Часть 21. Предательство

      Дорогая Гермиона,       Твоя тетя попросила меня отправить эту коробку тебе в день твоего рождения. Надеюсь, ты найдёшь этому правильное применение. Я невероятно горжусь тобой и твоей стойкостью, что ты смогла пройти через все испытания не падая духом, поскольку наш мир, похоже, с каждым днем все больше погрязает в страхе.       Я с нетерпением жду твоего долгожданного возвращения в магическое сообщество. На то время, пока твоя тётя не вернется в Оттери-Сент-Кэтчпол, я предлагаю тебе, от своего имени и от имени Артура сделать Нору своим домом. Ты знаешь, у нас есть свободная комната, и мы ужасно скучаем по тебе.       Прилагаем небольшой подарок от нас.       С семнадцатым днем рождения, дорогая. Твоя Молли       Гермиона бережно сложила записку и отложила её в сторону — к стопке нераспечатанных утренних писем и помятой коробке, от которой сладко пахло ванилью и имбирными пряниками. Она подняла длинную, узкую коробочку с колен и аккуратно потрясла её. Звук, послышавшийся изнутри, заставил её широко улыбнуться. С замиранием сердца она развязала ленту, приоткрыла крышку и, затаив дыхание, извлекла свою волшебную палочку.       Ладонь привычно сжала древко. Направив палочку на ленту, она прикрыла глаза, вспоминая движения: «Рассечь воздух и взмахнуть». — Вингардиум Левиоса!       Улыбка дрогнула, когда ничего не произошло.       Она повторила заклинание.       И снова ничего.       Тогда она направила палочку на коробку с печеньем от Молли:       — Фините!       Ничего.       Отчаянный взмах — и снова в ответ ни единой искры.       Внезапная паника сдавила горло. Гермиона судорожно сжала пальцы вокруг древка, и только тут поняла: мурлыкающее покалывание, которое она всегда чувствовала, держа в руках волшебное древко, исчезло.       С трудом сглотнув, она попыталась сделать глубокий вдох, но слезы ужаса, покатившиеся из глаз, остановить уже не смогла.       Её магия исчезла.       Свернувшись клубочком, именинница проплакала несколько часов подряд, позабыв обо всем на свете.

***

      — Ты уверена, что с тобой все в порядке, дорогая? — мягко спросила мисс Стивенсон — Ты выглядишь бледной уже целую неделю. Мы за тебя волнуемся.       Гермиона изо всех сил старалась улыбнуться.       — Я в порядке. Просто иногда скучаю по семье сильнее, чем обычно.       — О, мы понимаем и разделяем твои чувства, — кивнула мисс Стивенсон.       — Я, например, уже и не вспомню, как выглядит половина моих родственников, — грустно добавила мисс Элторп.       Эти слова вызвали внезапный всплеск общего обсуждения, девушки стали делиться воспоминаниями о своих полузабытых родственниках.       Гермиона слушала болтовню других гувернанток в пол уха, стараясь наблюдать, как её подопечные играют с другими детьми.       — Берти! — окликнула она мальчика строгим, но спокойным голосом. — Джентльмены так с юными леди не поступают, помните это.       Берти, собиравшийся запустить камнем в девятилетнюю Джорджиану Тимпсон, нехотя разжал пальцы.       — Да, мисс.       — Гермиона, а это разве не твой мистер Янссен? — внезапно спросила мисс Паркер, указывая куда-то за её спину.       Она обернулась и прищурилась, приложив руку козырьком ко лбу, глядя против солнца.       — Осмелюсь сказать, что он самый, хотя вряд ли он мой мистер Янссен.       — Раз ты не претендуешь, то я не против забрать его, — с улыбкой сказала Мэри.       Гермиона рассмеялась в ответ.       — Конечно, Мэри.       — Привет, Фредерик! — поздоровалась Гермиона, когда он подошёл к их кругу, — Какой неожиданный и приятный сюрприз! Помнишь мисс Паркер? А это мисс Стивенсон, Прайс, Элторп и Роджерс. Остальные ещё не подошли, но, думаю, и они скоро будут.       — Дамы, очень рад снова вас всех видеть, — вежливо поклонился Фредерик. Его взгляд остановился на Гермионе. — Я пришёл сюда в надежде найти тебя. Помню, ты как-то упоминала, что в это время обычно гуляешь с детьми здесь. Можно тебя на пару слов?       Брови Гермионы поднялись так же быстро, как опустились плечи Мэри Паркер.       — Пройдёмся немного? — предложил Фредерик, навлекая на себя ещё больше неодобрительных взглядов из-за отсутствия такта. Он поспешил исправиться: — Прошу прощения за прямоту, дамы, но у меня есть важные новости для мисс Грейнджер.       Острые взгляды мгновенно сменились обеспокоенным участием. Гермиона в замешательстве перевела взор со своих подруг на Фредерика.       — Ладно, — согласилась она и последовала за ним.       Они отошли немного в сторону, пройдя вдоль лужайки, пока не оказались вне пределов слышимости, но оставались на виду у её подруг и подопечных.       — Что случилось, Фредерик? С твоей семьёй все хорошо?       — Да-да, спасибо, все в порядке. Гермиона… — он запнулся, выбирая слова, — Если я скажу, что позволил себе некоторую вольность в твоих личных делах, ты дашь мне шанс всё объяснить?       Гермиона уставилась на него, совершенно сбитая с толку, предчувствуя, что вести будут не из приятных.       — Я слушаю.       — Помнишь, когда мы виделись в последний раз, ты рассказала мне о своей ситуации. Но мне всё это показалось каким-то неправдоподобным. Учитывая то немногое, что я знал о тебе лично и вспоминая однажды случайно услышанный разговор твоей тёти с моим отцом… Поэтому я… проверил.       — Проверил? — переспросила Гермиона, совершенно сбитая с толку.       — Я навёл справки о твоём финансовом положении. Точнее, о положении твоих родителей. И обнаружил нечто… озадачивающее.       — Если ты проделал весь этот путь, чтобы сказать мне, что они умерли в нищете, то ты опоздал на несколько лет, — нахмурилась она, чувствуя как в голосе прорывается старая боль.       — В том-то и дело, Гермиона. Всё совсем не так. Твои родители оставили тебе ренту в семьдесят фунтов в год.              — Семьдесят… — Она прижала руку к горлу, дыхание внезапно перехватило так, что стало трудно дышать, — Я не знаю, что сказать, — с трудом прошептала она.       — Знаю, что это не так уж много…       — Не много? — самообладание мгновенно вернулось к ней, — Фредерик, этого вполне хватит на тихую, спокойную жизнь, если я буду жить где-нибудь за пределами Лондона.       — Но есть проблема, Гермиона. И она связана с твоей бабушкой.       — Леди Грейнджер?       Фредерик поморщился, снял шляпу и провел рукой по волосам, словно ища подходящие слова.       — Видишь ли… После смерти твоих родителей она продала практику твоего отца Мистеру Таунсу.       — Его ученику, — кивнула Гермиона.       — Да, тому самому. Он заплатил две тысячи фунтов за клиентуру, инструменты, оборудование и книги, и за все научные записи и незавершенные работы мистера Грейнджера. Эти деньги, по закону, также должны были достаться тебе, как его единственной наследнице.       Глаза Гермионы расширились в неподдельном ужасе, она понимала, что услышит дальше.       — Она забрала их, — упавшим голосом прошептала Гермиона.       — Да. Вместе с причитающейся тебе рентой. Траст ежегодно переводил деньги. Леди Грейнджер, как твой опекун, должна была получать их и тратить на твоё содержание, откладывая остаток. Но судя по тому, что ты рассказывала о своей жизни…       Лицо Гермионы вспыхнуло, к горлу вновь подступала дурнота. Фредерик бережно взял её под локоть и принялся обмахивать своей шляпой.       — Я убью её, — прорычала Гермиона сквозь стиснутые зубы.       Глаза Фредерика расширились от удивления.       — Ну, нет… этого делать определённо не стоит. Но ты можешь подать на неё в суд. Теперь, когда ты совершеннолетия, она должна вернуть тебе не менее двух тысяч двухсот фунтов от продажи практики, плюс, полагающиеся выплаты по ренте, те самые, которые родители оформили на тебя.       — Только что это даст? Миссис Пертвит, точнее теперь уже миссис Трогсботтом, потратила сотни фунтов, в попытках через суд оформить надо мной опекунство и каждый раз проигрывала. Элис никак не могла понять, почему моя бабушка так яростно цеплялась за меня.       — Потому что ты, вне всякого сомнения, оплачивала ее счета, — сказал Фредерик.       — Я щедро заплатила ей. Она, к тому же, присвоила мою зарплату гувернантки. Когда я уеду от Пенри-Джонсов, у меня не будет ни пенни.       — Но у тебя же есть…       — Ничего. Совершенно ничего. Всё пропало. Мои родители, мои друзья, моя тётя, мои деньги, моя маг… — Гермиона резко оборвала последнее слово и обхватила себя руками.       — Мне хотелось бы верить, что я тоже твой друг, — вымолвил Фредерик, в голосе которого послышалась лёгкая обида.       Гермиона взглянула на него и тяжело вздохнула.       — Конечно, ты прав. Прости. Просто я вспомнила, как она не пустила меня в Девон прошлым летом и запретила встретиться с тобой за ужином, когда твоя семья была в Лондоне. — Она положила руку ему на предплечье. — Конечно же, ты мой друг. Мой дорогой друг.       Он расплылся в улыбке, и ей показалось, будто он выпрямился и стал чуть выше.       — Что же мне теперь делать? Как вернуть причитающиеся мне?       — Я уже начал оформлять документы. Надеюсь, ты не против. Но если скажешь, я немедленно прекращу всё это.       — Сколько это будет стоить? — взволнованно спросила она, понимая, что платить ей совершенно не чем.       — Нисколько. Ну, пока нисколько. Я отказываюсь от гонора, а судебные издержки до сих пор были минимальны. Если они останутся таковыми, то тебе не придется платить ничего.       — Фредерик! Я так не могу!       — О, пожалуйста! Ты мой первый настоящий клиент. Отец говорит, что если начать карьеру с акта щедрости и смирения духа, то, несомненно, путь будет благословен. Твое дело идеально для этого подходит.       — Получается, всё складывается не так уж и плохо? — в её голосе появилась слабая, почти неверящая надежда.       — Значит, ты согласна? — оживился он. В эту секунду он был так похож на того самого мальчишку, каким она знала его когда-то.       — Да. Просто скажи, что мне нужно будет сделать.       — Конечно! Обязательно! — он чуть не подпрыгнул от воодушевления, но почти сразу лицо его вновь стало серьёзным. — Однако должен предупредить: хотя я вполне уверен, что будущие выплаты мы вернём под твой контроль с задержкой лишь в несколько месяцев, получить назад уже потраченные средства будет куда сложнее. Я не теряю надежды, но закон порой может быть странным и своенравным зверем, в судебной практике бывали прецеденты, когда из-за бюрократических формальностей люди теряли и бόльшие состояния.       — Значит, я не увижу денег, пока не получу свои семьдесят фунтов в следующем году?       — Увы, да.       — Спасибо. Спасибо, что рассказал мне всё это, Фредерик. Ты настоящий друг. А теперь мне нужно пойти и придумать, как прожить ещё один год.       — Ну а я отправлюсь подавать свое первое ходатайство. Буду писать тебе о каждом своём шаге, хочу держать тебя в курсе всех происходящих дел.       — Это было бы чудесно, — Гермиона с благодарностью улыбнулась ему и они разошлись в разные стороны.       Пока она возвращалась к подругам — а их взгляды, полные неподдельного любопытства и тревоги, уже выжигали в ней вопросы, — в её голове начал складываться план. План того, как пережить следующий год.

