14.Феликс

Я медленно шагала следом за вереницей людей, утопающих в траурных черных одеяниях. Солнце не то что зашло, оно и вовсе не выглядывало из-за пелены плотных туч с самого утра, а унылый, моросящий дождь всё никак не унимался. Иерархия требовала соблюдения строгой линии: по значимости и росту, опережать старших или становиться с ними наравне было абсолютно непозволительно. Поэтому рядом со мной, по правую руку, шествовал Люциус, как мужчина и наследник древнего рода, слева от него – Рудольфус, рука об руку с Рабастаном. Чуть позади, словно тень, следовала Беллатриса, прильнув к плечу своего жениха. Белла и Рабастан, шли, словно боясь нарушить невидимую границу, на пару сантиметров отставая от нас, троих наследников. Чуть дальше виднелись фигуры Питера, Лестрейнджа-старшего, Абраксаса, Антонина, Адама и Сигнуса Блэка. Возглавлял эту процессию слизеринских приверженцев, как и следовало ожидать, сам Темный Лорд. Дыхание сбивалось, а кончики пальцев заледенели от необходимости сохранять непроницаемое, траурное выражение лица. Не то чтобы я не испытывала сочувствия, но существовали определенные негласные правила, критерии, которые многие из присутствующих рассматривали под невидимым микроскопом. И не дай Мерлин, если хоть один мой взгляд, взмах ресниц будет истолкован неверно, последствия могли быть непредсказуемыми. На мне было надето простое, черное платье в пол, с длинными рукавами и высоким вырезом, без единого украшения. На голове красовался черный шелковый платок, плотно облегающий голову, почти полностью скрывая волосы. Я завязала его под подбородком, оставив лишь маленький треугольник ткани, элегантно очерчивающий линию шеи. Стараясь остаться максимально неприметной, я отказалась от духов и даже не нанесла ни капли макияжа. Опустив взгляд в пол и застыв с нечитаемым выражением лица, я следовала за Питером, чувствуя, как его неуверенная походка эхом отзывается в моей собственной нервозности. У самых ворот нас встречала служанка, Жаклин, женщина-полукровка, приехавшая сюда пару десятилетий назад из Северной Америки в поисках лучшей жизни. Она была облачена в выцветшее, залатанное траурное платье, а ее волосы полностью скрывал серый платок, повязанный по-крестьянски. Беллатриса, к слову, оказалась одной из немногих, кто осмелился надеть свой повседневный, кожаный костюм, словно бросая вызов траурной атмосфере. Мои плечи уже начинали ныть от напряжения, вызванного необходимостью держать спину идеально прямой, но я изо всех сил старалась не обращать на дискомфорт внимания. Дождь продолжал монотонно капать нам на головы, но никто не прибегал к магии или зонтам, словно сознательно позволяя скорбным каплям размачивать ткани траурных одеяний, в тщетной попытке смыть остатки дорогих сердцу воспоминаний. И вот, преодолев порог, мы вошли в помещение, следуя за Жаклин. Прямо у входа стоял Эван. Его губы были плотно сжаты в тонкую, бескровную линию. Его щеки успела покрыть еле заметная, темная щетина, а под глазами залегли темные, фиолетовые мешки – свидетельство бессонных ночей, полных горя. Растрепанные волосы, вероятно, не раз подвергались нервным касаниям его дрожащих рук. Хмурые брови почти соприкасались на переносице, а серые глаза, мечущиеся из стороны в сторону, не находили себе места, словно ища спасения в каждом лице. Жестокий, опасный и черствый взрослый мужчина, каким он всегда казался, сейчас словно сжался, превратившись в маленькое, затравленное существо, загнанное в угол. Мое сердце болезненно сжалось. Первым вперед шагнул Реддл. Сейчас я впервые обратила на него пристальное внимание. Черные брюки, черная водолазка, строгий черный плащ и мрачный, форменный берет, надвинутый на лоб, слегка прикрывал его лицо и отбрасывая тень на взгляд. Он опустил голову в знак скорби, но спина оставалась идеально прямой, как будто ее поддерживал стальной стержень. Мужчина