Глава 5

      — Подожди, п-пожалуйста…       За спиной раздался запыхавшийся голос и торопливые шаги. Теодор, стиснув челюсти, лишь ускорил шаг, не желая останавливаться.       — А ну стой, Нотт! — крикнула Гермиона, остановившись. Бежать за ним она не собиралась. Ей показалось, что она обидела его, и, оставив вещи подругам, она пошла следом, чтобы выяснить, что случилось. А он… он убегал от неё.       Слизеринец замер, словно пораженный заклятием, и медленно повернулся. Их разделяли четыре метра. Он смотрел на девушку, щеки которой горели румянцем, а грудь вздымалась в лихорадочном ритме. Молчание повисло между ними, пока она изучала его лицо, застывшее в маске изумления. Голова его была слегка склонена набок, в глазах плескалась усталость, перемешанная с тревогой.              И тут она заметила, как под его глазом начала судорожно дергаться мышца — плохой признак, который он сам однажды объяснил: подобное случалось лишь в моменты сильнейшего эмоционального потрясения. Гермиона пыталась разгадать причину его внезапного бегства из библиотеки. Что могло заставить его сорваться, не проронив ни слова?       — Что случилось? — Гермиона нервно шагнула к нему, но он лишь молча наблюдал за её приближением.       — Ничего, — выдохнул Тео, следя, как тает между ними расстояние.       — Ты хочешь сказать, что из-за этого ничего у тебя под глазом сейчас пульсирует так, словно там поселился бешеный барабанщик? — с тревогой спросила она.       Тео коснулся ладонью области под глазом и, тяжело вздохнув, отвернулся, избегая её изучающего взгляда.       — Я повторю всего один раз и, если не получу ответа, вернусь к друзьям в библиотеку, — размеренно, словно объясняя что-то несмышлёному ребёнку, произнесла девушка. — Что произошло, Тео?       — Как по-слизерински, Гермиона, — фыркнул он, бросив на неё тяжёлый взгляд. Но она стояла молча, надеясь, что Нотт расскажет и она поймёт, как ей действовать. Он словно медлил, просто буравил её глазами.       Гермиона ответила тем же, пытаясь уловить хоть что-то в его взгляде. Но лицо его оставалось маской — непроницаемой и холодной. Ей вдруг показалось, что она обрушила на него сегодня лавину ненужных откровений, и, глядя ему в глаза, выпалила первое, что пришло в голову:       — У тебя зелёные глаза, но сейчас в них проступают искры светло-коричневого.       — Это мне досталось от мамы, — нарушил тишину Тео, не отводя взгляда от её карих глаз.       — А мои точь-в-точь как у папы, — тихо сказала девушка, чувствуя, как тает лёд.       — У меня волосы по текстуре как у отца, — неожиданно для себя сказал Тео.       — А у меня как у мамы, — машинально откликнулась Гермиона.              Она никак не ожидала, что он усмехнётся, откровенно любуясь её непокорными, вьющимися локонами, а затем скажет:              — Я думаю, у тебя прекрасные волосы.              — Думаю, Джинни с тобой не согласилась бы.              — Почему? — с лёгким недоумением спросил Тео.              Гермиона рассмеялась, вспомнив забавный эпизод. Её улыбка была настолько заразительной, что уголки губ Теодора дрогнули и медленно поползли вверх.              — Джинни всегда жалуется на то, что мои волосы повсюду. Однажды она сказала, что боится их: ей приснилось, будто они её задушили. А когда она проснулась в моей кровати и увидела их воочию, то испугалась по‑настоящему и чуть не задохнулась, представляешь?              Теодор кашлянул, едва сдерживая смешок. В голове промелькнула неожиданная мысль: если бы он делил постель с Гермионой, ему было бы абсолютно всё равно, даже если бы её волосы оказались в каждом его органе. Он бы не просто не возражал — он бы этого хотел.       «Неужели это признание?» — пронеслось у него в голове.              — Давай зайдём в кабинет, и там ты спокойно расскажешь, что произошло, хорошо? — Гермиона вернулась к основной теме, ради которой она здесь находилась. Тео вымученно выдохнул и кивнул, следуя за девушкой. Она открыла первую попавшуюся дверь, затем еще две, пока не нашла нужный, пустой и запылённый кабинет, которым явно не пользовались очень давно.              Обернувшись, она взглядом пригласила его войти и, взмахнув палочкой, произнесла:       — Тергео.              В воздухе закружились призрачные вихри, впитывая затхлую пыль. Дышать стало чуть легче, но заклинание лишь едва коснулось толстого слоя времени, осевшее на стенах и предметах.       Гермиона уселась на край парты и вопросительно приподняла бровь — тихий, но недвусмысленный призыв начать рассказ.              — Не смотри так на меня, — пробормотал Нотт, с глухим стуком опустив сумку на соседнюю запорошенную пылью парту. В голосе его сквозила усталая обреченность, когда он прислонился бедрами к щербатому краю стола. — Я просто не знаю, что тебе сказать. Ночь выдалась бессонной.       Гермиона лишь покачала головой, её взгляд, прямой и немигающий, говорил красноречивее любых слов: она не верила ни единому его слову.       — Ты как-то сказал мне, когда мне было невыносимо, — размеренно произнесла она, на миг прикрыв глаза, словно отыскивая нужные слова в глубине памяти. — Что я не должна сражаться в одиночку. — Она вновь открыла глаза и испытующе взглянула на него. — Теперь я возвращаю тебе эту фразу.       Тео горько усмехнулся, его взгляд скользнул по Гермионе, задержался на стопке книг, покоившихся у ее стола, и он хрипло выдохнул:       — Ты не представляешь, о чем просишь.       — Неужели?       Ее взгляд был настолько пронзительным, что Теодору одновременно захотелось съежиться в точку и навсегда утонуть в этой бездонной глубине. Он привык к этому обжигающему беспокойству, к этому всепонимающему теплу лишь в глазах друзей, но теперь и она смотрела на него так.              В её карих омутах бушевало море чувств, и каждое отзывалось в нём болезненным эхом, терзая душу. Как было поверить, что он заслуживает хоть искру этого неземного света, хоть каплю этого всепрощающего сочувствия из её бездонного сердца?       