8. Рулетка с зельями

Драко проснулся от громкого и настойчивого стука в дверь, этот резкий звук вырвал его из беспокойного сна. Его сердце колотилось о рёбра, дыхание стало прерывистым и рваным, когда его дезориентированный разум убедил его, всего на мгновение, что он снова в Азкабане. Что охранники совершают обход, что он всё ещё заперт в этой холодной, безжизненной камере, где время тянется бесконечно, а тишина сдавливает голову тугим обручем. Эхо шагов, лязг зачарованных кандалов, тихий шёпот заключенных, сошедших с ума, — эти звуки теперь жили внутри него. Стук в дверь только послужил триггером. Но нет. Драко больше не был в Азкабане. Он был в Нотт-мэноре. Осознание этого не принесло особого утешения. Это место было слишком шумным, слишком наполненным движения, слишком живым. Никаких сырых каменных стен, никаких железных прутьев, никакой бесконечной пустоты. Вместо этого был фонтан-чайник, который лил радужную воду, бассейн, полный ленивых, загорающих неудачников, и людей. Слишком много людей. Слишком много смеха. Слишком много жизни. Это было удушающе. Каждый день Малфой видел Грейнджер с её непреодолимой, изматывающей потребностью что-то делать — всегда что-то исследовать, всегда что-то говорить, всегда слишком громко существовать в доме, который он не хотел делить с кем-либо, особенно с ней. Она была как шторм, который никогда не утихал, всегда шуршала книгами, всегда что-то чинила, как будто мир можно было бы собрать заново, приложив достаточно усилий. А потом был Тео, который пытался — практически умолял — вытащить его — Малфоя — задницу из дома, ведя себя так, будто свежий воздух и общение могли бы стереть три года одиночества, как будто выход на улицу внезапно сделал бы Драко тем, кем он был раньше. Даже Пэнси однажды зашла в его комнату, плюхнулась на кровать, как будто она владела этим местом. Её духи были резкими и знакомыми, её голос был лениво-тягучим, когда она драматично вздыхала о том, как ужасно он выглядел. — Выходи наружу, дорогой, — сказала она, потягиваясь, как кошка. — Погрейся на солнышке, подыши воздухом, перестань сидеть и размышлять о жизни в темноте, как проклятый принц в готическом романе. Драко был слишком пьян, чтобы спорить с ней, но даже сквозь туман, обволакивающий разум, он понимал, что она делает. Пэнси всегда знала, как им управлять, знала, как быть настойчивой, не давя слишком сильно. Она, по крайней мере, никогда не притворялась, что с ним всё в порядке. Но никто из них — Грейнджер, Тео, Пэнси — не мог изменить тот факт, что каждый раз, когда Драко закрывал глаза, он возвращался туда. Каждый раз, когда он слышал смех, тот казался чужим, словно язык, который он больше не понимал. Какой бы шум ни наполнял особняк, его разум оставался застрявшим в тишине, в которой Малфой жил три года. Хуже всего была не их настойчивость, а их нормальность. Они все были одержимы, да. Драко видел это по тому, как глаза Джорджа слишком долго задерживались на его собственном отражении, по тому, как Тео иногда замолкал, по тому, как Грейнджер никогда не переставала двигаться, словно слишком долгое пребывание на месте могло вернуть всё то, от чего она пыталась убежать. Но это был не он. Они не выросли в семье Малфоев, где привязанность была привилегией, а не правом по рождению. Их не заставляли смотреть, как их отец преклоняет колено перед безумцем, не стояли, застыв от ужаса, когда их профессора заживо съедала змея за их обеденным столом. Они не провели тридцать шесть месяцев в камере, где единственными разговорами было редкое бормотание обезумевших соседей по камерам или отрывистые, равнодушные команды надзирателя. Они не знали, каково это — выйти из Азкабана и понять, что им некуда идти. Ни дома, ни места в мире, ни настоящей цели, кроме существования, потому что альтернатива была неприемлема для Визенгамота. Бах, бах, бах. Драко стиснул