медленно приблизился к Розье, протянув руку. Тот в ответ крепко пожал ее, после чего они приобнялись. Темный Лорд приободряюще похлопал друга по спине и едва слышно проговорил слова соболезнования. Казалось, Эван на долю секунды был готов потерять контроль над собой, дать волю захлестнувшим его эмоциям, но он взял себя в руки, упрямо стиснув зубы. Вслед за Лордом потянулись и остальные. Каждый, словно по заученному сценарию, произносил это злосчастное «соболезную», словно эти пустые слова могли хоть как-то облегчить боль. Обгчить боль человеку, который больше никогда не станет прежним. Мужчине, потерявшему, возможно, самого дорогого ему человека – свою мать. Эван не всегда был таким, каким стал сейчас. Судьба безжалостно обошлась с ним, выковав из хрупкого юноши сурового мужчину. Его отец, в прошлом ярый приспешник Гриндевальда, со временем терял рассудок. Сначала он заставлял Эвана беспрекословно подчиняться законам и взглядам Геллерта, а потом, одержимый безумными идеями, в четырнадцать лет заставил выучить Непростительные Заклинания, испытывая их не только на животных. После сокрушительного поражения темного мага, мужчина запил, и все чаще и чаще стал вымещать свою злобу и разочарование на уже почти повзрослевшем сыне, изливая её до самой своей смерти. Единственным человеком, осмеливавшимся заступаться за парня, не страшась гнева сильного мага, была его мать, принимавшая на себя всю тяжесть ударов судьбы, обрушившихся на сына. Вскоре, Эван стал болезненным отражением отца, его мрачной копией. Даже своего собственного Гриндевальда умудрился найти. Мать не смогла пережить этого предательства, окончательно сломленная поступком сына. Миссис Розье была той хрупкой нитью, что удерживала Эвана от полного погружения в безумие, и хоть я не обладала даром предвидения, интуиция кричала о том, что деяния Эвана вскоре ухудшатся в геометрической прогрессии, и от этой мысли по моей спине пробежала предательская дрожь. Дрожь от осознания того, что он не только не понесёт должного наказания за свои злодеяния, но его даже не попытаются остановить, а лишь станут безмолвно наблюдать за его злодеяниями. И вот, настала моя очередь стоять напротив мага. Я медленно приблизилась, боясь поднять взгляд и ощущая легкую дрожь в коленях. Неуверенно приобняв, я слегка пожала его руку и почти шепотом произнесла: – Соболезную. Я боялась говорить громче, словно мы находились внутри хрупкого хрустального купола, где любой, даже малейший звук, мог заставить его треснуть и рассыпаться на тысячи осколков. И вот, я уже почти успела отпустить его руку, как мужчина вдруг притянул меня чуть ближе. – Фелиция… Лици, Феликсу сейчас очень нужна поддержка, – хрипло произнёс он. Я удивлённо подняла взгляд и к своему ужасу заметила болезненную красноту, проступающую в глубине его серых глаз. Он плакал, не сейчас, не при всех, но он плакал, может утром, а может ночью, но краснота осталась,он плакал. Эван Розье плакал. Я не могла отказать, не понимая даже, почему не могу этого сделать. Я лишь молча кивнула, чувствуя, как ком подступает к горлу. – Он сейчас в её комнате.-имея ввиду мать-Жаклин, проводи Фелицию, – уже более твёрдым голосом произнёс он. Я же, не находя в себе сил вымолвить хоть слово, послушно последовала за женщиной, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Эвана. Розье был одним из тех, кто больше всего осуждал меня за помощь сиротам, и при каждой встрече он яростно пытался меня переубедить. Говорил жестоко, ругался, а сейчас… Сейчас он казался совершенно другим человеком. Феликсу было всего десять лет, и он явно тяжело переживал смерть матери. Видимо, мужчина решил, что мой опыт общения с сиротами может оказаться полезным. Я же, напротив, сомневалась в этом. Мне было страшно. Что я скажу ему? Как я поддержу ребенка, только что потерявшего самого дорогого человека? Сердце в моей груди выбивало