Воспоминания о библиотеке обрушились, словно девятый вал, грозя погрести под пучиной нахлынувших чувств. Он задыхался в тисках противоречий: неукротимое желание прикоснуться к ней жгло огнем, а инстинкт самосохранения отчаянно молил бежать, лишь бы не видеть больше, ведь всё это – чудовищная ошибка. Он сам – зияющая пропасть, сплошное неисправимое неправильно.       Бежать, скрыться, раствориться в тени – вот чего жаждала измученная душа. Но даже в лабиринтах сознания Гермиона преследовала его, неустанно возникая в мыслях – воплощение безграничного понимания, всепоглощающей доброты и бесстрашного милосердия. И вот он снова рядом с ней, лицом к лицу, в звенящей тишине кабинета.              Отрицать очевидное значило бы предать себя лжи: она, словно тень, завладела его разумом, поселилась там прочно и безраздельно. И столь же неоспорима была та испепеляющая, грызущая ревность, что терзала его при одном упоминании этого проклятого Крама. Какое же колдовство она над ним совершила, пробуждая столь мучительные, всепоглощающие чувства, что жгли его изнутри, не давая покоя ни днем, ни ночью?              Он понял, что Гермиона особенная, с того самого мига, как впервые увидел её – хрупкий силуэт, утопающий в копне непокорных волос, затерянный в пёстром хороводе первокурсников, трепетно ожидающих своей судьбы. Он помнил, как она с детской, почти вызывающей отвагой выступила вперёд, заслышав своё имя, как взобралась на шаткий табурет и, вздёрнув маленький носик, окинула взглядом зал. Он помнил то мимолетное касание её взгляда на себе, оставившее неизгладимый след.              Тогда он был уверен: Гриффиндор станет ее судьбой, и их пути разойдутся, словно две реки, которым не суждено слиться воедино. А потом… потом завеса тайны спала, и он узнал о ее маггловском происхождении. Отцовские наставления, словно ледяные щупальца, сковали его волю, превратив в безмолвного наблюдателя. Год за годом он видел, как она, словно яркая звезда, разгорается все сильнее, доказывая свою силу и ум, превращаясь в ту, кем ей суждено было стать. А кто он? Лишь тень, сын Пожирателя смерти. Пусть на его руке и нет Черной метки, но клеймо прошлого жгло его изнутри, и все вокруг чувствовали этот смрад.       Он ловил на себе колючие взгляды, стоило ему переступить порог или произнести хоть слово. Если бы не эта проклятая трусость, он подружился бы с ней ещё тогда, на первом курсе. И плевать на перешептывания друзей — в конце концов, они бы приняли её. Но не его отец…              А вдруг отец, движимый своей извращенной логикой, убил бы её, чтобы преподать ему жестокий урок? Нет, нет, он не позволит этим гнусным мыслям отравлять его душу. Отец не сможет ей навредить. Ни ей, ни ему. Ведь его тирания закончилась. Ведь он мертв…              — Эй, — прошептала Гермиона, коснувшись его плеча. Тео вздрогнул, вырванный из когтей мрачных дум внезапным прикосновением. Цветочное облако её аромата окутало его, когда она приблизилась незаметно. Машинально накрыв её ладонь своей, он ощутил, как в душе разгорается мучительный конфликт: исступленное желание прижать её к себе, удержать навсегда, боролось с панической потребностью бежать прочь из этого заброшенного кабинета, подальше от неё.       Её брови дрогнули, взгляд, полный невысказанной тревоги, скользнул под его правый глаз. И вот уже тепло её ладони коснулось щеки, большой палец нежно погладил подрагивающую мышцу. Он закрыл глаза, напрягся до предела, отчаянно задерживая дыхание, боясь вдохнуть ещё больше её аромата.       Но тело, непокорный союзник, жило собственной, неумолимой жизнью, влекомое к ней, словно подсолнух к жаркому солнцу. Слова застыли в горле, погребенные под лавиной чувств, лишивших его голоса. Обезоруженный до дрожи в коленях, он покорно склонил голову и прижался щекой к ее хрупкой ладошке, будто ища спасения в ее тепле. Что же эта девушка с ним вытворяла? Как могла она пробуждать в нем одновременно неистовую жажду жизни и томящее предчувствие близкой гибели?       — Я тону, Гермиона, — прозвучал голос Тео, рассекая тишину. Глаза его оставались сомкнуты, словно он боялся увидеть отражение собственных слов в её взгляде. — Чувства… словно тёмные ледяные воды. Тянут меня всё глубже — в бездонную пучину черноты. — Он вздохнул так безнадёжно, что сердце Гермионы болезненно сжалось. — И я не вижу ни проблеска спасения. Ни единого выхода.       Пауза повисла между ними — тяжёлая, как мокрый бархат.       — Необязательно видеть, — прошептала Гермиона после недолгого молчания. Кончики её пальцев вновь невесомо коснулись его щеки — будто пытаясь вызволить из плена мрака.       Теодор распахнул глаза. В них плескалось смятение, мучительная потерянность — словно зелёная дымка холмов, объятых шотландским туманом.       — В кромешной тьме выход можно только нащупать, — добавила она с непоколебимой убеждённостью, в которой читалась не просто поддержка, но и тихая надежда. Он сглотнул. Голос дрогнул:       — Я… Я убил собственного отца.       Эти слова он вытолкнул из себя, как последнюю молитву. В глубине души он жаждал, чтобы она отшатнулась — словно от прикосновения к раскалённому углю. Чтобы отдёрнула руки, рванулась прочь, растворилась в воздухе, оставив его наедине с пожирающим изнутри ощущением вины.       Он хотел, чтобы она исчезла. Навсегда. Чтобы больше никогда не произнесла его имени, не бросила даже мимолетного взгляда.       Резкий вдох Гермионы ударил ему в уши, словно пощёчина.       Её рука, до этого ласково скользившая по его лицу, медленно, почти нехотя опустилась на плечо. Сглотнув комок, застрявший в горле, она вгляделась в его глаза — и тихо, почти беззвучно спросила:       — Ты можешь мне рассказать… Как это произошло?       В её прикосновении не было ни осуждения, ни страха. Только нежность. Только надежда.       