24.Муза

Я стояла в основном зале магловского автосалона, который являлся главным дилерским центром любой техники в Великобритании, и внимательно рассматривала ярко-красный кабриолет — настоящее произведение инженерного искусства. Его внешний вид — это симбиоз скорости, роскоши и безупречного стиля. Мужчина средних лет, одетый в дорогой костюм и с идеально вылизанной прической, стоял рядом, словно гордый страж этого шедевра. Он явно пытался произвести впечатление, о чем свидетельствовал его чуть заученный, но уверенный голос, когда он рассказывал о машине. — Феррари 275 ГТS ярко-красного цвета, — сказал он, чуть наклонившись вперёд и протягивая руку в сторону машины. — Новейшая модель, с уникальным дизайном. Эта модель основана на гоночной платформе, и GTS — это не просто спорткар, а настоящее произведение искусства, сочетающее в себе роскошь и мощь. Я бросила взгляд на него, затем перевела глаза на машину, и внутри меня зашевелились чувства — смесь восхищения и легкого вызова. Модель действительно впечатляющая: гладкие линии кузова, изящные изгибы, словно созданные для того, чтобы завораживать и притягивать взгляд. Я заметила, как он мимолетно пробегает взглядом по моей сумочке, чуть усмехается, словно предвкушая свою победу. — А сколько стоит именно эта модель? — спросила я, перебивая его, чуть наклоняясь вперед и переводя взгляд на бизнесмена. Тот, мимолетно пробегая взглядом по моему лицу и рукам, ответил с наигранной улыбкой, которая казалась одновременно и дружелюбной, и немного отталкивающей. — Это — лучшая машина из всей линейки феррари, мисс. Отличный выбор, — произнёс он, но я мгновенно подняла руку, останавливая его, и выставила ладонь в его сторону. — А сколько она стоит? — повторила я, чуть настойчиво, с лёгкой тенью холодка в голосе. Он нервно отводит взгляд, словно пытается скрыть свои истинные мысли, и, после небольшой паузы, наконец, произносит: — Семь тысяч фунтов, — тихо и с легкой ноткой самоуверенности. Я достаю из своей сумки стопки магловских купюр, аккуратно складываю их и протягиваю мужчине. Он чуть заметно смотрит на деньги, словно пытаясь понять, действительно ли я собираюсь купить эту машину. Затем его лицо расплывается в широкой, липкой улыбке, которая явно говорит о его одобрении и радости. — Сейчас всё оформим, — говорю я, чувствуя, как внутри меня закипает легкое возбуждение. — Страховка? — спрашиваю я, хотя сама не очень понимаю, зачем она нужна. Он качает головой, явно не понимая, что я имею в виду, и я понимаю: всё, что мне нужно, — это ключи и документы. Через минут пятнадцать я уже мчусь по улицам Лондона на этой магловской машине, ощущая, как ветер играет с моими волосами, а сердце бьется в такт движению. В этот момент я решила, что мне нужно немного проветриться, отвлечься — ведь после удара Тома в спину я почувствовала, что мне нужно восстановить силы и показать, что я всё ещё могу держать ноги на земле. План был прост: отправиться на бал. Не потому, что я хотела показать себя или привлечь внимание, а потому, что мне нужно было проветриться, почувствовать себя свободной, наконец. После всего, что произошло, я решила, что пора играть по его правилам — пусть он нервничает, пусть ломает себе голову, что я делаю и с кем общаюсь. И платье я выбрала соответствующее — элегантное, немного вызывающее, чтобы напомнить ему, что я всё ещё сильна, несмотря на все трудности. Верхняя часть — короткий жакет, словно легкое облачко, аккуратно облегающий плечи и талию, словно окутывающий меня в невидимую защиту. Рукава чуть приподняты, создавая ощущение легкости и женственности, а воротник — миниатюрный, изящный, с тонким бантом посередине, мягко подчеркивающий шею и добавляющий образу