33.Загадка.

Снова сон. Сон, в котором я тонула. Всё казалось нереальным. Неужели это происходило со мной? Я не хотела в это верить. Хотела убежать. Хотела, чтобы всего этого не было. Чтобы не было ничего. Я пыталась двигаться, но тело не слушалось. Меня удерживали чьи-то руки, утягивая всё глубже, дальше… Я проснулась в темноте. Лоб покрылся каплями пота. Сон не отпускал, и я уже знала: если так будет ещё минуту, час, день — я сойду с ума. Босые ноги коснулись ледяного пола. Из приоткрытого окна в комнату пробрался декабрьский ветер. Я взяла сигареты и вышла на балкон. Первая затяжка — горячий дым скользнул в лёгкие. Но легче не стало. Я не верила. Не могла. Не хотела. Я не чувствовала его смерть. Когда умирает кто-то близкий — это должно ощущаться. Пустота? Боль? Нет. Этого не было. Его просто... не стало. Он исчез. Слово "смерть", которое я слышала в жизни не раз, не укладывалось в голове. Он умер? Просто так? И всё? На верхушке соседнего здания вспыхнул огонёк. В темноте вырисовался силуэт. Развеянные ветром пряди. Бледные пальцы, подносящие зажигалку. Голова повернулась. Изумрудные глаза — в мои. Я застыла. Словно заворожённая, смотрела в ответ. Секунда. Другая. Сон вдруг наваливается с новой силой. Веки тяжелеют. Я моргаю, зеваю. Закидываю голову вверх, словно проваливаюсь в дрему на месте. И вдруг — руки. Чьи-то руки. Я в чьих-то объятиях. Я открываю глаза. Том Марволо Реддл. Он проводит ладонью по моей голове, и я растворяюсь. В нём. В его духах, уже ставших его естественным запахом — чистым, пронзительным, слишком приятным. — Всё хорошо. Всё будет хорошо, — шепчет он. Моё сердце проваливается в бездну, когда его губы касаются моих. Лёд и огонь. Нежность и жар. Я исчезаю. Снова. Секунда. Другая. Я задыхаюсь. Глаза смыкаются. Вдох. Выдох. Резкий вдох. Я подскакиваю. Сон. Чёртов сон. Как такое вообще могло присниться? Из всего, что меня мучает — именно это?! Тяжело вздохнув, я опускаюсь на корточки, пытаясь прийти в себя. Прогнать ненужное. Забыть. Роуэн мёртв. По моей вине. Я не помню как чёрное платье оказалось на мне. Только оно. Чёрное, строгое, с холодной тканью, которую не хотелось чувствовать. Туфли того же цвета. Всё. Ничего более. Ни серёжек, ни запаха духов, ни тёплой кожи на плечах — только ледяной воздух. Я оделась в самое необходимое и, как только портал оказался у меня в руках, — перенеслась. Первой меня встретила миссис Саламандер, в девичестве Голдштейн. Невысокая, всегда казавшаяся такой живой, весёлой, с этим лёгким огоньком в глазах — теперь она стояла, словно выцветшая фотография. Потускневшая. Исчезнувшая. Её волосы скрывал чёрный платок. Платье — явно надетое в спешке, чуть мятое, будто слишком долго хранилось где-то в глубине шкафа. Оно приняло форму скорби. Она стояла у входа, застывшая, будто статуя, глядя в одну точку. Ни малейшего движения. Ни мысли в глазах. Только пустота. Чёрная, глухая пустота. Когда я переступила порог, ощущая тяжесть всего мира, давящую на плечи, её взгляд, наконец, сместился — и остановился на мне. — Фелиция… — выдохнула она. И шагнула навстречу. Когда-то, семь лет назад, Роуэн познакомил меня с ней. Первая моя поездка в США. Помню, миссис Ковальски, его тётя, тогда испекла гору сладостей, а миссис Саламандер засыпала меня вопросами, будто мы были давно знакомы. А Ньют, которого я знала ещё по Англии, наконец исполнил своё обещание — показал тех самых зверьков, о которых