4. Самозванец

Это было слишком для Драко. Комната была слишком шикарной, слишком чистой, слишком приятной. Это было подавляюще, удушающе, как будто сам воздух сжимал его, отказываясь поселиться в его лёгких. Он провёл три года в камере из камня, окружённый только тяжестью собственных мыслей и всепоглощающей тишиной. И теперь от него ожидали жизни в пространстве, которое казалось нетронутым, не испорченным временем. Это не казалось реальным. Драко не заслуживал этого. Тео был слишком суров, предлагая ему вещи, которые он не имел права брать. Доброта друга была неуместной, незаслуженной, жестоким напоминанием обо всём, что он потерял. Он должен был пробраться обратно в свой дом, в гулкие залы Малфой-мэнора, где пыль и призраки его прошлого не смотрели бы на него, и он не должен был бы смотреть на них. Так было бы легче. Если он будет гнить в одиночестве, по крайней мере, никто не будет этому свидетелем. Никому не будет до этого дела. Не помогло и то, что Грейнджер была здесь. Наблюдала за ним. Драко видел её краем глаза ранее — она стояла в коридоре, её выражение лица было нечитаемым. Тео ничего не сказал. Она тоже. Но он чувствовал её осуждение, её оценку того, что от него осталось. Малфой мог только представить, что она видела — оболочку человека, которого она когда-то знала, кого-то настолько далёкого от того высокомерного мальчишки, которым он был в Хогвартсе. Как она вообще здесь оказалась? Когда они с Тео успели подружиться? Она переехала к нему? Если так, то это решило вопрос — ему определённо нужно было уехать. Драко, должно быть, простоял на том же месте больше часа, просто уставившись на комнату, не в силах заставить себя пошевелиться. Тяжёлая кровать с балдахином выглядела слишком экстравагантной, тёмно-изумрудные и золотые гобелены слишком роскошными, слишком мягкими. Книжные полки были полны, их корешки не были потрёпаны, они были аккуратно выстроены, словно ждали, когда кто-то более достойный их прочтёт. Окна, выходящие на раскинувшиеся внизу сады, заливали пространство тёплым дневным светом, заставляя пылинки танцевать в воздухе. Его взгляд метнулся к окну, и он заметил то, чего раньше не замечал — огромный фонтан-чайник в саду, из которого бесконечно лилась радужная вода в бассейн в форме блюдца внизу. Абсурдность этого заставила его моргнуть несколько раз. Когда это поместье стало таким… странным? Тео всегда был таким нелепым или что-то пошло не так за те годы, что Драко не было? Вид этого — такого причудливого, такого неправильного — только усилил стеснение Малфоя. Это было слишком. Наконец, когда тишина стала невыносимой, Драко заставил себя сделать пару шагов вперёд, волоча ноги по толстому ковру, и направился в ванную. Она была столь же экстравагантной — гладкие мраморные поверхности, огромная ванна на ножках, тропический душ, подвешенный к потолку. Его пальцы рассеянно скользнули по латунным креплениям, прежде чем схватиться за край раковины. Костяшки пальцев побелели от силы его хватки. Он уставился на зеркало перед собой, но не посмотрел. Не мог. Вместо этого Драко опустил голову вниз, глубоко дыша, вдыхая чистый аромат лаванды и ромашки, который держался на полотенцах. Это было неправильно. Слишком чисто, слишком мягко, слишком далеко от сырой, затхлой гнили Азкабана. Его тело воняло потом и грязью, тюремной камерой, которую ни разу не проветривали, тем пренебрежением, которое глубоко проникло под кожу и отказывалось смываться. Он чувствовал себя самозванцем, стоящим в таком месте, окруженным теплом, богатством, комфортом. Ничего из этого не должно было принадлежать ему. Ничего из этого не должно было ждать его. Он не принадлежал этому месту. Не заслуживал быть здесь. Стены давили. Ему нужно было уйти — выбраться, прежде чем иллюзия разрушится, прежде чем Тео и все остальные в этом доме осознают свою ошибку. Прежде чем они увидят, кем он стал, и поймут, как и он, что он не тот, кого стоит спасать. Пятнадцать минут Драко стоял там, не двигаясь. А затем, медленно и неохотно вздохнув, он наконец поднял голову. Отражение, которое встретило его, не было его собственным. Или, по крайней мере, не той версией себя, которую он помнил. Скулы Малфоя резко выдавались вперёд, щёки впалые, кожа была такой бледной, что казалась почти прозрачной. Его волосы, когда-то тщательно ухоженные, висели неровными, спутанными прядями вокруг его лица, больше похожими на безжизненную солому, чем на платину. Его губы были потрескавшимися, глаза впали, окружённые тёмными кругами, из-за которых радужки глаз выглядели тусклыми и безжизненными. Его руки, сжимавшие фарфоровую чашу, выглядели чужими — слишком выдающиеся костяшки пальцев, слишком тонкие запястья. Он согнул пальцы, словно пытаясь доказать себе, что они всё ещё работают, что они всё ещё его. От этого движения его желудок сжался от чего-то опасно близкого к тошноте. Драко так долго растворялся в стенах своей тюремной камеры, что видеть себя таким — видеть себя вообще — казалось нарушением всех правил. Малфой знал, логически, что должен выглядеть по-другому. Что три года в Азкабане оставят свой след. Но знать это и видеть это — были две совершенно разные вещи. Первая слеза упала, прежде чем он даже понял, что происходит. Драко моргнул, наблюдая, как она проложила путь по его щеке, прорезая слой грязи, словно рана, резко контрастирующая с грязью, которая налипла к коже. За ней последовала ещё одна, скользнув мимо острого края его челюсти, исчезнув в рваном воротнике его мантии. Затем ещё одна, на этот раз быстрее, пока плотина полностью не прорвалась, и вес всего не рухнул на плечи. Его дыхание сбилось, грудь болезненно сжалась, но Драко не двигался, не вытирал слёзы. В чём смысл? Они просто продолжали течь, свободно проливаясь, горячие и ноющие, впитываясь в грубую ткань, накинутую на его слишком худое тело. Это было не просто горе. Это было не просто истощение. Это было всё — изоляция, стыд, потерянное время, грызущая ненависть к себе, которая терзала его годами. Это было сокрушительное чувство вины, которое пришло от осознания того, что он выжил, когда многие другие не выжили, когда он не заслуживал этого. Драко не плакал годами. Ни когда зачитывали приговор. Ни когда за ним закрылась дверь камеры. Даже когда ему снилась мать, её голос проскальзывал в его подсознании, словно шёпот, который он так и не смог удержать рядом. Его плечи тряслись, руки сжимали раковину, словно это было единственное, что удерживало его в настоящем моменте. Драко провёл годы в тишине, в том одиночестве, которое опустошало человека, и теперь, когда не осталось ничего, на что можно было бы опереться, все это выплеснулось наружу таким образом, что он не мог это контролировать. И впервые за три года Драко Малфой не попытался этому помешать.