романтичности. Я чувствовала, как волнение просачивается сквозь каждую клеточку моего тела, когда я поправляла воротник, ощущая, как ткань мягко ласкает кожу. Юбка — длинная, струящаяся, словно волна, которая мягко обнимает бедра и движется в такт каждому моему шагу. Она чуть расширяется к низу, создавая эффект грациозности и легкости, словно я плыву по воздуху. Шлейф, прикованный к талии при помощи бриллиантовых иголочек, добавлял образу величия и особого шарма — как будто я — сама королева этого вечера. Это платье — не просто наряд, а настоящее произведение искусства, купленное во время моей первой поездки в Америку, подаренной дядей — идеальный образ для того, чтобы подчеркнуть свою независимость, силу и внутреннюю ярость, которая кипит внутри. Я выхожу из машины, ощущая, как все вокруг мгновенно обращают на меня внимание. Люди, скорее всего студенты или просто прохожие, тут же останавливаются и, через окна, пристально следят за моей магловской машиной. Я гордо выпрямляю спину и, повернувшись, замечаю, как к моей стороне быстро подбегает Макгонагалл — одна из тех, кто всегда знает, что происходит, и кто, несмотря на свою гордость, не может устоять перед любопытством. — Лиция! Я же тебе столько писем написала! Почему ты не отвечала? — кричит она, не давая мне даже прийти в себя, и её голос звучит так, словно она совсем не понимает, что я могла сделать, чтобы не ответить. Я морщусь и, чуть прищурившись, смотрю на неё. — О каких письмах ты говоришь? — спрашиваю я, пытаясь скрыть свою растерянность. В голове мелькает мысль: а не перехватывали ли мои письма? Не кто-то ли следил за мной? Минерва, заметив моё замешательство, слегка напрягается и задает свой вопрос: — Ты что, вообще ничего лишнего не писала? — её голос звучит настороженно. — Я отправляла семь писем, и всё возвращалось, как будто их кто-то перехватывал. И в каждом письме я рассказывала о своих делах, жаловалась на студентов, делилась новостями — всё, как обычно. Я нервно схватила её за предплечье, чувствуя, как внутри всё сжимается. В голове мелькнула мысль: кто же мог так вмешиваться? Черт возьми, это точно Том. Он всегда был мастером в этом деле. Я затараторила, стараясь скрыть свои опасения: — Значит, никто не отвечал, и письма перехватывали? Ты ничего лишнего туда не писала? — мой голос стал чуть тише, но в нем звучала тревога. Минерва покачала головой, как бы пытаясь избавиться от своих сомнений. — Вроде бы нет. Говорила о всяких мелочах, жаловалась на студентов, как обычно. — она задумалась. — Не думаю, что он, то есть Том, решит, что это что-то особенное. Я вздохнула с облегчением, но всё равно чувствовала, что что-то не так. В этот момент к нам подошёл слуга, и атмосфера мгновенно изменилась. — Мисс Родшильд, профессор Макгонагалл, вас ожидают, — прозвучал голос официанта, мягкий и чуть торопливый. Я глубоко вдохнула, выпрямилась, словно готовясь к важному выступлению. В зеркале сбоку отражалась я — стройная, изящная, в роскошном платье, которое подчеркивало каждую линию моего тела. Идеальная линия шеи, гладкая кожа, волны моих волос, мягко рассыпающиеся по плечам — всё выглядело безупречно. Внешне я была словно воплощение совершенства, но внутри сердце забилось быстрее, нервно и тревожно. Я поймала свой напуганный взгляд в зеркале, чуть приподняла подбородок — и всё же уголок губ чуть дрогнул. Я знала, что сегодня я буду в центре внимания. Что все взгляды — мои. Что вокруг меня будут вращаться чьи-то восхищённые или завистливые взгляды, словно острые иглы, пронзающие насквозь. И всё равно внутри — шевелился вопрос: а что, если он прав? Что, если я — всего лишь пешка в этой игре? Если всё это — иллюзия, пустая игра, и я — всего лишь фигура