зубы. — Эй, Малфой! Вторник травм, подними свою задницу с кровати! — голос Тео, приглушенный через толстую дверь, был полон веселья, как будто он искренне наслаждался тем, что изводил друга. Драко медленно выдохнул, проведя рукой по лицу. Он не собирался подыгрывать какой бы то ни было нелепой традиции. Последнее, чего он хотел, это сидеть с кучей людей, которые всё ещё были опорой друг друга, притворяясь, что он принадлежит к их числу. — Отвали, Нотт, — хрипло крикнул Малфой, сам прекрасно слыша, каким же хриплым был его голос от слишком большого количества сигарет и огневиски. — У тебя ровно десять секунд, прежде чем я бомбардой открою эту дверь. Десять. Девять… Драко нахмурился. Невероятно. — Шесть. Пять. Четыре… Закатив глаза, парень спустил ноги с кровати, потирая запястья, где оковы когда-то слишком глубоко и слишком часто впивались. Он потянулся за полупустой бутылкой огневиски на тумбочке, сделал большой глоток и рывком распахнул дверь как раз в тот момент, когда Тео дошёл до двух. Нотт лениво ухмыльнулся, прислонившись к дверному косяку, совершенно не обращая внимания на убийственный взгляд Драко. — Знал, что ты не заставишь меня довести счёт до конца. Драко не удостоил это ответом. Вместо этого он прошёл мимо него, всё ещё держа бутылку в руке, направляясь к отдалённому звуку голосов и смеха. Шум уже действовал ему на нервы, слишком знакомое ощущение того, что за ним наблюдают, ползло по его позвоночнику. Последнее, чего ему хотелось, — это провести вечер с кучкой полупьяных гриффиндорцев и чрезмерно восторженных бывших слизеринцев, притворяясь, что он не призрак. Но если он собирался это сделать, то наверняка будет делать это пьяным. Драко спускался по нелепой радужной дорожке: серьёзно, кто спроектировал это отвратительно оптимистичное место? Каждый шаг ощущался как нападение на его чувства — ослепительно яркие булыжники под ногами, меняющие оттенки, когда он шёл, парящие фонари, которые то появлялись, то исчезали, как какие-то неземные светлячки, разбросанная по всему саду разная мебель. Всё выглядело так, словно дюжина разных людей обставляли каждый свой уголок, не заботясь о целостной картине. Это был взрыв цвета, причудливости, жизни — всего того, что отсутствовало в его мире годами. У Драко по коже побежали мурашки. Фонтан-чайник журчал слева, изливая бесконечный поток мерцающей радужной воды в бассейн-блюдце. Где-то около грибного сада время от времени мерцали крошечные крылатые фигурки, проносившиеся по воздуху, давая ему знать, что местные пикси всё ещё были где-то поблизости. Над ним гирлянды огней пересекали небо, игриво мерцая в сумерках, словно разбросанные звёзды, пойманные в паутину. Он ненавидел это. Всё это. Как Тео превратил это в свой дом? И что ещё важнее, какого хрена Драко теперь вынужден это терпеть? В конце спиральной дорожки стояла большая беседка, её деревянные балки были перевиты плющом и задрапированы зачарованными лозами, которые мягко светились в тусклом вечернем свете. Воздух слабо пах диким жасмином и влажной землёй, аромат разносился тёплым бризом, шелестевшим по саду. Разноцветные подушки были хаотично разбросаны по полу, некоторые из них были плюшевыми и вышитыми, другие — изношенными и потёртыми от многолетнего использования, приглашая в свои объятия любого, кто осмелился бы в них погрузиться. В центре газона на низком деревянном столе стоял поднос с различными зельями, каждое из которых находилось в изящных стеклянных флаконах разных форм и размеров. Жидкости внутри мерцали, отражая свет фонарей, висевших над ними. Их цвета менялись, как будто они были живыми. Некоторые зелья зловеще светились, кружась в медленном, гипнотическом мерцании, в то время как другие сверкали, как измельчённые драгоценные камни. Флаконы тихо звякнули друг о друга, когда Тео поднял поднос, лёгкая дрожь в движениях парня намекала на хаос, который