Вопреки всем ожиданиям, наперекор самым темным предчувствиям, она осталась. Не отшатнулась, не убежала, осталась. Снова поразила, ошеломила своей преданностью, своей готовностью внимать его исповеди, принять тьму, клубящуюся в его душе. Разделить с ним этот кошмар, как неподъемное бремя, которое невозможно нести в одиночку. Что это, если не доверие, выкованное в горниле сомнений?              Вот она, стояла перед ним, и во взгляде её – не осуждение, не отторжение, лишь немой укор и мольба. Мольба освободить душу от терзаний, излить ей ту невыносимую боль, что разъедала его изнутри, ту тьму, в которой задыхалось его сердце. Неужели в Гермионе таился спасительный свет, тот мерцающий луч, который можно нащупать лишь в кромешной ночи отчаяния?              — Как ты знаешь, я остался в замке в тот день, — Тео хотел закрыть глаза, боясь увидеть в её взгляде то, что причинит нестерпимую боль. Но не смог отвести взгляд от её тепло‑карих глаз — цвета самого восхитительного шоколада на свете.       Предчувствуя терзающую боль в груди, он сглотнул и произнёс самое страшное:       — Я должен был найти Драко среди этого кромешного ада. Вырвать его из лап этих ублюдков любой ценой. Ведь он — моя семья. Единственная настоящая. Понимаешь?       Гермиона кивнула. Её взгляд не отрывался от его лица, внимательно изучая каждую тень, каждый мускул, дрогнувший от воспоминаний.       — Я искал его долго, — выдохнул он. Этот вздох прозвучал как эхо пережитого кошмара. — Кажется, бесконечно долго. По пути… помогал другим защищаться от Пожирателей.       Он взглянул на неё, пытаясь уловить хоть тень эмоции. Но она лишь склонила голову набок — безмолвно прося продолжать.       — Я не гнушался тёмных заклинаний, Гермиона. Здесь обычное обезоруживающее — нелепость. Как и магические путы. — Он почувствовал, как её пальцы, лежащие на его плече, судорожно сжались. — Их тут же освободили бы. Пожирателей было больше, чем сопротивления. Оставлять их в живых — бесполезная трата времени и сил.       Он замолчал.       Гермиона закрыла глаза. Она проживала этот момент снова — так же остро и мучительно, как и он.       — Мне не было их жаль, — продолжил Теодор тихо, почти шёпотом. — Я видел, что они творили. Какие заклинания использовали… на детях. — Он устало провёл ладонью по лицу.— Я не самый сильный маг. Приходилось выкладываться по полной, чтобы одолеть более опытных волшебников. Но то, что я со Слизерина, играло мне на руку. Я притворялся, будто на их стороне. И как только они поворачивались спиной… — голос его дрогнул, — без колебаний отправлял их туда, где им самое место.       Тео больше не видел Гермиону, его взгляд скользил сквозь неё, тонул в дымке прошлого, в том роковом дне.       — Я оказался на третьем этаже, — каждое слово давалось ему с трудом, мышцы напряглись до предела.       Гермиона, словно боясь спугнуть воспоминание, нежно провела ладонью по его груди — лёгкое, почти невесомое прикосновение, будто она касалась не тела, а призрака прошлого.       — Завернув за угол, я увидел… отца.       Он замолчал. В глазах — застывший ужас.       — Он издевался над Салли Смит… Тогда я ещё не понял, что она уже мертва. Я лишь хотел, чтобы он убрался с моего пути.       Гермиона зажала рот ладонями. Всхлип, рванувшийся наружу, она проглотила, как осколок стекла.       Она знала Салли.       Жизнерадостная пуффендуйка из Отряда Дамблдора. Та, что приносила фрукты на тренировки, угощала всех. Та, что специально для Гермионы выбирала персики — знала, как она их любит.       — Лицо выдало меня, когда я увидел, что он сотворил с Салли… — Тео сглотнул, голос дрогнул. — Отец заметил это. Его начало трясти от злости. Сказал, что я — позорное клеймо на чести рода.       Он закусил губу, веки плотно сомкнулись, будто он снова видел ту сцену.       — А потом… он направил на меня свою палочку. И в глазах его я увидел бездонную пропасть ненависти. Такую, что меркли даже самые жестокие тренировки.       — Я понял: это мой единственный шанс. Одолеть его. Не убить… нет. Подчинить.       На чуть пухлых губах проступила горькая усмешка.       — В той дуэли я использовал опасные, но не смертельные проклятия. Но отец… — он выплюнул это слово, как отравленный дротик, сквозь стиснутые зубы, — обрушил на меня смертоносное проклятие первым.       Голос его стал тише, но твёрже:       — В тот миг я понял: если умру сейчас, Салли никто не поможет. И я ответил тем же.       Гермиона замерла, почти не дыша.       В безмолвной поддержке она взяла его руку в свои ладони — тёплые, твёрдые, живые. Сжала крепко, будто пытаясь передать ему своё дыхание, свою силу.       — Когда я принёс Салли в Большой зал… — он запнулся, глаза покраснели, дыхание участилось, — только там понял, что ей уже ничем не помочь. Это было… невыносимо.       Взгляд его, наконец, встретился с её взглядом.       — Дальше я помню смутно. Метался по коридорам, пока не нашёл убежище в каком‑то кабинете. Там меня и обнаружила профессор МакГонагалл.       — Ох, Тео… — прошептала Гермиона.       Слёзы текли по её щекам, оставляя влажные дорожки. Она закусила губу, подавляя всхлип, но слова не шли. Не было слов, способных унять эту боль.       Он посмотрел на неё — и в его голосе, холодном, как арктический ветер, прозвучало:       — Я не жалею, что убил его, Гермиона.       Глаза его пронзили её насквозь, замораживая душу.       — Я жалею лишь о том, что не нашёл в себе сил сделать это раньше.       Он сжал ее ладонь в ответ, словно ища опору в этом прикосновении.       — Если бы я только знал… — прошептал Нотт, с горечью качая головой.       — Ты не виноват в том, что сделал твой отец, — тихо, но твёрдо произнесла Гермиона.       Она положила ладони на его грудь и медленно повела вверх, пока пальцы не коснулись шеи. Обхватив его лицо, она повернула его к себе и заглянула в глаза — прямо, без страха, без осуждения.       