безумную чечётку, в то время как ноги, казалось, забыли о своей главной функции, дрожа от волнения. – Он там, – тихо произнесла Жаклин, остановившись напротив единственной белой двери во всём здании, выбивающейся из общего мрачного антуража. Я молча кивнула. – Идите, – нехотя прошептала я, и, подождав несколько секунд, пока американка отдалится, неуверенно постучала. Два коротких, тихих стука, больше напоминающих робкое прикосновение. – Уходи! – Закричал из-за двери голос. Заплаканный, надломленный голос маленького мальчика. Маленького мальчика, оставшегося совершенно одним в этом большом, грязном и жестоком мире. – Феликс… Это я, – попыталась я придать своему голосу непринуждённость и теплоту. – Мама? – Послышались неуверенные шаги, но я поспешила поправиться, чтобы не ранить и без того измученного ребёнка. – Нет, это я, Фелиция. Феликс, ты помнишь меня? – Шаги затихли. Я приблизилась к двери, прислонив голову к прохладному дереву, чувствуя, как комок подступает к горлу. – Феликс, можно войти? – В ответ послышался лишь тихий, сдавленный всхлип. – Зачем ты здесь?! Тебя Эван позвал? – Злобно выкрикнул он, отгоняя подступающее отчаяние. Я присела на колени, стараясь быть на одном уровне с ним. – Нет, я пришла сама. – Не ври! Это Эван виноват! Это он виноват в том, что… в том, что мамы больше нет, – снова всхлипы и отчаянные попытки жадно вдохнуть воздух. – Феликс, почему ты так думаешь? – Аккуратно проговорила я, пытаясь сдержаться самой. – Эвану плевать на маму! Всегда было плевать! Она умирала, а он занимался своими делами! Где он был, когда мама звала его? – Яростно всхлипывал он, выплескивая накопившуюся боль. – Мама умирала, и всё, чего она хотела, это увидеть его! Где он был?! Я тяжело вздохнула, чувствуя, как одинокая слеза предательски скатывается по моей щеке, обжигая кожу. – Это не так, – ласково прошептала я, надеясь, что мои слова смогут хоть немного утешить его. – Откуда тебе знать?! Ты не знаешь ни его, ни маму! – Верно, – тихо согласилась я. – Но я видела его сегодня… Его до боли красные глаза говорили об обратном. Я видела мешки под его глазами, его морщинки… Каждая мышца, каждое его движение кричало о том, что ему тоже больно, Феликс. Я видела, как он отчаянно пытался не заплакать каждый раз, когда слышал эти пустые «соболезную», слышала, как учащается его дыхание, – мой голос затих еще больше, и слова потекли из самого сердца. – Ему тоже очень больно, Феликс, просто он взрослый, он твой старший брат, и ему нельзя этого показывать, – я проморгалась, пытаясь унять дрожь, охватившую всё тело. – А знаешь, отчего ему ещё больнее? – Я с трудом перевела дыхание и вытерла слёзы тыльной стороной ладони. – Оттого, что родной брат обвиняет его в смерти матери. Феликс, можно я попрошу тебя кое о чём? – М? – Тихо промычал он в ответ. – Не оставляй его одного. Ты – единственный, кто у него остался. После пары глубоких вдохов и выдохов дверь вдруг резко распахнулась, и маленький мальчик, с разбегу, крепко обхватил меня за шею, устраиваясь на моих коленях. И вот, я почувствовала, как на мои плечи опускается огромный груз ответственности, как я добровольно беру на себя заботу об этом маленьком, доверчивом мальчике, который сейчас безутешно рыдал у меня на плече, вверяя свою сломленную душу в мои руки. Я крепко обнимаю его в ответ, стараясь аккуратно провести ладонью по тёмным, растрепавшимся волосам, которые, казалось, особенно сильно взъерошились за последние сутки. – Всё хорошо, я рядом… Всё будет хорошо, – шепчу я, пытаясь успокоить всхлипывающего мальчика, монотонно покачивая его из стороны в сторону, словно убаюкивая младенца. Где-то через полчаса таких безутешных рыданий, мальчик, измотанный горем, наконец-то засыпает и я осторожно левитирую его в комнату, укладывая на мягкую кровать. Присев рядом, я молча наблюдаю за спящим ребёнком, чувствуя, как усталость постепенно