на чужой доске? Я чуть приподняла подбородок, словно пытаясь укротить тревогу, и легонько улыбнулась самой себе. — Пойдём, Минни, — произнесла я тихо, чуть мягче, чем могла бы, и сделала первый шаг. Внутри ощущалась лёгкая дрожь, словно колени предательски трепетали, но я старалась держать себя в руках. Когда мы вошли в зал, шум внезапно стих. Взглядом я ощутила каждое движение, каждое дыхание, каждое вздрагивание. Взгляды — острые, восхищённые и одновременно завистливые — словно невидимые иглы, пронзали меня насквозь. Мужчины останавливались посреди разговора, женщины — словно заворожённые — скользили взглядами, не пытаясь скрыть своего восхищения. Я шла уверенно — или, по крайней мере, старательно изображала уверенность, — словно в моих движениях не было ни тени сомнения. Но сердце билось всё сильнее, и внутри всё сжималось от волнения. Когда я переступила порог, шум вокруг вдруг стих. Взгляды — острые, восхищённые, завистливые — словно невидимые стрелы, пронзали меня насквозь. Я ловила их, ощущая каждое на себе, словно тонкие нити, связывающие меня с этим моментом. Минни что-то прошептала мне, и я заметила, как она собирается уйти в сторону, чтобы не мешать, однако мои уши не услышали её, словно в моей голове бушевала буря. В стороне стоял Роуэн, с бокалом в руке, словно неподвижный страж этого вечера. Как только мой взгляд коснулся его, он резко отвёл глаза, будто боясь, что я прочитаю в них что-то слишком личное. А вот Дамблдор — он стоял у окна, спиной к залу, и я знала — он заметил меня. Его фигура, величественная и спокойная, словно всегда, казалась неподвижной, но я чувствовала, как его глаза — мудрые и внимательные — следили за мной. А вот Аластор… Я увидела его у края зала, почти скрытого в тени, как тень, что прячется в темноте. Он внимательно следил за происходящим, словно оценивая каждое движение. И как только мой взгляд коснулся его, он тут же отвернулся, словно меня там и нет. Он избегал меня — намеренно, словно играл в какую-то свою игру, и мне было ясно: он не хочет меня видеть. Я сжала губы, заставляя сердце замолчать. Как больно это осознавать, как неприятно этот холод внутри, эта пустота, которая растекалась по телу. Но что поделать? Если они избегают меня — пусть так. Я тоже умею делать вид, что всё под контролем. Я шла сквозь зал, словно парящая над землёй — лёгкая, грациозная, словно движусь в невидимом танце. Но внутри всё было холодно, словно я — в ледяной ловушке. Пустота, одиночество, ощущение, что я — одна среди множества. И вдруг мне показалось, что взгляд Аластора задержался на мне чуть дольше обычного. Долгий взгляд, полный скрытой энергии, — и тут же он отвернулся, словно ничего и не было. Одна. Как всегда — одна. — Фелиция! Как я рад нашей встрече! — раздался добродушный голос, и я увидела, как к мне приближается профессор Слизнорт. Его лицо — всегда доброе, немного наигранное, — светилось от радости. Он направлялся ко мне, и я тут же натянула широкую улыбку, делая лёгкий реверанс. — Добрый вечер, профессор, — улыбнулась я, — благодарю за приглашение на этот чудесный вечер. Он расплылся в улыбке, словно ребёнок, которому подарили самый лучший подарок. — Что вы, это я должен благодарить вас за ваш визит, — говорил он, — вы украшаете этот вечер своим присутствием! — и в его голосе звучала искренняя признательность. За его спиной появился молодой мужчина — не просто классический джентльмен, а человек, который явно выделялся из толпы. Весь его образ — это смесь небрежной элегантности и яркой индивидуальности. Он был выше профессора, с атлетическим телосложением и светло-русым, слегка завитым волосом, который казалось, он старательно укладывал, оставляя у корней идеально гладкий