должен был вскоре развернуться. Драко решил не сидеть на подушках, как все остальные, а вместо этого спуститься на деревянные ступеньки беседки, повернувшись спиной к ребятам. Ему нужна была дистанция. Ему нужна была тишина. Сегодняшнее собрание было меньше, чем на прошлой неделе. Только Тео, Грейнджер, Пэнси, Невилл, Джинни и Джордж. Блейз, Луна и Дин либо опоздали, либо решили пропустить. Хорошо. На другом конце пространства Грейнджер и девчонка Уизли сидели, прижавшись друг к другу, и шептались, как школьницы, их головы были наклонены близко, словно они сговаривались о чём-то очень важном. Джинни задрала ноги кверху, её смех был пронзительным и несдержанным, этот звук царапал нервы Драко, словно кто-то водил ногтями по стеклу. Девушки выглядели совершенно непринуждёнными, как будто мир не рухнул вокруг них, как будто они никогда не чувствовали тяжести настоящих последствий. Это было невыносимо. Их радость казалась непристойной, оскорблением последствий падения, которые Драко носил внутри себя. Он стиснул челюсти, сжимая пальцами стеклянный флакон в руке. Малфой не понимал, как они это делают — как они смеются так свободно, словно их ничто не преследовало. Будто ничего из этого никогда не случалось. Будто войны никогда не было. Тео внезапно встал, театрально прочищая горло. — Ладно, мои любимые дегенераты, сегодня особенный вечер. Сегодня мы играем в мою любимую игру. Она может быть жестокой, может быть болезненной, но её цель ясна: все невысказанные слова должны быть высказанными. Драко закатил глаза. Тео поднял поднос с зельями и ухмыльнулся. — Рандомные зелья. Выбирайте свой яд, дамы и господа. Остальные колебались, осторожно выбирая свои флаконы. Когда Тео добрался до Драко, он лишь приподнял бровь. Драко вздохнул, схватил случайное зелье и выпил его. — Ура! — ухмыльнулся Тео.

***

Тео с ухмылкой взболтал зелье в стакане, затем, не колеблясь, осушил его одним глотком. На мгновение его выражение лица оставалось нейтральным, а затем черты лица потемнели, уголки рта опустились вниз. — Мерлиновы яйца, это была ошибка, — пробормотал он, потирая виски, когда зелье резко возымело свой эфект. Он резко выдохнул, затем выпрямился, заставив себя сосредоточиться. — Ладно, дегенераты, давайте сразу к делу — к самым большим сожалениям. Пэнси простонала. — О, фантастика. Не могу дождаться, когда мы увязнем в горечи и грусти. — В этом-то и суть, дорогая, — сказал Тео, но в этот раз не подмигнул подруге. Никакой игривости. Вместо этого он выглядел так, словно съел банку горчицы, его губы сжались в тонкую линию. — Потому что, будем честны, вся эта жизнь и так удручает, не так ли? Мы просто притворяемся, что это не так. Притворяемся, что всё хорошо, потому что если бы мы перестали притворяться, то поняли бы, что давно уже разбиты и держимся лишь на честном слове, — Нотт отвёл взгляд, но спустя мгновение встрепенулся. — Самые большие сожаления? С чего начнём? — Думаю, я жалею, что не видела, как много отдала за нас моя мама, когда мы были детьми. Я не понимала этого, пока не переехала, — пробормотала Джинни первой. Джордж усмехнулся. — Это глупо, Джинерва. Это не сожаление, это просто чувство вины. — Эй! — Джинни бросила в него подушкой. — Я что-то не слышу, чтобы ты чем-то поделился! — Ладно, — пожал плечами Джордж. — О чём больше всего жалею? О том, что не пошёл тогда вперёд вместо Фреда. — Это не твоя вина, Джордж, — тихо сказал Невилл. — Да, но это ничего не меняет, правда? — пробормотал Уизли, делая глоток из своей кружки. Пэнси, явно стремясь снять напряжение, откинула волосы назад. — Ну, я жалею, что не трахнула Виктора Крама, когда у меня был шанс. Этот мужчина в абсурдно хорошей форме. — Он ещё и гребаный идиот, — Драко закатил глаза. — А ты разве нет? Может, ты и красивый, но всё равно идиот. Драко открыл рот, чтобы возразить, но понял, что не может солгать. — Ты