Теодор опустил взгляд. В этом движении было что‑то детское — стыд, вина, неспособность вынести чужой взгляд, полный понимания.       — Далеко не каждый способен противостоять собственному отцу, — сказала она. В голосе звучала непоколебимая уверенность — та самая, что вела её сквозь битвы и сомнения. — Ты смог.       — Но я сделал это слишком поздно, Гермиона, — выдохнул он.       Отодвинув её руки, он отвернулся. Оперся ладонями о стол, сжал пальцы так, что побелели костяшки. Дыхание стало тяжёлым, рваным, будто после долгого бега сквозь тьму.       — Ты не понимаешь…       — Но ты сделал это, — перебила она, шагнув ближе.       Её голос звучал громко, но не резко — как свет, пробивающийся сквозь тучи. Она смотрела на его дрожащую спину, на напряжённые плечи, на сгорбленные под грузом вины лопатки.       — И это меняет многое.       — Это ничего не меняет! — рявкнул Теодор.       Нервный рывок головы, вспышка гнева — но за ней скрывалась боль, такая острая, что слова сами рвались наружу. Он ударил ладонью по столу. Тёмный отпечаток остался среди пыли — как метка его бессилия.       — Я навсегда останусь сыном Пожирателя смерти, Гермиона. Я знаю, что обо мне думают. После школы меня не ждёт ничего, кроме ещё большего презрения и ненависти.       Гермиона шагнула вперёд. Не прикоснулась — просто встала рядом. Достаточно близко, чтобы он чувствовал её присутствие, достаточно далеко, чтобы оставить ему пространство для дыхания.       — Не суди себя, основываясь на том, что могут о тебе подумать другие, Тео, — проговорила она, изучая измученные черты его лица. — Слышишь? — Гермиона осторожно отвела вьющиеся тёмные пряди, упавшие ему на глаза. — Ты пережил много травмирующего опыта. Его невозможно забыть — даже самая могущественная окклюменция бессильна перед такими ранами.       Теодор резко перехватил её руку, но, заметив вопросительный изгиб её бровей, смягчил хватку. Бережно заключил её ладонь в свою, словно боясь, что она отстранится.       — Это твоя жизнь, и лишь тебе решать, как её прожить, — повторила Гермиона, ласково поглаживая тыльную сторону его руки большим пальцем. Под кожей отчётливо пульсировали вены. — Только ты властен над чувствами, которые наполняют твою душу.       — Всё не так просто, — выдохнул Нотт сквозь стиснутые зубы, взгляд его метался между её глазами и их сплетёнными руками.       — Принципы и жизненные убеждения меняются, и эти изменения болезненны. — Гермиона взглянула ему прямо в глаза. За всё приходится платить, Тео. Ты уже начал свою плату.       Она сделала паузу, подбирая слова, а потом продолжила:       — Жизнь — словно развилка дорог. Одна манит лёгкостью, другая — верностью своим идеалам. Тебя обманом направили по лёгкому пути, выдавая его за истинный. Теперь расплата за прозрение может преследовать тебя всю жизнь. Но это твоя жизнь. И только ты решаешь, какой дорогой идти дальше.       — Почему… — тихо прошептал Тео, вглядываясь в каждое движение ее лица, пытаясь прочесть правду между строк. — Почему ты говоришь это мне?       — Потому что ты заслуживаешь, чтобы тебе сказали это, — ответила она, её голос звучал так же тихо и проникновенно.       «Он заслуживает?»       Эхо этого слова отозвалось в его сознании, раскатываясь, как камни по дну бездонной шахты.       «Заслуживает…»       — Я не одинока в этом мнении, Тео, — уверенно произнесла Гермиона. Тео невольно залюбовался тем, как она закусывает губу, собираясь с мыслями. — Вам с самого рождения вкладывают в фундамент души кирпичи неоправданной ненависти. Забывают, что раствор для этих кирпичей замешан на глупости и первобытном страхе.       Она выпрямилась, голос стал твёрже:       — Неудивительно, что магическое сообщество предпочитает хорониться в своей скорлупе. Животный страх перед новым парализовал их волю к развитию. Они предпочли разжигать костры ненависти, искореняя магглорождённых. Бояться перемен — не глупо. Глупо отрицать их неизбежность. Ведь они наступают — как бы их ни откладывали.       В этот момент класс внезапно озарился мягким серебристым светом. В воздухе материализовалась грациозная фигура — Патронус Джинни в форме лошади. Её голос эхом прокатился по помещению:       — Гермиона Джин Грейнджер, немедленно ответь, где ты и всё ли с тобой в порядке! Только попробуй проигнорировать — я тебе устрою!       Гермиона вымученно улыбнулась. Достав палочку из‑за пояса юбки, она глубоко вздохнула и призвала своего Патронуса — выдру.       — Со мной всё в порядке, скоро буду в гостиной, — прозвучал её спокойный ответ.       Теодор вздрогнул — волна облегчения хлынула на него, смывая тяжесть последних минут. Слова Гермионы одновременно ранили и дарили надежду, но чары её Патронуса делились с ним умиротворением. Он облегчённо вздохнул, ощущая, как отпускает сковывающее напряжение.       Серебристый зверёк посмотрел на него белёсыми глазками — и, казалось, улыбнулся.       Теодор, немного оправившись от пережитого в пыльном кабинете, произнёс:       — И всё же меня не покидает удивление: почему твой Патронус — выдра?       — Не нравится? — Гермиона в шутку вскинула палочку, нацелившись ему в грудь.       Он поспешно вскинул руки в примирительном жесте, усмехнувшись одними уголками губ:       — Напротив.       — Патронус в обличье выдры говорит о жизнерадостности, неугомонности, даже дерзкости, — мягко сказала Гермиона, вспоминая прочитанное о Патронусах. — Обладатели такого защитника артистичны, щедры на доброту, независимы в суждениях и бьют ключом энергии. Ведь выдры — существа вольные, обожают оживлённые беседы и жаркие споры.       Теодор хмыкнул, понимая, насколько точно это описание подходит Гермионе. С тяжёлым вздохом он направил очищающие чары на свою сумку — предательская чернильница пала жертвой тесноты его необъятной клади. Поднявшись, он встретил пристальный взгляд карих глаз и вопросительно вскинул бровь.       