и аккуратный вид, а к кончикам — немного взъерошенный, создавая эффект лёгкой небрежности. Его глаза — ярко-голубые, полные вызова и интереса — словно смотрели прямо в душу, а на груди у него — желтый цветок, который добавлял образу комичности и яркости. Он был явно не британец, скорее американец, из Лос-Анджелеса или Флориды, и это сразу ощущалось по всему его облику. — Профессор Слизнорт, — произнёс он с явным американским акцентом, переводя взгляд на меня и улыбаясь, — вы мне не говорили, что среди ваших учениц есть такие замечательные модницы. Я же, в ответ, лишь слегка наклонила голову и молча наблюдала за этим необычным гостем. — Конечно, — произнёс профессор, — это Фелиция Родшильд, одна из лучших моих ученых. Сейчас она учится на мракоборца, очень умная и талантливая. Я почувствовала, как внутри заиграла искра — ведь он называл меня именно так. Мракоборец, — это было то, что я всегда хотела стать. И тут мой взгляд зацепился за его имя — Уильям Травилла. Мой любимейший дизайнер. Самое настоящее вдохновение, олицетворение стиля и креативности. Я чуть заметно покраснела, почувствовав, как внутри закипает смесь волнения и гордости. — Уильям Травилла, — прошептала я сама себе, словно произнося заклинание. — Этот человек — легенда. И в тот момент я поняла: вечер обещает стать одним из самых ярких и запоминающихся в моей жизни. Автор половины моих платьев. Он был знаменит не только в магическом мире, но и за его пределами. Даже Одри — та самая легендарная актриса — была без ума от его работ. Он шил наряды для лучших артисток, для величайших людей, для тех, кто задавал моду и диктовал стиль эпохи. А самое важное — на мне сейчас была его работа 1953 года, его дизайн, созданный четырнадцать лет назад! Я не могла сдержать улыбки, когда почувствовала, как я чуть наклоняюсь в реверансе, показывая своё восхищение. — Мерлин! Для меня это огромная честь! — воскликнула я, и в этот момент лицо мужчины озарилось широкой, искренней улыбкой. Он рассмеялся, мягко и добродушно, словно наслаждаясь моментом. — А для меня — какая честь! В последнее время все, от министра до Альбуса Дамблдора, говорят лишь о вас, — произнёс он, и в его голосе прозвучала искренняя нотка восхищения. Я поморщилась, вспоминая о тех людях, что действительно думали обо мне — о них и о том, что они говорили за моей спиной. Говорили, что я — не более чем марионетка, инструмент в чужих руках. — Говорить — это одно, а думать — совсем другое, милорд, — ответила я, чуть усмехнувшись, — но признаюсь, ваши слова льстят моему самолюбию. Он улыбнулся ещё шире, будто бы одобрительно кивнув моим словам. — Очень рад, что у вас есть такое приятное знакомство, — сказал он, наблюдая за моим настроением, которое, по его мнению, постепенно поднималось. — Вы не возражаете, если я вас оставлю? — спросил он, слегка подмигнув, и, получив согласие, грациозно, словно аристократ эпохи, отошёл к следующим гостям. — Вам очень идёт, миледи, — сказал он, и тут же аккуратно приподнёс мою кисть к губам, поцеловав её тыльную сторону в галантном жесте. Его манеры — словно из другого века, из эпохи, когда слова имели силу, а жесты — значение. В этот момент вдруг заиграла музыка, нежная, манящая, словно приглашение к чему-то более глубокому. Я почувствовала, как внутри загорается искра — и тут же задала себе вопрос: как я отреагирую на его приглашение на танец? Я кивнула, не раздумывая, и уже через пару секунд мы кружились в медленном, неторопливом танце. Внутри я ощущала тепло и лёгкость, словно парила над землёй, хотя сердце билось всё быстрее и быстрее. — Мисс Родшильд, я видел немало красавиц, лучших, умнейших, талантливейших, — произнёс он, и его голос звучал искренне, — но я