овладевает мной. Едва я начинаю клевать носом, как в комнате бесшумно появляется домовик, сообщая мне, что меня ожидают внизу. Попросив эльфа присмотреть за Феликсом, я с неохотой покидаю комнату, понимая, что меня ждёт внизу. Спустившись вниз по лестнице, я направляюсь в просторную гостиную, где все уже расселись по креслам и диванчикам. Некоторые, словно призраки, застыли у стен, другие, погруженные в свои мысли, стояли напротив высоких окон, наблюдая за продолжающимся дождём. Том, с непроницаемым выражением лица, сидел в углу, в зелёном кожаном кресле с изящной золотой отделкой, излучая ауру нескрываемой власти. Эван, поглощённый собственными переживаниями, неподвижно стоял у окна, не отрывая взгляда от тусклого пейзажа за стеклом. Адам, словно верный телохранитель, молча наблюдал за другом, чуть отступив в сторону. Зайдя в гостиную, я стараюсь остаться незамеченной, неслышно проскользнув к диванчику, на котором сидела Беллатриса, а рядом с ней, с прямой спиной и ледяным взглядом, восседала Вальбурга Блэк, высокая и надменная аристократка, излучающая холодное величие. Белла тут же вопросительно уставилась на меня, пытаясь узнать, как всё прошло, на что я едва заметно кивнула, давая понять, что всё прошло относительно неплохо. В этот момент Эван поворачивается ко мне, и его взгляд, полный отчаяния и надежды, встречается с моим. В отличие от любопытства Беллы, в его глазах читается лишь одно: искренняя забота о брате. – Как всё прошло? Он в порядке? – глухо спрашивает он. Я киваю, ощущая, как в этот момент на меня устремляются все взгляды, находящиеся в помещении, и, смутившись, опускаю глаза. – Спит. Думаю, ему бы хотелось, чтобы вы побыли с ним, – невзначай добавляю я, стараясь говорить как можно более непринуждённо, но мужчина, кажется, полностью игнорирует мои слова. Чистокровные ублюдки. Им наплевать на всё, за исключением того, что важно для них самих. Я подавляю непроизвольное желание закатить глаза, одёргивая себя. Ладно, допустим, сейчас ему просто не до этого. И вот, мы сидим в тягостной тишине, словно погружённые в траурную медитацию, уже около часа, если не больше. Скука пожирает изнутри, но никто не решается даже поднять голову или нарушить звенящую тишину. Точнее, старшее поколение, кажется, вполне довольно возможностью посидеть в тишине, предаваясь скорбным мыслям, но вот насчёт меня, Беллы, Люциуса и Лестрейнджей, я сильно сомневаюсь. И тут первым, нарушив гнетущую атмосферу, поднимается Реддл. – Эван, иди, посиди с братом, пока он спит. Я найду тех, кто поможет с организацией кремации, – ровным голосом произносит мужчина, кивая старому другу. – Нет, я сам… – Нет, тебе стоит отдохнуть, – возражает Реддл, не позволяя себя перебить. – Ты не спал уже двое суток, и сейчас, в таком состоянии, ты всё равно никакой пользы не принесёшь. Иди и посиди с братом, Антонин позовёт тебя в случае чего. Розье, после недолгих колебаний, неохотно соглашается и, бросив на меня благодарный взгляд, покидает комнату, всё равно оставляя после себя тягостное напряжение. – Абраксас, помнишь Кардина Солоу? – Спрашивает Реддл, поворачиваясь к Малфою. Блондин, сдержанно кивает. Я же, в свою очередь, внимательно рассматриваю замысловатую шевелюру мужчины, с трудом подавляя желание саркастчно спросить, почему он не надел траурный платок.– Свяжись с ним и назначь кремацию на двадцать пятое число. Двадцать четвёртого мы попрощаемся с усопшей, – чётко отдаёт приказ Реддл. Блондин снова кивает и, покорно выполняя указание, покидает гостиную. – Сигнус, найди достойного оратора, – снова отдаёт приказ он. Блэк тут же кивает в знак согласия и быстрым шагом направляется к выходу. И тут пронзительный взгляд Реддла неожиданно останавливается на мне. – Мисс Родшильд, за мной, – уже более холодным тоном произносит он. Во имя Мерлина, святого духа его дракона и меча короля Артура, за что это мне?