***

Прошло около трёх часов, прежде чем Драко, наконец, нашёл в себе силы снять рваную одежду. Ткань, жёсткая от грязи и многолетней носки, неприятно отслаивалась от его кожи, прилипая к рукам и ногам в местах, где высох пот. Малфой позволил им упасть на пол, собираясь лужицей, как забытое воспоминание, прежде чем шагнуть к душу и повернуть ручку до упора. На него обрушилась обжигающая вода, и долгое мгновение он просто стоял там, неподвижный. Сначала жар был невыносимым, обжигая его сырую, немытую кожу, но он не отказался от него. Драко нравилось ощущение горячей воды, он позволял ей выжечь грязь, прошлое, остатки Азкабана, которые всё ещё липли к нему второй кожей. Он не был уверен, как долго он стоял под струями воды — несколько минут, может быть, дольше — прежде чем наконец потянулся за куском мыла. Его руки дрожали, когда Драко тёр мыло о свое тело, намыливая густую пену, его пальцы вдавливались в кожу сильнее, чем нужно, как будто оттирание грязи могло каким-то образом стереть и всё остальное. Он молча наблюдал, как вода, кружащаяся у его ног, темнела, покрываясь полосами от многолетнего пренебрежения, грязь скатывалась с него реками мутно-коричневого цвета. Драко тёр до тех пор, пока его кожа не стала саднить, пока ощущение этого не стало жечь сильнее, чем жар воды. Малфой потерял счёт времени. Он не был уверен, прошли ли минуты или часы, когда он наконец запрокинул голову назад и позволил воде каскадом хлынуть на его лицо, смывая последние остатки мыла, но этого было недостаточно. Его волосы всё ещё были спутанными, густыми под тяжестью лет без душа, поэтому он потянулся за шампунем, вылив щедрое количество на ладонь и втирая его в кожу головы. Одного раза было недостаточно. Он сделал это снова. И снова. Первое полоскание оставило полосы грязи, кружащиеся в воде, второе — меньше, а к третьему вода, наконец, стала прозрачной. К тому времени, как он закончил, его мышцы ныли, истощение оседало в его костях, как груз, который он не мог сбросить. Но Драко всё ещё не двигался. Он прижался лбом к прохладной плитке, позволяя воде стекать по спине обжигающими струями, его дыхание было медленным и неровным. Ощущение чистоты было чуждым, почти неправильным, как костюм, который больше не подходил. Он резко выдохнул и посмотрел на себя — на бледную полоску кожи, испорченную остатками Азкабана, на кости, которые выступали слишком резко, на выцветший шрам, где его Тёмная Метка когда-то горела. А затем ниже, на бесполезную штуку между ног. Драко не трогал себя три года. Не испытывал желания. В Азкабане не было ничего даже отдалённо сексуального, ничего, что могло бы даже вызвать мысль об удовольствии. Даже когда Драко пытался — когда его разум вызывал картинки, да что угодно, в отчаянной попытке почувствовать себя человеком — его тело отказывалось от него. Будто эта часть его умерла вместе со всем остальным. С горькой усмешкой он выключил воду, шагнув в густой пар. Он схватил полотенце, обернул его вокруг талии, прежде чем, наконец, осмелился снова взглянуть в зеркало. Его волосы вернулись к своему обычному платиновому оттенку, влажные и безжизненные, висели вокруг его лица. Его глаза, впалые и обрамленные усталостью, выглядели слишком старыми для его возраста. А еще была борода — клочковатая, неухоженная, суровое напоминание о том, как давно он не заботился о своей внешности. Драко потянулся, провёл по подбородку, прежде чем вздохнуть. Ему нужно было побриться. Но он не доверял себе с бритвой, и он определённо пока не доверял своей магии. Не с чем-то настолько близко к его горлу. Поэтому он оставил это на потом. Вместо этого Драко пересёк комнату и подошёл к шкафу, помедлив лишь мгновение, прежде чем открыть его. От увиденного внутри у него перехватило дыхание. Полностью укомплектованный шкаф. Всё, что ему могло понадобиться. Тео обо всём подумал. Драко выдохнул, потянувшись за парой черных спортивных штанов и зелёным джемпером, игнорируя аккуратно отглаженные костюмы и рубашки на пуговицах, висевшие рядом с ними. Он не мог представить, как наденет костюм прямо сейчас, не мог вынести ощущения плотной ткани на своем слишком худом теле. Он надел одежду, ткань которой была тёплой и мягкой на ощупь, но одно слово отозвалось в его сознании, словно клеймо на рёбрах. Самозванец.