права, да. Но, по крайней мере, я это знаю. Невилл откинулся на подушки. Он медленно выдохнул, перекатывая стакан между пальцами, прежде чем заговорить. — Я жалею, что не выступил против своей бабушки раньше. Она всегда подталкивала меня к чему-то большему, к тому, чтобы соответствовать наследию моих родителей, и я позволял этому определять меня так долго. Я позволял этому чувствовать, что я ничего не стою, что я делаю недостаточно, что я не был тем, кем меня хотели бы видеть родители — что я никогда не смогу им стать, — он невесело усмехнулся, покачав головой. — Я столько лет потратил, пытаясь доказать свою самодостаточность этому чувству, ожиданиям, которые даже не были моими. Я сожалею, что позволил страху диктовать мне так много в моей жизни. Может быть, если бы я понял это раньше, я бы не потратил так много времени, чувствуя себя разочарованным. Джордж лукаво усмехнулся. — Чёрт возьми, Лонгботтом, это была самая благородная речь, которую я когда-либо слышал. Ты мог бы просто сказать, что жалеешь о своей стрижке на четвёртом курсе, и избавить нас от эмоционального монолога. Драко бросил на него сухой взгляд. — Говорит человек, чье самое большое сожаление в том, что он не умер. Джордж нарочито драматично схватился за грудь. — О, так теперь ты разговариваешь с нами? Тебе потребовалось достаточно много времени. Играть в задумчивого, грустного мальчика уже немного надоело? — он усмехнулся с фальшивой уверенностью. — Не волнуйся, Невилл, мы все знаем, что ты выделился как никто другой в Битве за Хогвартс. С тех пор ты медленно деградируешь. Пэнси хихикнула, опрокидывая остатки напитка, прежде чем обратить внимание на Невилла со знойной ухмылкой на губах. — Я не согласна, знаешь, Лонгботтом, уверенность тебе к лицу. Невилл, вместо того чтобы покраснеть или запнуться, как он мог бы сделать много лет назад, наклонился ближе к девушке. — Осторожнее, Паркинсон, — протянул он, и на его лице медленно расплылась самоуверенная ухмылка. — Если будешь продолжать смотреть на меня так, у меня могут появиться интересные идеи на твой счёт. Драко застонал про себя. Мерлин, меня тошнит. — Я также сожалею… что не позволила себе почувствовать всё это раньше, — призналась Уизли приглушённо. — Я провела так много времени в попытках быть сильной, бесстрашной, доказать, что я могу идти в ногу со своими братьями, с Гарри, с войной… что я никогда не позволяла себе сломаться. Я заталкивала всё глубоко внутрь себя, запирала всё это, потому что думала, что это и есть сила. Но теперь — теперь я понимаю, что это просто сделало меня жёстче. Холоднее. Я сожалею об этом. Я сожалею, что не позволяла себе горевать, когда мне это было нужно, — девушка выдохнула, и невесёлый смешок сорвался с её губ. — И, возможно, я жалею, как сильно я позволила другим людям определять меня их ожиданиями. Я даже не знаю, кто я без всего этого. Драко презрительно усмехнулся, слова вырвались прежде, чем он успел их остановить: — О, пожалуйста, Уизлетта… избавь нас от жалости к себе. Ты могла бы понять это много лет назад, если бы не была так занята, гоняясь за главным призом в виде Избранного. Грейнджер, которая до сих пор молчала, резко и презрительно рассмеялась. — Ты из тех, кто умеет подбодрить, Малфой. Джинни хотя бы пытается понять, кто она, а не утопает в ненависти к себе и притворяется, что остальные этого не замечают, — челюсть Драко напряглась, но ведьма ещё не закончила. — Это, честно говоря, жалко. Ты сидишь здесь, насмехаешься над всеми, ведёшь себя так, будто ты каким-то образом выше всего этого, но ты просто трус. Ты набрасываешься на людей, потому что это проще, чем на самом деле разбираться со своими собственными проблемами. По крайней мере, у Джинни хватает смелости честно говорить о своих проблемах, а не тонуть в огневиски и жалости к себе. Губы Драко скривились в усмешке. — А что насчёт тебя, Грейнджер? Ты