Гермиона всё ещё переваривала его слова. Внутри неё бушевала тихая буря. Она пробежала взглядом по классу и, наткнувшись на учебники, произнесла, стараясь, чтобы голос звучал ровно:       — Ты прочитал книгу, которую я тебе дала?       — Прочитал.       — И почему же она до сих пор не вернулась ко мне?       — Потому что я всё ещё бьюсь над достойным тебя испытанием, — ответил Тео, усмехнувшись одними уголками губ и перебрасывая сумку через плечо.       — Ты так уверен…       — Абсолютно, — отрезал он, не дав ей договорить.       Гермиона удивлённо вскинула бровь, не ожидая такой уверенности. Она окинула его изучающим взглядом — задержалась на слегка запылённых брюках, затем, закусив губу, посмотрела ему прямо в глаза.       — Пошли. А то, чувствую, пыль осела не только в моих лёгких. Кажется, она уже пустила корни.       Тео улыбнулся — холодной, отстранённой улыбкой. И вдруг осознал: он не хочет уходить.       Не хочет, потому что здесь, вместе с этой пылью, он чувствует её лёгкий, едва уловимый аромат — что‑то между полевыми цветами и старыми книгами. А выйдя за дверь, он потеряет и это.       От этой мысли на душе у него вдруг стало тоскливо.

***

      — С месяцем я определилась, но вот дату никак не выберу, — задумчиво проронила Дафна, накручивая на палец прядь светло-русых волос.       — У нас ещё есть время в запасе, cuore mio, — прошептал Блейз, коснувшись виска девушки мимолетным поцелуем.       — Это только кажется, — с грустью выдохнула слизеринка.       Парень обнял её за плечи и бросил умоляющий взгляд на друзей. Драко лишь криво усмехнулся, покачав головой: не жди помощи. Теодор не мог сдержать смеха, наблюдая, как их «шоколадный» друг изнемогает от свадебной лихорадки.       А всё из‑за Дафны, которая меняла решения по несколько раз в день. Одни только оттенки скатертей пересмотрели трижды за прошедшую неделю! Бедный Блейз каждый раз уверял, что новый вариант — самый подходящий. Но она, бросив: «Вы ничего не понимаете!» — убегала в комнату в сопровождении Пэнси, готовой поддержать подругу. Блейз оставался в полном смятении. И сейчас в его глазах плескалась растерянность.       Тео решил успокоить обоих проверенным способом. Он накрыл ладонью руку Дафны, чьи пальцы выбивали нервную дробь, и спокойно произнёс:              — Перестань так нервничать, иначе дату точно не выберешь. Дай себе передышку, Даф.              — Какую передышку, Тео? Ты не понимаешь…       — А он прав, — протянула Пэнси, задумчиво помешивая чай. Заметив, как вопросительно взлетела бровь подруги, она пояснила: — Ты вымотана этими предсвадебными хлопотами, этой бесконечной каруселью «то или это». Оставь всё как есть, дай себе передышку хотя бы до конца октября. А там, глядишь, со свежими мыслями…              — Полностью поддерживаю, — торопливо вставил Блейз. — Мне тяжело видеть, как ты из-за этого переживаешь.       — Но это же серьезно!       — Никто и не говорит, что это несерьезно, — закатил глаза Теодор. — Просто ты слишком зациклилась и из-за этого топчешься на месте.       — Я посмотрю на тебя, когда ты будешь планировать свою свадьбу, дружок, — ехидно ухмыльнулась Дафна, отпивая горячий кофе из кубка.       — А я не буду ничего планировать, — спокойно ответил он.       — Типа передашь все в руки своей половинке? — ухмыляясь, спросил Драко.       — Типа я не планирую жениться, — чуть нахмурившись, отрезал Нотт.       — Ну не выдумывай, Теодорчик, — проворковала Дафна, лукаво поблескивая глазами.       — Я, вообще-то, серьезно… — начал Нотт, но она его перебила.       — Конечно‑конечно, — пропела Дафна. Уловив его поднятую бровь, поспешила добавить: — А если бы вдруг решил сдаться, какой ты видишь свою свадьбу?       — Да никакой! Не собираюсь я жениться, слышишь? – отрезал Тео, скрестив руки на груди.       — Ну, раз так, тогда помоги мне выбрать, какие столовые приборы лучше всего отразят великолепие скатертей цвета слоновой кости? Я вот думаю, что лучше подойдёт…       — Всё‑всё! — Тео с усталостью потёр шею. — Если я расскажу, ты хоть дашь мне спокойно доесть?              Дафна ослепительно улыбнулась, кивнула и, подперев щёки кулачками, с нетерпением подалась вперёд.              — Это будет на каком‑нибудь отдалённом от всех острове. Никаких гостей и минимум одежды, — выпалил Тео, наблюдая, как улыбка подруги меркнет. Торжествующая ухмылка тронула его губы. — Что, Даф? Ждала от меня чего‑то более детализированного?       — Никаких гостей? Значит, ты даже нас не пригласил бы? — с притворной обидой вопросила Гринграсс, обводя взглядом компанию друзей.              — Свадьба для двоих. Я бы не захотел делить этот момент ни с кем, кроме той самой, — спокойно сказал Тео, и где-то на подкорке сознания промелькнул смутный образ девушки с каштановыми волосами, рассыпавшимися по плечам и спине. Но дальше этот образ не смог обрести чёткость, потому что возмущенный голос подруги заставил его покинуть это прекрасное место.       — Но мы же твои друзья! — с явной обидой в голосе проговорила Пэнси.       Драко усмехнулся, но тут же замолчал, встретив разъяренный взгляд будущей миссис Забини. — Мерлин, да он же романтик, каких поискать! — прошептала Дафна, и от былой обиды не осталось и следа. В её голосе звучало искреннее восхищение. — Это невероятно мило, Тео.       Блейз облегчённо выдохнул, понимая, что разговоры об их свадьбе отложены: Дафна нашла новую жертву. Он отправил другу сочувствующую улыбку.              — Ничего милого, одна пошлость, — проворчала Пэнси, скрестив руки на груди.       — Минимум одежды — максимум зрелища, одобряю, — с хищной улыбкой протянул Драко, хлопнув друга по плечу и лукаво подмигнув Блейзу. В его глазах плясали озорные искорки.       — Вам лишь бы девица красовалась в лоскутках, — невозмутимо парировала Дафна, запустив в плечо блондина скомканной салфеткой.       На лицах друзей заиграли улыбки, словно солнечные зайчики, разгоняя тучи недовольства. Даже Пэнси оттаяла, сменив обиженный вид на лукавый, и компания продолжила обед, щедро приправляя его колкостями и смехом.              — Встретимся в теплицах, — бросил Тео, накидывая сумку на плечо. Заметив вопросительные взгляды друзей, поспешно добавил: — Мне нужно обсудить одну книгу… с одной весьма проницательной особой.       — Книжки обсуждаете? — едко поинтересовалась Паркинсон.       — Ну-ну, а может, это просто прикрытие, а, друг? — Драко вскинул бровь, одаривая друга своей кривоватой улыбкой. Тео лишь нахмурился в ответ, прожигая Малфоя тяжёлым взглядом. Тот хмыкнул, подхватил свою сумку и махнул остальным, давая знак двигаться. Пэнси, бросив последний недоуменный взгляд, повиновалась и пошла следом за друзьями.       Выдохнув, Тео прикрыл глаза и прислонился плечом к холодной каменной стене, ожидая, когда в дверях Большого зала появится та самая особа. Она не заставила себя долго ждать. Через пару минут вышла, держа под руку рыжеволосую подругу. Оглядевшись, она заметила Тео и едва заметно улыбнулась ему. Затем отвернулась к подруге, что-то ей объясняя. Джинни нахмурилась, но кивнула и, бросив на слизеринца быстрый строгий взгляд, присоединилась к остальным гриффиндорцам.       — Привет, — тихо произнесла подошедшая девушка.       — Здравствуй, — ответил он, рассматривая едва заметные веснушки, рассыпанные по её носу. Отметил про себя, как это мило. Ни у кого из его друзей не было веснушек, их кожа была безупречной, без единого шрама. У неё же они были особенные, словно припудренные золотом, аккуратные и невероятно ей шли.       — Итак, наше пари. Ты прочитал Грозовой перевал, и я хочу услышать твоё мнение об этом романе, — серьёзно произнесла Гермиона, глядя на него своими карими глазами.       После вчерашнего разговора с ней Тео чувствовал себя самым несчастным и разбитым человеком на свете и одновременно более целостным, чем когда-либо. Он не смог заставить себя пойти в подземелья и просто просидел два часа в ванной старост, в горячей воде, пахнущей цветами. И он утопал в мыслях, вновь и вновь переживая ее слова, произнесенные тогда, в пыльном, забытом классе.              Он помнил, как ее маленькие ладони бережно держали его лицо с такой нежностью, словно он был из тончайшего фарфора, готовый покрыться паутиной трещин от малейшего прикосновения. И он в тот миг действительно ощущал себя хрупким, беззащитным. Он жаждал ее прикосновений и одновременно страшился их, словно перед ним был огонь, манящий теплом и обжигающий болью.              Лишь друзьям он позволял касаться себя, а отцу — не позволял, но и запретить не мог. Прикосновения отца были болезненными. Друзья не понимали, почему он отшатывается от них, когда девочки обнимали его, а парни хлопали по плечу. Лишь на третьем курсе, когда Теодор открылся им, своей единственной настоящей семье, которую он боготворил, любил и ценил, они все поняли. Тогда Теодор совершил над собой невероятное усилие, позволяя им касаться себя, но только им… и отцу.              Но прикосновения Гермионы… Они были иными. Он напрягался от ощущения чужих рук, но почему-то отталкивать её, запрещать ей касаться себя ему не хотелось. Ее прикосновения были столь же необыкновенны, сколь и она сама. Ему отчаянно хотелось ее ласки, ее объятий – он так нуждался в них, так жаждал. Порой Дафна и Пэнси часами заключали его в свои объятия со всех сторон, пытаясь залечить раны души.              Он необдуманно выбрал именно цветочный аромат пены, втайне надеясь, что он хотя бы отдалённо напомнит её запах. Как же он ошибался! Сейчас, когда она стояла перед ним, он снова чувствовал, как она пахнет. Никакие искусственно созданные отдушки не могли даже приблизительно передать её аромат.       Поймав её вопросительный взгляд, он понял, что его молчание затянулось. Отпрянув от стены, он подошёл к ней и, кивнув головой в сторону выхода из замка, пошёл вперёд. Обернувшись, он заметил, что она, закусив губу, двинулась за ним, но смотрела почему-то в пол.       — Хитклиф — настоящее чудовище, и к его якобы возвышенным чувствам к Кэтрин я отношусь с изрядной долей скепсиса. Впрочем, его дикий нрав вполне объясним: его сформировала суровая среда, где он всегда был изгоем. Лишь старик Эрншо проявлял к нему хоть какую-то ласку, в то время как остальные относились к нему как к бесправному домовому эльфу.       Тут парень заметил, как у Гермионы поджались губы, и поспешил продолжить:       — В нём нет и капли света, лишь одна злоба, он упивается и живёт ею. Вспомнить хотя бы момент, когда он узнаёт о смерти Кэтрин и требует от служанки подробностей… В его глазах — затаённая мука, но чужое сострадание он отвергает ледяным, злобным взглядом, отталкивая от себя всех, кто сожалеет о его утрате. Он будто жаждет страдать, и его любовь к Кэтрин для меня — загадка.              Парень провёл рукой по волосам в успокаивающем жесте, потому что, пока говорил, его голос становился всё громче и громче. В порыве речи он то и дело ловил себя на сравнении с Хитклифом, но сейчас не желал делиться этими терзаниями. И без того вчерашняя исповедь обнажила душу. Он продолжил, словно выплевывая слова:              — Как такой грубый человек вообще способен на любовь? Может, и к лучшему, что они обречены любить лишь на расстоянии, но даже так они умудряются терзать друг друга. Это мучительная связь, искаженное подобие истинной, прекрасной любви.              Теодор замолчал, погрузившись в пучину собственных дум, словно забыв о присутствии «мисс всезнайки».       — Да, он дикарь, зверь, затерянный в лабиринтах человеческого общества, — медленно произнесла Гермиона. — Но Кэтрин для него — наваждение. Мучительная и исковерканная любовь, что терзает душу, не находя исцеления. Любовь, как прозрела Кэтрин, — это насущная потребность, но отнюдь не гарантия блаженства. Даже если бы судьба не плела коварные сети борьбы, ненависти, расчёта и хитрости, они не смогли бы обрести тихую гавань счастья.       