не встречал такой красоты, как у вас. Я чуть кивнула, невольно вспоминая того, кто являлся причиной этой привлекательности — того самого человека, что держал моё сердце в своих руках. — Благодарю, — тихо ответила я, — но не думаю, что я способна превзойти всех тех женщин, что меня окружают. Он покачал головой, словно отгоняя свои мысли, и продолжил: — У всех них была одна проблема — вся их красота была сделанной, непостоянной, зависимой от обстоятельств. Мне стало немного тошнить от его слов, особенно — от того, что мою красоту тоже можно назвать «сделанной». Но я старательно игнорировала его реплики, надеясь, что он не захочет продолжать в этом же духе. Однако он продолжил, словно не замечая моего молчания: — Но вы — другая. Изящная, естественная, неподдельная. Я прищурилась и перебила его, — — Откуда вам знать, что моя красота постоянна? Вы видели меня впервые. Он ничуть не дрогнул, лишь наклонил голову к моему уху, его голос стал мягким, словно ласковое шепотное заклинание, и, оглядываясь вокруг, ответил: — Потому что почти все в зале сейчас смотрят на вас. Давайте посмотрим на тех, кто не смотрит — Аластор Грюм и Роуэн Саламандер. Те, кто видели вас регулярно, знают вас лучше. Остальные — впервые. И, несмотря на восхищение, которое они испытывают, — эти двое не смотрят. Почему? Потому что ваш внешний вид — привычен для них. Но есть ещё кое-что. Они смотрят на меня. Ревностно. Я закатила глаза, чуть усмехнувшись. — Тогда, может быть, стоит упомянуть о всех остал ьных моих преподавателях и бывших сокурсниках: Дамблдоре, Минерве, Слизнорт, — и, конечно, Хагриде? — я с лёгкой иронией произнесла, ожидая реакции. Но он, словно не замечая моих слов, продолжил: — А вы когда-нибудь думали стать актрисой? — спросил он, и я замерла, словно его слова попали мне прямо в сердце. — В… в смысле? — я дрогнула, не понимая, о чём он. Он улыбнулся моей реакции, а его глаза засияли особым блеском. — Вы ведь знаете о судьбе магглы, для которой я шил это платье? — произнёс он, и я почувствовала, как внутри заиграла тревога. — После этого я долгое время не создавал новых нарядов. У меня пропала муза. Я сжала губы, чувствуя, как в груди застревает ком. — Хотите сказать, что… — начала я, и он, не дожидаясь, когда я договорю, кивнул. — Да, мисс Родшильд. Вы могли бы стать моей новой музой. Обещаю, у вас будет всё, что вы пожелаете. Он развернул меня спиной к себе, одной рукой лёгко приобнял за плечо, а другой, словно дирижёр, махнул в воздух. — Лучшие роли, песни, кадры, журналы, мода — всё, что вы хотите. Ваши слова — закон. Ваши действия — эталон. Всё — в моих лучших нарядах. Я создам для вас образ, который покорит весь мир, мисс Родшильд. Честно говоря, это предложение польстило мне. Но в душе я всё ещё оставалась верна своим принципам, своей политике. — Я не собираюсь становиться куклой для развлечений, — тихо сказала я, аккуратно выпутываясь из его хватки, — у меня свои приоритеты. Он остановил меня, словно почувствовал, что его слова не достигнут цели. — Ты говоришь о власти? — произнёс он, и его голос стал серьёзным. — То, где ты сейчас — не власть. Настоящая власть — в тени. Там, где её не видно. Там, где управляют невидимые силы. Я почувствовала, как по телу пробежал холод. — Ты закуришь — за тобой последуют. Ты спасёшь птиц — за тобой последуют. Ты — ведёшь за собой, даже не осознавая этого. Власть — там, в тени. А ты — её часть. — его глаза горели страстью, а голос становился всё более убедительным. — Мисс Родшильд, ты закроешь глаза, поверишь мне — и всё изменится. Я замерла, слушая его, и в этот момент поняла: этот вечер — не просто бал. Это битва за будущее. И я должна сделать свой выбор. — Благодарю за ваше