думаешь, что ты такая чертовски благородная? Ты думаешь, что игра в терапевта для этой жалкой маленькой группы неудачников делает тебя лучше меня? Ты бегаешь и решаешь проблемы всех остальных, чтобы тебе не пришлось иметь дело со своими собственными, потому что, если бы ты остановилась хотя бы на секунду, тебе пришлось бы признать, что ты такая же сломленная, как и все мы. Как только слова вырвались наружу, его желудок скрутило. Драко не хотел этого говорить, не хотел озвучивать мысль, которая была погребена под слоями обиды и горечи. Но зелью было всё равно, чего он хотел. Тео медленно и протяжно вздохнул, потирая виски, словно у него начиналась мигрень. — Чёрт возьми, мы можем провести хотя бы одну ночь без того, чтобы вы двое не собачились? Это изматывает. Я начинаю жалеть, что вообще впустил Малфоя в этот дом, хотя, честно говоря, он уже выглядит так, будто жалеет об этом ещё больше. Нотт покачал головой, его лицо потемнело, пока зелье продолжало действовать, подпитывая его и без того растущее чувство пессимизма. — Не то чтобы это имело значение. На самом деле, ничего не имеет значения. Мы сидим здесь, мы разговариваем, мы пьём, мы истекаем кровью из наших травм, как будто это какой-то катарсис, но на самом деле ничего не меняется, не так ли? Мы все застряли, просто кружимся, как говно в унитазе, — он невесело рассмеялся, катая стакан между пальцами. — Самое большое сожаление? Легко. Не убил отца, пока у него не появился шанс погубить меня первым. Невилл наклонился вперёд. — Ты же знаешь, что это чушь, да? — твёрдо сказал парень. — Ты вытащил себя из ада, который построил твой отец, и ты всё ещё здесь, создаёшь жизнь, которая совсем не похожа на его собственную. Это не застревание — это освобождение. Тео фыркнул, покачав головой. — Говорит как настоящий оптимист. Невилл ухмыльнулся, уверенность в себе сделала его смелее обычного. — Нет, я говорю как человек, который знает, каково это — жить в соответствии с чьими-то ожиданиями и в конце концов сказать: «К черту это». Тео медленно и осознанно кивнул, но печаль в его глазах не исчезла. Драко едва сдержал вздох. Вся эта ночь была нелепой. Группа истерзанных войной идиотов, пьющих зелья и выплескивающих свои эмоции, как будто это магическим образом исправит годы нанесённого им вреда. Как будто пьяные разговоры по душам могли вылечить травму, запечатлённую так глубоко, что она практически была вырезана в их костях. Он понятия не имел, как это могло кому-то помочь. Джордж ухмыльнулся, допивая алкоголь из кружки, прежде чем смерить Драко раздражающе самодовольным взглядом. — Ладно, Малфой, твоя очередь. Или ты так и будешь дуться, как побитый книзл? — он наклонил голову, изображая жалость. — Подожди, не говори мне. Ты слишком труслив, чтобы ответить? Драко выдохнул, крепче сжав стакан, когда зелье выдавило из его губ правду. — Хорошо. Ты хочешь услышать это? Я сожалею обо всём. Я сожалею, что не был достаточно смел, чтобы встать на правильную сторону войны. Я сожалею о каждом выборе, который привёл меня к тому, что я получил метку, которую никогда не хотел. Я сожалею о каждом случае, когда молчал, когда должен был высказаться. Я сожалею, что был слишком труслив, чтобы сделать что-либо, кроме как смотреть, как мир пылает вокруг меня, — его голос понизился, глаза сузились, когда он уставился в свой напиток, не желая встречаться ни с кем взглядом. — И я жалею, что пришёл сюда. Я жалею, что думал, что могу притворяться частью этой маленькой группы, когда мы все знаем, что я не принадлежу к ней. Что я не заслуживаю быть здесь. Наступила напряжённая тишина. Краем глаза он заметил, как Грейнджер закатила глаза, бормоча что-то себе под нос о жалости к себе и драматической ерунде. Этого было достаточно, чтобы заставить его стиснуть зубы, но ему больше нечего было сказать. Грейнджер с трудом сглотнула: — Я сожалею, что стёрла