34.Еще немного.

Я не просила об этом. Но каждое утро, всё чаще и чаще, ко мне приносили короткие записки с печатью — тёмный воск, серебристая нить, инициалы TR. «Собрание. Сегодня. Вечер. Обычное место.» Без объяснений. Без приказов. Без заданий. Я шла. В первый раз — с почти онемевшим сердцем, будто страх сковал каждое движение. Во второй — с отрешённостью, будто иду за кого-то другого, не за себя. На третий вечер холодок по позвоночнику стал привычным спутником. Собрания проходили в разных местах — древние особняки, закрытые поместья, подземные залы, наполненные шелестом мантии и сдержанной жестокостью в голосах. И каждый раз Том был там. Он не смотрел на меня слишком долго, но достаточно, чтобы я знала: он наблюдает. И когда собрание заканчивалось, а члены исчезали по одному, он не останавливал меня. Не говорил ни слова. Но я чувствовала — это испытание. И ожидание. Однажды, в разгар обсуждений предательства внешних агентов и нового тайного артефакта, рядом со мной встал кто-то знакомый. — Ты стала тише, чем я помню. Или взрослее, — негромкий голос с лёгкой хрипотцой заставил меня вздрогнуть. Я подняла глаза — и замерла. Адам Рокфеллер. Дядя. Человек, чьё присутствие всегда ощущалось, но который ни разу не говорил со мной после той ссоры. — Дядя, — выдавила я. — Мы следили за тобой, Лиция. — Он смотрел вперёд, словно боялся встретиться со мной взглядом. — Ты… не из тех, кто должен быть здесь. Я ошибался, думал, что ты никогда не станешь частью нашего мира, но... — Но я здесь, — ответила просто. Он кивнул, словно увидел в моём голосе то, чего раньше не замечал. — И я тобой горжусь. Эти слова не согрели. Холод внутри стал только сильнее, будто я стала тем, кем клялась не становиться ни за что. * Через несколько дней, в другой тёмной галерее, среди шёпотов и запаха горьких зелий, я увидела ещё одно знакомое лицо — моложе, но с такими же глазами, как у его отца. Питер. Он подошёл резко, словно решился на это после долгой борьбы. — Ты в порядке? — быстро, тихо, словно это его действительно интересовало. Эта простая фраза раздражала. После смерти Роуэна все вокруг будто изменились. Каждый, кто появлялся передо мной со дня похорон, вел себя так, будто виновата не я. Как будто я не причинила смерть своему лучшему другу. Мне становилось плохо. Я виню себя сильнее, чем кто-либо мог бы. Он умер, и все должны меня ненавидеть, унижать, порицать. Но нет — их жалость сжигала меня изнутри. — Думаю, — сжала губы. Питер посмотрел на меня с отчаянием. — Если бы я знал, что они заставят тебя... — Они не заставляют. Я иду сама. — Это не ты, Лиция. — А может, это и есть я, — выдохнула, глядя прямо в его глаза. Он хотел что-то сказать, но в зал вошёл Том — и все замолчали. * Самым тяжёлым стал разговор с некогда лучшим другом. Сэми молча сидел рядом, смотрел прямо несколько минут, и только потом заговорил: — Ты наконец начала ходить на каждое собрание без пропусков, словно профи.— Попытался пошутить, но я не засмеялась. — Просто не думаю, о том, что у меня есть выбор. — Он у тебя всегда был. — парень внезапно стал серьёзен и повернулся ко мне. — Роуэн бы не хотел, чтобы ты... Я не дала ему договорить. Раньше он уговаривал меня вступить, а теперь что? Почему все вдруг стали переубеждать? Зачем тогда пытались вовлечь меня, если теперь так легко отказались? Разве моя безопасность раньше была неважна? Мои чувства — неважны? — Я сама знаю, чего он хотел. Но это ничего не меняет. Все смотрят на меня с сожалением и виной. Все без исключения. Но собрания хоть немного отвлекают. Я повторяю это себе снова и снова, появляясь на вечерах в надежде найти хоть какое-то утешение. Сегодня за окном лил дождь, Тома пока не было, и я сидела в углу, разглядывая пейзаж сбоку. Вдруг мужская фигура с двумя бокалами вина закрыла мне обзор. — На трезвую голову в окно не взглянешь, — проговорил Долохов и без вопросов протянул мне бокал, откинувшись в кресле рядом. Он начал рассказывать жутко смешной случай про падение маленького Регулуса с балкона, с пафосом и мантией. Я смеялась. По-настоящему. Антонин просто был рядом. Не пытался отвлечь или пожалеть. И на следующем собрании — снова. И ещё. Он иногда ждал меня у выхода. Иногда шептал гадости о скучных речах Траверса. Возможно, он здесь по приказу Тома — чтобы я не сгнила окончательно. Но я об этом не думала. Не хотела думать. Так прошли две недели. Без приказов. Без боёв. Без слов Тома. Но я начала понимать: он тянет меня в свой мир не через страх. Через пустоту, которую сам же создаёт. Пока внутри меня не начнёт ждать — его взгляда, его приказа, его голоса. И этот момент всё-таки настал. Один из тех вечеров, когда зал уже опустел, воздух густел от невыговоренных приказов, а в зеркалах отражались только тени. Я стояла в тишине, когда он подошёл. Том. Его шаги были, как всегда, бесшумны, но воздух изменился, будто сам мир затаил дыхание. — Фелиция, — его голос прозвучал ровно, безжизненно, как осколок льда.