рассказывал ещё в Хогвартсе на одном из вечеринок профессора Слизнорта. Какие же мы были тогда юные. Я бы всё отдала, чтобы вернуться в то время. В тот смех. В тот воздух. В то небо. Она прижалась ко мне щекой. Нет, она не плакала. Но молчание — это было хуже слёз. Оно било в уши, ломало грудную клетку. Глушило. Я обняла её, не в силах сказать ни слова. Шесть человек несли гроб. Спереди — Ньют и Тесеус Саламандеры. Следом — Сэми и Аластер, головы опущены, молчание — как нож по сердцу. Позади — Якоб Ковальски, добрый, всегда улыбающийся дядя Роуэна, и рядом с ним незнакомец: высокий, чуть грузный, в чёрном. На коже — неравномерный загар, щеки покрывала редкая щетина, взгляд его был скрыт. Мы шли следом. Медленно, почти как во сне. Впереди — миссис Голдштейн, её плечи дрожали. Гробовая тишина не смолкала ни на мгновение, не нарушалась ни шагом, ни вздохом. Только ветер шевелил края мантий. У могилы наступило то, что казалось невозможным: последний взгляд. Последняя встреча. Я подошла ближе. Пальцы сжались в кулаки. Он лежал, как статуя. Холодный, неузнаваемый. Побелевшая кожа, потемневшие волосы, синие губы. Он был мёртв. Мой Роуи. Мир рухнул. Тихо. Внутри меня. Без взрывов. Без крика. Просто — всё исчезло. Я скучаю. Я скучаю так, что дышать больно. Я стояла, вцепившись глазами в его лицо, надеясь, что оно шевельнётся. Хоть на миг. Хоть ради меня. Но он молчал. И я тоже. Я не знала, сколько простояла там — у края земли, у края могилы. Небо над головой постепенно серело, воздух становился вязким, и даже дыхание переставало быть привычным. Я не плакала. Боялась, что если позволю себе хоть одну слезу — больше не смогу остановиться. Ни сегодня, ни завтра. — Фелиция. Голос за спиной — резкий, будто хруст замёрзших веток. Знакомый до боли. Я обернулась. Аластер. Он стоял чуть поодаль. Всё тот же: чёрный плащ, туго стянутые плечи, волосы — светлые, как пшеничное поле, растрёпанные, будто после бури. Но взгляд был не тот. Не ледяной. Не сдержанный. В его глазах — злость, растерянность, что-то горькое и беспомощное. Он выглядел так, будто не спал уже несколько ночей. Может, так и было. Я кивнула. Где-то в глубине я понимала: он — главный свидетель. Возможно, именно его заклинание задело Роуэна. Но я не могла его винить. Не сейчас. — Тебе сказали, как он умер? — тихо спросил он, встав рядом, глядя на свежую насыпь земли. Я снова кивнула. Мы отошли чуть в сторону, за кустарники, в тень высокой ели. Меня трясло. Не снаружи — внутри. Изнутри наружу. — Я не знаю, что тебе рассказали, — начал он, не глядя на меня. — Что ты слышала… о той ночи. Но… — Была перепалка, — перебила я. — Вы поссорились. Он напрягся. Сжал губы, моргнул. Потом кивнул, сухо: — Да. Я утверждал, что ты предатель. Сердце кольнуло, но я не подала вида. Для него это — работа. И, как всегда, ничего личного. — Я был уверен. И, как думал тогда — оказался прав. После разговора с тобой я всё передал Роуэну. Он не поверил. Началась ссора. Но мы… мы сдались слишком быстро. Я встал на сторону Дамблдора. Мы решили тебя просто спрятать. Или обезвредить. На время. Чтобы переждать опасность. Я слушала молча, впитывая каждое слово, как яд, медленно проникающий в кровь. Вдруг он шагнул ближе. Его глаза сузились. — Но Роуэн был против. Он сказал, что не станет действовать, пока сам не убедится, что ты действительно под чужим влиянием. Пока сам не поверит, что ты в опасности. Я моргнула. Пару