память своим родителям. Я сожалею, что думала, будто имею право решать за них. Я говорила себе, что это ради их же безопасности, что это необходимо, но правда в том, что я не хотела сталкиваться с возможностью их потерять. Я думала, что, стерев себя из их жизней, я смогу уберечь их, не дать войне их коснуться, — её голос дрогнул: — А потом я попыталась вернуть их. Я потратила год, пытаясь отменить то, что сделала, пробуя каждое заклинание, каждое контрпроклятие, каждую частичку магии, которую могла найти. И теперь они в больнице Святого Мунго, сбитые с толку, сломленные и неспособные вспомнить, кто они на самом деле — кто я. Я сделала это с ними. Со своими собственными родителями. Я должна была быть умной, той, у кого всегда был план, но я разрушила их. И что хуже всего? Я даже не знаю, правильно ли я поступила. Может, они бы умерли, если бы остались. Может, и нет. Но теперь они всё ещё потеряны, и я не могу это исправить. Я не могу их исправить. — О, ещё поплачь, Грейнджер. Тебе всегда нужно быть героем, не так ли? Даже твои сожаления о том, как ты пыталась спасти положение и потерпела неудачу. Может быть, в этом и есть настоящая проблема — не в том, что ты стёрла им память, а в том, что ты не можешь вынести тот факт, что на этот раз тебе не суждено сыграть роль спасителя. — Знаешь что, Малфой? Ты думаешь, что ты лучше всех нас, вечно насмехаешься, вечно судишь по себе. Но это не так. Тебе всегда есть что сказать, какое-нибудь острое замечание, какой-нибудь способ оттолкнуть людей — но я видела тебя в тот день, когда ты сюда попал. Я видела, в каком ты был состоянии. Я знаю правду, мы все её знаем. Ты не ненавидишь нас. Ты ненавидишь себя. И это жалко. Ребята замолчали, напряжение было настолько осязаемым, что можно было задохнуться. Драко стиснул челюсти, огневиски в его организме не помогало притупить гнев, закручивающийся внутри него. Он ненавидел её. Он ненавидел то, как она смотрела на него, этим острым, пронзающим взглядом, который всегда, казалось, прорезал его защиту. Ненавидел то, как она говорила, так самодовольно и непоколебимо, как будто у неё было право судить его. Ненавидел то, что она была здесь, заражая его пространство, чувствуя себя как дома в единственном месте, которое у него осталось. Драко ненавидел, что Грейнджер вообще существовала, что она всегда была бок о бок с ним — затмив его в школе, пережив войну невредимой, вплетаясь в жизнь его лучшего друга, словно она принадлежала ему больше, чем он когда-либо. Малфой ненавидел, что Тео впустил её, что она поселилась в его мире, словно имела на это право. И чёрт, он ненавидел, что она называла его жалким. Что она не ошибалась. Что она видела его насквозь, вплоть до жалкой сути того, кем он был сейчас. Но больше всего этого — он ненавидел, что рядом с ней он чувствовал себя уязвимым. Ненавидел, что Грейнджер раздела его догола, даже не попытавшись. Что каким-то образом в её присутствии он всегда чувствовал себя менее… Как что-то уязвимое, слабое, балансирующее на грани развала. А что самое худшее? Гермиона это знала. Пэнси откинулась на подушки, роскошно потягиваясь, и озорная ухмылка расползлась по её лицу. — Ну, — протянула она, метнув взгляд в сторону Невилла, — я жалею, что ещё не полностью покорила Лонгботтома. Трагично, на самом деле. Вся эта смелость, вся эта… выносливость — напрасны. Джинни подавилась напитком, а затем разразилась неконтролируемым смехом, согнувшись пополам и схватившись за живот. — Сиськи Мерлина, Пэнси! Не думаю, что я была к этому готова. Невилл, к всеобщему удивлению, не запнулся и не покраснел. Вместо этого, с его подпитанной зельем уверенностью, он выгнул бровь и ухмыльнулся. — Ну, Паркинсон, может, тебе просто нужно перестать откладывать дела на потом. Драко громко застонал, сжав переносицу. — Клянусь Салазаром, если эта ночь станет ещё хуже, я вернусь в Азкабан.