— Иди со мной. Никаких вопросов. Я просто пошла. Где-то глубоко внутри я уже знала — этот путь не обратим. Мы шли сквозь скрытые проходы, через колонны, что видели больше смертей, чем дней, и всё казалось слишком церемониальным. Слишком… окончательным. Он привёл меня в комнату, похожую на склеп. Высокие своды, пепельный свет факелов, витающий в воздухе запах старой крови, ритуальных трав и угасших клятв. Он повернулся. В его взгляде снова была жестокость. Чистая, резкая, ледяная. Но теперь я видела под ней — что-то ещё. Не слабость, нет. Скорее, борьбу. С собой. — Я дал тебе достаточно времени, — произнёс он и поднял руку. Металл в его пальцах сверкнул хищно, точно клинок. Я не смогла сдержаться. Шаг назад вышел инстинктивно. — Я… может, я ещё не готова, — выдохнула. Слова застревали в горле. — Я просто… мне нужно немного времени. Его взгляд стал жёстче. Он шагнул вперёд, и багровый отблеск скользнул по зрачкам — гнев. Нетерпение. Отвращение? — Не готова? — прошипел он, склонившись ближе. — После всего? После того, как ты столько раз стояла в зале и слушала, как казнят предателей, и всё же возвращалась. После того, как ты позволила мне подвести тебя к черте — и не отступила. Ты посмела сказать: не готова? Я задрожала. Не от страха. От него. От того, как близко он стоял. От того, каким стал — и что это делало со мной. Он был жестоким, деспотичным, хищным. Всё, чего я не должна была принимать. И всё же… я не отступала. Не бросала вызов. Не сопротивлялась. И вдруг — как удар — до меня дошло. Я не изменилась. Не стала другой. Не предала себя. Я ведь не сменила сторону. Не поклялась ему в верности, я не могла этого сделать не потому что боялась, а потому что не верила. Я… я просто всё это время позволяла себе быть рядом. Слушала. Замечала. Шагала за ним не потому, что приказывали — а потому, что он звал. И это — ужаснуло меня больше всего. В какой-то момент что-то внутри дало трещину. Незаметно, без грома. Просто… дало. Я вдруг вспомнила, как раньше не понимала Беллатрису. Как отвергала саму идею — женщины, чьё сердце принадлежит чудовищу. Но сейчас я стояла так же. Перед ним. С дрожью в пальцах, с горечью в груди, и с тем же ужасом в себе, от которого уже нельзя отмахнуться. Я могла сказать "нет". Могла повернуться и уйти, просто потому что была несогласна. Могла. Но не сделала этого. Не из страха. Не из слабости. И, чёрт побери, не из преданности. А почему? Я не хотела отвечать себе на этот вопрос. Просто… не хотела. Возможно, это была привязанность. Возможно, я слишком долго смотрела в его глаза. Возможно… он стал для меня якорем в хаосе. А может, это была иллюзия. Слабость. Ошибка. Я сжала губы. Нет. Это — просто влечение к силе. Временное. Пройдёт. Обязательно пройдёт. Но где-то глубоко внутри уже прозвучал шёпот, тихий и болезненно правдивый: Ты уже перестала быть равнодушной. Я не смотрела ему в глаза. Не могла. Но говорила: — Я понимаю. Ты не обязан ждать. Но, пожалуйста… не сейчас. Дай ещё немного времени. Я хочу… чтобы это был мой выбор. Не слабость. Не страх. Не приказ. Выбор. — это было не условие, это была мольба, ведь я знала, понимала что если он не согласиться, я не смогу ничего сделать. Он долго молчал. Слишком долго. Молча прожигал меня взглядом, словно решая, оставить в живых, или все таки истязать ее. Металл всё ещё был в его руке, а расстояние между нами — меньше вдоха. Его взгляд сверлил меня насквозь, и мне показалось — вот сейчас. Сейчас всё закончится. Но он… отступил. Он медленно опустил руку. Метка исчезла в складках мантии, и вместе с ней — угроза. Хотя напряжение оставалось в каждом движении. — Ты уверена, что хочешь выбирать? — холодно спросил он. — Выбор — привилегия. И он редко даётся дважды. — Тогда мне хватит одного раза, — ответила я тихо, дрогнув, теперь я сомневалась в своих же словах. Он посмотрел на меня так, будто пытался прочитать, сколько лжи под моими словами. Сколько страха. И сколько правды. Что-то дрогнуло в его лице. Почти неуловимо. — Хорошо, — сказал он наконец, отступив на шаг. — Не сегодня. И ушёл. Слишком быстро, он не стал допрашивать меня или изучать взглядом. Он не стал наслаждаться моей слабостью как делал это обычно. Не сказал больше ни слова. Оставив меня в той комнате, среди пепла, запаха металла и сердца, которое стучало слишком быстро. Я стояла одна. Но не разбитая. Потому что он мог. Он хотел. Но не сделал. И, чёрт побери… часть меня уже ждала, когда он всё-таки сделает.