Гермиона извлекла волшебную палочку из глубин мантии и, едва коснувшись полированного дерева, почувствовала, как магия, словно ток, пронизывает её, наполняя теплым ощущением безграничной силы.       — Их чувства, словно адское пламя, всепоглощающее, а их страсть, испепеляющая дотла, рано или поздно обратила бы их души в безжизненный пепел, — произнесла Гермиона, собирая свои распущенные волосы в пучок и закрепляя его палочкой.              Косые лучи осеннего солнца играли в её каштановых волосах медными искрами. Тео с удовольствием отметил, как непокорные кудряшки, словно живые пружинки, выбивались из причёски. Его забавляла эта её привычка: он никогда прежде не видел, чтобы волшебную палочку использовали столь прозаичным образом.              — Наличие сильных чувств в один миг не гарантирует их вечность. А Кэтрин сама не знала, чего желала, да и Хитклифа, этого змея в человеческом обличье, романтиком не назовешь. Это просто непосильная задача.              — Змея в человеческом обличье? — Тео картинно нахмурился, притворяясь оскорблённым. — Ты на что-то намекаешь?              — Что? — удивлённо вскинула брови она, а потом звонкий смех брызгами рассыпался в воздухе.              — Я рад, что тебе весело, — Тео улыбнулся в ответ, не отрывая взгляда от её порозовевших щёк.              — Прости, пожалуйста, я не над тобой смеюсь, — она вытерла слёзы, выступившие от смеха, и сменила тему:— Так чем же все-таки тебе понравилась книга?       Теодор не мог отвести взгляда от девушки, утиравшей слёзы радости, и душа его ликовала, видя её улыбку. В памяти тут же всплыла чёрная тень воспоминаний — её возвращение после того свидания с болгарином. Нет, он не позволит этим мрачным образам омрачить момент. Решительно отгоняя нахлынувшие, противоположные лёгкости и счастью эмоции, он продолжил:              — Необычайная способность произведения приковывать к себе внимание — это раз, — он загнул мизинец, — читается удивительно легко и быстро — это два, — теперь загнулся безымянный палец, и Тео добавил: — Честно говоря, я не заметил, как проглотил ее целиком.              — И это всё? — Гермиона вскинула брови, в её взгляде читалось удивление. Она изучала его руку с согнутыми пальцами, словно пыталась разгадать скрытый смысл.       — Какая же ты нетерпеливая, — проговорил Тео, останавливаясь.       Дождавшись, пока Гермиона поравняется с ним, он лёгким, почти небрежным движением выхватил её палочку из волос. Прическа, которую она создавала пару минут назад, мгновенно рассыпалась, и пряди, освободившись, упали на плечи. Тео тут же взъерошил её волосы, а затем вложил палочку ей в руку. Гермиона возмущенно фыркнула, тщетно пытаясь укротить непокорные локоны и сдувая их с лица.       — На самом деле, — продолжал Тео, — многие мысли в романе находят глубокий отклик в моем сердце. Например, эта тоска по тихой и уединенной жизни, которой живут некоторые герои.       — Жаждешь спокойствия и уединения? — спросила Гермиона, пряча палочку в мантию. В её голосе звучало любопытство, смешанное с легкой иронией.       — Ты даже не представляешь, насколько, — прошептал Тео, тут же переводя тему. — А тебе чем приглянулась книга?              — О-о, я обожаю её за невероятную мистическую и готическую атмосферу. Для меня она навсегда останется наполненной очарованием вересковых полей, духом юности и свободы, — Гермиона прижала руки к груди, словно пытаясь унять волнение в сердце. — А еще эти яркие и колоритные герои! Пусть в истории больше отрицательных персонажей, они все равно своеобразные и уникальные. Занимательные диалоги делают книгу живой, способной вызывать бурю эмоций…              — Всё-всё, я понял, ты можешь бесконечно захваливать эту книжонку. Десять баллов Гриффиндору!       — Эй, да я еще не закончила! — возмущённо воскликнула она, с детской обидой притопнув ногой.       — Закончила, — безмятежно ответил Тео, подавляя смех при виде этого ребячества. Кто бы мог подумать, что пережитое не отняло у нее эту искру.       Улыбка тут же соскользнула с его лица, словно тень накрыла. Но Гермиона не заметила этой мимолетной перемены, увлечённо наблюдая за спиной Тео, где вереницей тянулись ученики, спешащие на урок в теплицы.       — Ну и ладно, зато я выиграла, — она кокетливо склонила голову набок и игриво прищурилась.              — Кто тебе такое сказал? — Тео изогнул бровь, и на его лице расцвела ухмылка, достойная Чеширского кота.              — Это и так понятно из твоего ответа на мой вопрос, понравилась ли тебе книга или нет, — Гермиона кивнула, подтверждая свои слова.       — Это не так, — ровным тоном произнес он и краешком сознания отметил, как раздуваются её щёки. В уголках губ заиграла усмешка, и, чтобы не выдать себя, Теодор прикусил щеку изнутри.              — Теодор Нотт, неужели ты пытаешься увильнуть от исполнения моего желания! — выпалила гриффиндорка, вызывающе вскинув носик.              Слизеринец поморщился, услышав свое полное имя — оно словно осколок льда кольнуло память, вызывая образ отца. Мгновенно прогнав это наваждение, Теодор возразил:              — Вовсе нет. — Он легонько коснулся указательным пальцем кончика ее носа, заставляя опустить вздернутый подбородок, и продолжил: — Условие было, что книга должна оставить неизгладимый след, а этого не случилось.              Гермиона заметила мимолетную тень, скользнувшую по его лицу, когда она произнесла его полное имя. Вспомнив его просьбу называть его просто Тео, она прикусила губу и поспешно вернулась к предмету спора:              — Ах, Тео-Тео, не стоит лукавить, — проворковала она елейным голосом, от которого у слизеринца сердце на мгновение замерло. Только она так его называла, вызывая каждый раз трепет и смятение. Гермиона, вскинув подбородок, устремила взгляд в его глаза и отчетливо произнесла: — Твоя уловка обречена на провал, ведь я дословно помню твои слова: Если эта история, как ты выразилась, оставит во мне неизгладимый след… Ладно-ладно, пусть хотя бы заинтригует. Тогда ты выиграла и загадываешь мне любое желание.              