увлечение, — прошептала я, стараясь сохранить достоинство, — но всё же, я откажусь. — Я аккуратно убрала руки назад, словно отталкивая чужую заботу, и поспешно повернулась, игнорируя последний, неуклюжий и полупросительный крик дизайнера. Мои шаги быстро вели меня к выходу, и только когда я оказалась на безлюдной улице, я почувствовала, как напряжение внутри меня немного спадает. Я остановилась, чтобы перевести дыхание, и, повернувшись, вдруг уткнулась в крепкую мужскую грудь. Это был Аластор. Я подняла на него взгляд, пытаясь выпрямиться, но под его пристальным, пронизывающим взглядом мое тело едва не съежилось. Пауза. Тишина. Внутри меня бушевала буря — я не решалась говорить, не могла сделать ни одного движения. Всё, что я могла — это молчать и дрожать. Он сделал шаг навстречу, и я, испуганно и почти автоматично, сделала шаг назад. Но тут его ладонь легла мне на спину, крепко и тепло, словно родные руки, которые я так давно не чувствовала. Он тянул меня к себе — медленно, уверенно, — и я ощутила, как его объятия окутывают меня теплом, которого я так desperately нуждалась. Это были не просто объятия — это был оазис, убежище, где я могла наконец расслабиться и позволить себе почувствовать. Мои глаза сначала метались, бегая по его лицу, тело напрягалось, словно я боялась, что всё может рухнуть в любой момент. Но через долю секунды, когда его тепло охватило меня полностью, мои эмоции прорвались наружу. Я начала плакать. — Ты бросил меня! — шептала я, всхлипывая, — я думала, что ты любишь меня, что ты поможешь, что ты затишь эту боль, — мои слова прерывались рыданиями. — А ты — оставил меня одну, точно так же, как все… Когда я нуждалась в тебе больше всего. — Я ударила его в грудь, слабая и без сил, словно пытаясь найти в этом хоть какую-то опору, хоть какую-то надежду. Но его тело оставалось неподвижным, как будто каменным. Он не шелохнулся. Не выразил ни малейшей эмоции. Его лицо — словно маска, закалённая годами тренировок, боями и переживаниями. Там не было ни капли теплоты, ни жалости, ни сочувствия. Только холодная решимость, словно он давно перестал позволять себе чувствовать. Вот почему мы не вместе. Он любит меня. Но я не вижу этой любви в его глазах — ни теплоты, ни нежности, ни заботы. В них — только решительность, спокойствие и готовность сделать то, что нужно, без лишних слов. Он знает, что нужно — он сделает. Но я — не могу. Не могу понять, что скрывается за этой маской, за этим спокойствием. В его глазах — всё то, что мне так не хватает. В них — сила и холод, которые я так боюсь потерять, и одновременно — те, что я так desperately хочу увидеть. — Почему… — шепчу я, задыхаясь, — почему ты не проявляешь этого тепла? Почему, когда я ищу в твоих глазах хоть каплю любви, я вижу только решимость и холод? Он долго смотрит на меня, словно вглядываясь в самую глубь моей души. Потом его лицо медленно меняется, и в его глазах появляется что-то похожее на внутреннюю борьбу. Но мгновенно оно исчезает, словно он снова запирает свои чувства внутри. — Я люблю тебя, — произносит он тихо, — но слова — это лишь слова. Настоящая любовь — в поступках. И я делаю всё, что в моих силах. Я зажмуриваюсь, чувствуя, как слёзы всё сильнее наворачиваются на глаза. Внутри — пустота и боль, что разрывают сердце на части. И я понимаю, что, несмотря на его слова, всё, что я ощущаю — это холод. Холод, который пронзает меня насквозь, словно острый нож. Он остаётся неподвижным, словно статуя, и я понимаю, что для него — я всего лишь часть игры, часть его мира, где чувства — лишняя роскошь. Но внутри я всё ещё надеюсь, что однажды он откроется мне полностью, что увидит меня — не как фигуру, а как живого человека, способного любить и быть.