***

      — Мадам, не могли бы Вы уделить мне немного времени, — Гермиона остановилась на пороге гостиной, где в уютном кресле с пяльцами в руках сидела её работодательница.       — Конечно, мисс Грейнджер. Проходите, садитесь. Вы хотели поговорить о детях?       — Нет-нет, с детьми всё в порядке. Дело касается… моей работы. — Гермиона была предельно собранной, полагая, что разговор может оказаться не из лёгких. Однако опасения её были напрасны.       Миссис Пенри-Джонс отложила вышивку на соседний пуфик и тяжело вздохнула.       — Неужели пора расставаться? А я так надеялась, что этот день наступит не скоро…       — Извините?.. — Гермиона на мгновение растерялась, но тут же уловила смысл, — Могу ли я сделать вывод из ваших слов, мадам, что вы довольны моей работой?       — О да! Без сомнения. И майор тоже. Он пишет такие тёплые письма в ответ на мои рассказы о детях… — Глаза миссис Пенри-Джонс затуманились. — О, если бы он только поскорее вернулся! Боюсь, дети вырастут и обзаведутся своими отпрысками, а он так и будет узнавать обо всех новостях только из написанных мною строк...       Гермиона понимала, что необходимо как можно скорее вернуть женщину к первоначальной теме разговора. Стоило только миссис Пенри-Джонс заговорить о не понятно где пропадающем муже, остановиться она уже не могла. Требовалось не менее часа, прежде чем она вновь становилась способной говорить о чем-то другом.       — Мадам, я хотела спросить… согласились бы вы продлить мой контракт ещё на год?       Миссис Пенри-Джонс очень быстро вернулась с небес на землю.       — Вы не хотите уходить? Конечно, я согласна! Буквально вчера Берти, пожелав мне спокойной ночи, чинно поклонился и сразу отправился в постель. Всего год назад мне пришлось бы снимать его с люстры под оглушительные вопли. — Она прищурилась, изучая Гермиону. — Я готова была побиться об заклад на пенсию майора, что в свой последний рабочий день вы умчитесь отсюда, со скоростью пушечного ядра. Могу ли я спросить, что же изменилось, дорогая?       — Изменилось моё положение, мадам. Видите ли, моя бабушка промотала мое наследство и оставила меня без гроша.       Миссис Пенри-Джонс уставилась на Гермиону с таким изумлением, словно у той появилась третья рука. Подобные вещи в приличном обществе не обсуждались с посторонними, но если уж такая пикантная новость становилась достоянием гласности, она превращалась в самую восхитительную сплетню сезона. Глаза хозяйки дома загорелись живым, ненасытным интересом. Именно на такую реакцию и рассчитывала девушка.       — Но хоть что-то она вам все-таки должна была оставить? В конце концов, я заплатила ей тридцать фунтов. Должно быть она положила их на ваш счёт? — с притворной небрежностью, за которой скрывалось жгучее любопытство, уточнила миссис Пенри-Джонс.       — О, нет, мэм. Леди Грейнджер истратила эти деньги — как и те две тысячи фунтов, что оставили мне родители.       — Две тысячи… Боже правый, дитя моё. На такие деньги вы могли бы нанять меня!       — Возможно, но теперь вряд ли я увижу хоть пенс. У меня есть знакомый адвокат, который постарается добиться выплаты ренты — это семьдесят фунтов в год — но и их я не увижу до своего следующего дня рождения.       — Ещё целый год! Бедняжка! Какой скандал! Подумать только, а ведь я на самом деле была благодарна ей за оказанное нам внимание! — возмущение хозяйки дома казалось искренним, — Куда она тратит все эти деньги? Особенно если учесть, что муж оставил ей наследство.       — Мне это неизвестно, мадам. Однако подобные обстоятельства невольно наводят на мысль, что у неё может быть какое-нибудь пагубное пристрастие. Или же всё дело в природных недостатках воспитания. В конце концов, она была всего лишь дочерью купца.       — Я пребывала в совершенном неведении! Да она ничуть не выше меня по происхождению! И при этом — какое извечное чванство, какая надменность! — с жаром воскликнула миссис Пенри-Джонс.       — Ваша правда. На самом деле, я думаю, что мне стоит пойти вознести за неё молитву, — тихо проговорила Гермиона, потупив взор. — Мне кажется, нечто ужасное точит её душу.       Миссис Пенри-Джонс в порыве чувств прижала ладони к груди.       — Разумеется, дорогая моя! Если вы полагаете, что таков ваш долг… Боже, какая же вы добрая душа! Осмелюсь признаться, окажись я на вашем месте, во мне не нашлось бы и тени милосердия к этой женщине. Вы — воплощенное совершенство, мисс Грейнджер. Ступайте. Идите и вознесите ваши молитвы. А я тем временем разыщу старый контракт и составлю новый — ещё на один год. На сей раз деньги будут выплачены напрямую вам, милая, строго по кварталам. Должна заметить, мой муж находил странным выдавать жалованье авансом. Но леди Грейнджер выглядела столь… осведомленной в подобных делах! Я поддалась её натиску, не разглядев ту алчность, что точила её сердце. Вы же не можете снова целый год обходиться без денег. На этот раз я всё устрою как должно, обещаю. А вы идите, помолитесь о спасении её души…       Сделав реверанс, Гермиона кротко улыбнулась и направилась к выходу. Но едва дверь в гостиную закрылась, на её лице не осталось и тени былого смирения, — лишь холодная, расчётливая сосредоточенность. В этом спокойствии не было ни радости, ни торжества, лишь тихая уверенность человека, уже сделавшего свой ход. Независимо от того, смогут ли они выиграть дело и увидит ли она хоть часть из своего наследства, уже стало понятно — репутация леди Грейнджер, ранее изрядно подпорченная Элис, теперь была окончательно и бесповоротно разрушена. Этот удар для старой интриганки будет куда чувствительней любой денежной потери.       Кроме того, ей предстояло найти способ жить без магии. И если для этого придётся вновь обратиться к бабушке, что ж… пусть будет так.       Она мельком подумала, что настоящий гриффиндорец на её месте напрямую бы столкнулся с коварной женщиной и потребовал бы вернуть деньги, но такой путь наверняка привел бы к провалу, а то и потере собственного лица. Нет, в щекотливых делах все женщины неизбежно становятся слизеринками.       Тётя Элис могла гордится бы ею. Да и, не только она…

***

      Следующий год оказался одним из самых тяжёлых в жизни молодой мисс Грейнджер.       Как они с Фредериком и предполагали, вернуть украденное наследство не удалось, но контроль над будущими страховыми выплатами они отстояли.       Леди Грейнджер стала изгоем в обществе. Её сторонились даже самые отчаянные сплетницы. Гермиона получила письма от всех своих родственников — трёх дядей и двух их жён, — умолявших её публично опровергнуть «гнусные инсинуации» против честного имени вдовы баронета, считавших, что все эти слухи — беспочвенная ложь. Она с радостью разубедила их, приложив неопровержимые доказательства. В конце концов, не желая быть замешанными в скандале подобного рода, общества леди Грейнджер стала сторониться даже её собственная семья.       Муж Элис был прав относительно опасности, в которой они оказались. Пожиратели смерти атаковали Оттерволд в рождественскую ночь. Дом сгорел дотла. В то время, пока Элис была в Европе, в поместье оставались только старая миссис Крэбтри и Пит, но, к счастью, им обоим чудом удалось спастись. Лошадям повезло меньше — конюшни полыхали как факелы. По словам Молли Уизли, отвратительная Тёмная метка пылала в небе почти до рассвета, а служащим министерства пришлось стирать память тридцати двум магглам.       