенное имя?       — О, нет, — Молли невольно усмехнулась. — Есть только один Северус.       — Возможно привести его сюда? Проклясть эту ведьму, например?       — Да будет вам известно, — мягко заметила Молли, — некоторые ведьмы весьма приятные люди.       — О, мои извинения.       — Я смогу спросить его не раньше, чем через несколько дней. Не уверена, что он найдёт для нас время… или захочет вмешиваться. Он человек… сложный.       — Нет-нет. Просто скажите ему, что это ради Гермионы. Я полностью ему доверяю.       Молли посмотрела на Элис так, словно у той выросла еще одна голова, но в конце концов списала все на очередную маггловскую наивность.       Чарльз, поправляя напудренный парик, недовольно поморщился: кто-то настойчиво колотил в дверь уже во второй раз. Леди Грейнджер, как обычно в этот час субботнего дня, находилась в гостях, и это было единственное время, когда он мог поесть спокойно, без её постоянных распоряжений.       С раздражением он поспешил к двери и распахнул её. На пороге стоял мужчина — на первый взгляд вполне респектабельный, одетый с безупречной сдержанностью. Пристальнее приглядевшись к гостю, Чарльз с ужасом подумал, что смотрит в глаза самого дьявола.       — Где Гермиона Грейнджер? — спросил гость без малейших предисловий.       — Я не могу вам сказать, — ответил он оскорбленно. — Не считаю возможным обсуждать дела хозяев с незнакомцами, позволившими себе столь… настойчивое вторжение.       — Но ты ведь знаешь, — тихо произнёс мужчина. Голос его был мягким, почти бархатным, и всё же в нём звенела сталь. — Слуги всегда всё знают.       Мужчина толкнул дверь шире и шагнул внутрь, заставляя лакея отступить. Чарльз почувствовал себя кроликом, загипнотизированным змеёй. На мгновение он подумал, что следовало бы поднять шум или хотя бы захлопнуть дверь перед длинным носом незнакомца. Его пронзило странное чувство: он должен запомнить этого человека с чернильно-чёрными глазами. Но тело словно окаменело, и он не мог даже пошевелиться.       — Последний шанс, Чарльз. Где мисс Грейнджер?       Колени лакея дрожали, буквально стуча друг о друга, но он всё же набрался смелости произнести:       — Я вам ничего не скажу.       Мужчина улыбнулся — и от этой улыбки Чарльз едва не рухнул на месте.       — О, разумеется. Этого и не потребуется. Легиллименс!       Стоя посреди пустого фойе, Чарльз никак не мог взять в толк, почему он смотрит на закрытую дверь, тогда как на столе стынет его обед. Он нахмурился, потёр лоб и пошел обратно на кухню, потирая внезапно разболевшуюся голову.