раз. Слишком быстро. — Он отправился к тебе, — продолжил Аластер. — А на утро его тело лежало у ворот Министерства. Обследование показало: смерть от непростительного. Дрожь пробежала по коже. Я нахмурилась. — Что ты хочешь этим сказать? Он замолчал. Сжал кулаки. — Я не знаю, что именно произошло в ту ночь. Но уверен: это случилось, когда он шёл к тебе. Смерть была зафиксирована в Министерстве. Смерть от "Авады". Но убийцу так и не нашли. Я сделала шаг назад. Хотела отвернуться, уйти, выбросить всё это из головы. Но он резко схватил меня за руку, крепко, до боли. — Хочешь ты этого или нет, Фелиция — я докопаюсь до правды. — До какой правды? — в голосе зазвенел металл. — О том, что ты предал меня? О том, что по твоей вине погиб мой лучший друг? Тот, с кем ты бился накануне смерти? Почему ты говоришь со мной так, будто это я его убила?! Он на миг отвёл взгляд. Челюсть сжалась. — Может, его и правда убили из-за тебя, — прошипел он. — Может, кому-то очень не хотелось, чтобы он был рядом. Слишком близко. Я вырвала руку. — Аластер, я не ты. Я бы никогда не стала убивать лучшего друга... даже "из соображений безопасности". Его лицо дёрнулось. Но он ничего не сказал. И мы стояли молча. Двое врагов, ставших чужими. В одном общем горе. Он стоял молча. Как будто окаменел. Только пальцы на правой руке дёрнулись — еле заметно. То ли от сдерживаемой злости, то ли от чего-то другого, более хрупкого. Я чувствовала, как внутри всё горит. Не боль — это было что-то другое. Как будто во мне ломалось что-то важное. Что-то, что я берегла. Нить. Память. Последнее доверие. — Ты ведь тоже его любил, — сказала я, почти шёпотом. Он не ответил. Только кивнул. Почти незаметно. Глаза оставались в тени — светло-голубые, словно утреннее небо. — Тогда почему ты ведёшь себя так, будто ищешь виноватых, а не того, кто его убил? — я вцепилась взглядом в его лицо. — Тебе же проще думать, что это я. Что всё началось со мной. Тебе проще ненавидеть, чем признать, что мы потеряли его… потому что никто из нас не был рядом, когда это было нужно. Он прикусил губу. Повернулся на секунду, будто хотел уйти. Но остался. И вдруг голос его стал другим. Ни жёстким, ни колючим. Просто усталым. — Потому что если я остановлюсь и признаю, что виноват тоже — я не выдержу. — Он смотрел в сторону, на заснеженные кусты. — Потому что мне нужно что-то… на что можно направить всё это. Всё, что во мне кипит. Я молчала. А потом произнесла: — Я скучаю. Каждый день. Он кивнул. Тихо. — Я тоже. Над нами повисла пауза. Не тишина — нет. Именно пауза. Как в музыке, когда ни одна нота не звучит, но вся сцена всё ещё живёт в голове. — Мы его подвели, — выдохнула я. — Оба. Аластер не стал спорить. Только сказал: — Я всё равно выясню, кто это сделал. И если это была не ты — ты будешь первой, кому я скажу правду. Я снова посмотрела на него. Был ли это тот же человек, которого я когда-то знала? Или это уже кто-то другой, носивший его голос и лицо? — А если окажется, что это кто-то из наших? — спросила я. — Из тех, кому мы верили? Он сжал челюсть. Губы побелели. — Тогда я разнесу всё к чёрту, — прошептал он. — Потому что Роуэн был одним из лучших людей, что я когда либо знал. И если его убили ради чьих-то грязных игр… я сожгу доску вместе с игроками. Мы стояли в молчании, будто между нами больше не было слов. Только пепел. Только пустота. Но в этой пустоте — странным образом — стало легче дышать.