Тётя Элис была безутешна. Гермиона утроила количество писем, после того как её все еще незнакомый с ней лично дядя просил любым способом отвлечь Элис. Он даже прислал портал, способный перенести её в Венецию, но без магии он был для Гермионы бесполезен. В том, что магия её покинула, она им так и не призналась.       Несмотря на все заверения, что когда здравомыслие восторжествует, министерство оплатит восстановление имущества, и Гермиона, и Меркьюри понимали: Элис потеряла нечто большее, чем дом. Она потеряла годы страстной преданности своему делу. Свой якорь. Чувство самой себя.       Письма от друзей из Хогвартса становились всё реже. Казалось, магический мир с каждым днём погружался в хаос всё глубже, а Рон, Невилл и Джинни всё прочнее увязали в истории, связанной с Гарри Поттером. Они были слишком заняты, чтобы писать ей так же часто как и прежде, её это устраивало. Так было легче отпустить.       Фредерик стал настоящим лучиком света во всех невзгодах. Миссис Пенри-Джонс, разрешившая их встречи для обсуждения судебного дела, вскоре смирилась с тем, что молодой стряпчий заходил на чай раз в несколько недель даже после окончания всех тяжб.       Однако самым чёрным событием года, без сомнения стал тот самый роковой день. Она никогда не забудет, как дрожали её пальцы, сжимая единственное за долгие месяцы письмо от Джинни. Тот момент, когда жизненные ориентиры вышли из-под контроля, а привычная картина мира рассыпалась в прах. Всё во что она верила, было разрушено одной фразой:       Профессор Снейп убил Альбуса Дамблдора.       Гермиона ни за что не поверила бы, если бы Джинни не вложила в конверт вырезку из «Ежедневного пророка». На первой полосе главной газеты магической Британии красовалась колдография — профессор Снейп смотрел на читателя с холодной, презрительной усмешкой. Репортёры не поскупились на слова, живописуя его как закоренелого Пожирателя смерти, а теперь ещё и самого разыскиваемого преступника на всём архипелаге.       Но разум отказывался в это верить. Всё должно было иметь логическое объяснение! Даже с этой газетой в руках она не могла заставить себя поверить, что человек, столько для неё сделавший, был воплощением зла. Что он — хладнокровный убийца.       Нет. Никогда!       Ослеплённая отчаянием, не видя ничего на своём пути, Гермиона кинулась на кухню и швырнула письмо в полыхающую пасть печи. Затем, не раздумывая ни секунды она выхватила из кармана платья бесполезную волшебную палочку и бросила её следом.       Уже не в силах справиться с истеричными рыданиями она прошла мимо наблюдающих за ней с беспокойством и замешательством слуг и тяжелой поступью поплелась наверх.       Сославшись на мигрень, Гермиона заперлась в комнате. Она свернулась калачиком на постели, прижимая к груди потёртый том «Целебных заклинаний». На его форзаце тонким, знакомым до боли почерком было выведено: «Из библиотеки Северуса Снейпа».       Это событие стало судьбоносным в жизни Гермионы. Она окончательно отвернулась от волшебного мира. Что он ей дал, кроме потерь? Она отдалилась ото всех: от мистера и миссис Уизли, от Джинни и Рона, даже от застрявших в другой стране Элис и её мужа, боявшихся вернуться домой.       Вместо этого она погрузилась в свои обязанности, в общение узкого круга таких же, как она, молодых гувернанток, и в редкие, но желанные визиты одного молодого человека. Он всякий раз приносил с собой свежие новости о своей стремительной карьере в юриспруденции — истории, пахнущие чернилами, пергаментом и сдержанной, твёрдой амбициозностью, которая начинала казаться ей куда надёжнее любой магии.