37.Значит, Война.

Проснулась я незадолго до рассвета. Тело всё ещё ломило после круциатуса, глаза щипали, но моё внимание привлекло не это — равномерное, размеренное дыхание рядом. Мне потребовалось несколько минут, чтобы осознать, что произошло, и понять, почему мы оказались в одной постели; и, как только я всё вспомнила, меня тут же обдало холодным потом. Вместо того чтобы бороться за правду, мстить, сопротивляться… как я могла? Быстро вытерев единственную слезинку, покатившуюся по щеке, я встала с кровати, схватила палочку и надела вчерашнюю одежду. Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько грязной и испорченной, словно предала всех, словно предала свои идеалы — словно предала себя. Я молча вышла, закрыв за собой дверь. Пообещала себе больше не возвращаться. Если я останусь — поддамся, стану его оружием, и тогда будет только хуже. Всё, что я могу сделать в борьбе с ним, — это уйти, не дав ему окончательно завладеть мной. Это я и сделаю. *** Во мне закипала злоба, когда она вскинула палочку. Она хотела превратить меня в сквиба, в самое ничтожное из существ. Так сильно она меня ненавидела, а может, ненависть была не ко мне, а к ней самой? Я хотел наказать её самым болезненным заклятием, хотел, чтобы она сломалась и подчинилась. Но вместо того чтобы подчиниться боли и утонуть в ней, её глаза, полные агонии, посмотрели на меня словно на бога — с такой нежностью и преданностью, что я засомневался, не выпила ли она амортенцию. В её взгляде одновременно смешались любовь и ненависть, переплетённые с нереальной болью. И тогда я понял: мне не нужно её ломать, не нужно мучить. Она уже предана мне, уже сдалась. Мне осталось лишь сделать последний толчок — и тогда она будет полностью в моей власти. И я прекратил поток магии. — К чёрту. Мои губы коснулись её. Она была юной, даже слишком; по её движениям и лёгкой дрожи было видно, что я у неё первый мужчина — это лишь усиливало мою власть над ней. Она замешкалась лишь раз, но сопротивляться не стала. В конце концов она отдалась полностью. Теперь можно было объявлять о пожирателях. Солнечный свет падал в глаза ярче, чем обычно. Не до конца разомкнув веки, я задернул шторы и повернул голову в другую сторону — и вдруг в моей груди загорелся огонёк. Её не было рядом. Она сбежала на следующее утро — как только я сомкнул глаза, уверенный, что каждый её шаг — моё решение, и без моего ведома она ничего не сможет сделать. Никто её не видел: ни одной детали, ни единого следа магии — словно она испарилась. Прошла неделя, и до сих пор ни один пожиратель так и не выяснил, где та предательница крови. Эти жалкие подонки, позорящие чистоту крови, с дрожью приползали ко мне снова и снова с одними и теми же словами: её нигде нет. И единственное желание, одолевшее меня, — убить их, пытать. Каждый раз они падали на колени в мольбе прекратить, и я снова возвращался в то мгновение, когда был уверен, что она подчинена мне. Когда я думал, что она пала и превратилась в моё оружие. Кровь в жилах закипала от одной мысли о том, что она сумела обыграть меня, сумела предать. Я был готов наградить её меткой. Я собирался объявить о пожирателях на следующий же день, но она нарушила все мои планы. — Мне плевать, Абраксас, вы обязаны найти её и привести сюда. — Мой лорд, мы сделали всё, что в наших силах... Боюсь, это невозможно, — они снова едва стояли, трясясь, словно обмороженные придурки. — Невозможно что?-но прежде чем Абраксас успел ответить, за моей спиной вспыхнул другой пожиратель. — Милорд, можно с вами поговорить? — Антонин коснулся моего плеча, и моё внимание мгновенно переключилось на него. Стоило мне повернуться, как он сделал шаг назад, сцепил руки в замок и тихо сказал: — В Министерстве планируется захват; власть ускользает. Альбус нас заподозрил. В другой день я бы пришёл в ярость и направил все свои силы на устранение любого соперника. Но не сегодня: половина должна была искать Родшильд. — Он выдвинул кандидатуру? Антонин кивнул и передал мне записку. На ней были два слова — имя и фамилия волшебницы: Фелиция Родшильд. Значит — война.