***

Смех. Визг. Драко резко проснулся, сердце колотилось в груди, дыхание было прерывистым, неровным. Он лежал на полу. Снова. Кровать была слишком мягкой, слишком чужой, слишком большой — словно погружался во что-то, что не было для него предназначено. Вес одеяла невыносимо давил на его кожу, удушая своей роскошью. Его спина пульсировала от неумолимых деревянных половиц, мышцы были напряжены из-за неудобного положения, в котором он спал, но парень проигнорировал это, медленно подталкивая себя встать на ноги, морщась. На короткий момент дезориентация взяла верх, его тело отреагировало прежде, чем мысли успели догнать его. Пальцы дернулись, словно ожидая холода влажного камня под ними, грубой текстуры пола Азкабана вместо полированного, ухоженного дерева Нотт-мэнора. Драко потребовалось мгновение, чтобы стряхнуть это чувство, напомнить себе, что он больше не в этой камере — что стены вокруг него не смыкаются, что за дверью нет дементоров, ждущих его. Но призрак этого чувства всё равно цеплялся за него, как нежелательное напоминание о том, что даже свобода ощущалась как своего рода клетка. Он потёр рукой лицо, стирая усталость, а затем повернулся к окну. Его взгляд тут же упал на нелепый фонтан-чайник снаружи, где бесконечный радужный каскад плескался в огромный бассейн-блюдце внизу. Это должно было быть очаровательно, но для Малфоя это было просто ещё одной нелепостью в доме, который больше не имел смысла. За фонтаном, около бассейна, группа людей растянулась в тёплом свете плавающих фонарей, их смех слабо разносился в ночи. Их было семеро. Тео, Блейз, Пэнси, Грейнджер, девчонка Уизли, Джордж и… Лонгботтом? Драко моргнул. Это был резкий поворот сюжета. Он наблюдал, как Пэнси разлеглась на траве рядом с Лонгботтомом, её движения были намеренно медленными. Даже отсюда, сверху, Драко мог чувствовать отчаянное притяжение, тяжесть от желания прикоснуться к недоступному. Он лениво размышлял, каково это — хотеть кого-то так открыто, так безрассудно, без гордости, без внутренних барьеров. Его внимание снова переключилось на Грейнджер, чья голова покоилась на плече Тео. Они были вместе? Тео удобно умолчал об этом? Не то чтобы Драко это волновало. Для него это не имело значения. Однако, что действительно имело значение, так это упоминание Тео о еженедельном собрании — «Вторники травм» или как-то так. Драко не планировал посещать его. Последнее, чего он хотел, это сидеть в кругу, быть объектом пристального внимания или, что ещё хуже, что от него будут ожидать, когда он заговорит. Драко провёл три года в молчании, и не собирался нарушать его сейчас. Выпустив медленный вздох, он отвернулся от окна и снова лёг на пол. Может быть, если ему повезет, он уснёт навсегда.