Закончив говорить, она легонько ткнула его пальцем в бок. От неожиданности он вздрогнул, и на лице отразилась растерянная улыбка. Девушка с облегчением отметила, что ей удалось вырвать его из цепких объятий мрачных дум об отце — темы, которая, как она знала, бередила в его душе незаживающую рану.              — А книга тебя определенно заинтриговала, иначе бы ты такие выводы не сделал. И многие мысли в романе тебе близки. И разве то, с какой легкостью ты прочитал книгу, не говорит о твоей заинтересованности?              Парень замер и пораженно посмотрел на нее. Он и не думал, что она запомнит его слова дословно. И как бы он ни хотел, чтобы она выполнила его задуманное желание, он должен признать, что эта книга его заинтересовала, и он был даже шокирован ее глубиной.              — Ладно-ладно, ты права, — пробормотал Тео, примирительно выставляя ладони вперед.              Гермиона, торжествуя, захлопала в ладоши. В легком покачивании корпуса, словно в танце радости, и широкой улыбке читался неподдельный восторг.              — Не спеши праздновать победу, я ещё не высказал свои претензии, — проговорил парень, тщетно пытаясь скрыть улыбку, которая так и норовила вырваться наружу. — Здесь катастрофически не хватает положительных героев. Не на чем строить контраст, не с чем сопоставить зло, которого в избытке, с добром, которого почти нет.       Теодор бросил на Гермиону мимолетный изучающий взгляд, намеренно нахмурив темные брови, и невозмутимо продолжил:       — И, если быть до конца откровенным, в истории слишком много персонажей, а объем книги непомерно велик. Простому читателю легко запутаться и потерять нить повествования. Но, к счастью, мой выдающийся ум позволил мне избежать этой участи.              — Тогда мне несказанно повезло, что ты не простой читатель и твой интеллект поистине невероятен, — с неизменной улыбкой парировала девушка.              В этот момент парень почувствовал, как расправляются его плечи, будто он стал выше ростом. Её похвала, такая искренняя и неприкрытая, обрушилась на него волной тепла. Он уже давно не испытывал этого щемящего чувства удовлетворения.              — Я что-то не так сказала? — спросила девушка, мгновенно растеряв всю свою лучезарность.              — Нет, Гермиона. Просто не переставай улыбаться, хорошо?              Её щёки вспыхнули румянцем от его слов и тона, и она смущенно опустила взгляд на землю.              — Красивая брошь, кстати, — заметил Тео, пытаясь разрядить неловкую атмосферу.              — Да, мне её подарили на день рождения, — она прикрыла украшение ладонью и робко улыбнулась.              — Кто?              — Виктор… — девушка задумчиво провела пальцами по броши в виде розы, переводя взгляд на посапывающие портреты в старинных рамах. Прядь непослушных волос выбилась из прически и упала на щеку. — Я не то чтобы любитель украшений… У меня было кольцо, бабушкино, — она улыбнулась, но тут же нахмурилась, сведя брови к переносице. — Фамильное кольцо… Его украли в моей маггловской школе. Я так расстроилась, что зареклась носить что-либо, даже родителям запретила что-то дарить.              Робкая улыбка, словно первый луч рассвета, вновь озарила ее губы, и она, неслышно ступая, продолжила говорить, все ближе и ближе приближаясь к нему.               — И, как видишь, сережек тоже нет. Дырочки заросли. — Она приподняла правую мочку уха, демонстрируя ее гладкую поверхность. — Хотя… Летом в одном маленьком ювелирном магазинчике… Мы с Гарри тогда зашли… На витрине были такие милые сережки в виде кошачьих отпечатков лапок. Просто прелесть! Сразу своего Живоглота вспомнила… Я так по нему скучала в те месяцы! — Девушка оживленно жестикулировала, сдувая непокорную прядь волос, лезущую в глаза.              — Почему не купила, если понравились? — Тео не понимал, почему его так завораживает ее болтовня. Раньше он бы и слушать не стал девичьи разговоры о безделушках. Кроме Дафны и Пэнси, конечно. Они — исключение. Неужели и эта гриффиндорка с кудрявой умной головой тоже становилась… исключением? Об этом он подумает позже, если захочет.              — Из-за денег, — пожала она плечом. — Когда родителям пришлось уехать из Англии, я не захотела продавать дом. Конечно, была вероятность, что его могут разрушить… Но я не хотела, чтобы новые владельцы оказались в опасности из-за меня, — она помолчала, и ее голос стал серьезнее. — Мне пришлось платить за дом, чтобы не возникло проблем. Я планировала вернуться… когда все это закончится. А маггловские деньги… это были накопления, которые родители откладывали на мое будущее образование, которое я планировала после Хогвартса.              Девушка замолчала, чтобы перевести дух, не заметив, как выпалила все это, не набрав воздуха.              — Знаешь… Пока мы искали… кхм, прятались, нам нужно было что-то есть. Гарри не мог просто так заявиться в Гринготтс, ты же понимаешь.              Тео онемел, голос утонул в клокочущей буре, поднятой её словами. Он не мог объять всей бездны её чувств, но в её голосе слышались отголоски такой вселенской печали и смирения, что по спине пробежал ледяной озноб. Какую же непомерную цену ей пришлось заплатить в свои девятнадцать? Он смотрел на неё, парализованный немотой, — что тут скажешь?              Он, единственный наследник несметных богатств, после смерти отца словно купался в золотом дожде. Семейного капитала с лихвой хватило бы на безмятежную жизнь, сотканную из ленивых дней и ничем не омраченных удовольствий. Не желая бередить эту болезненную для обоих тему, Тео произнес первое, что пришло в голову:              — Так какое же твое желание?              Неожиданный переход заставил Гермиону удивленно моргнуть, но она быстро овладела собой и произнесла слова с многообещающей интонацией.              — Ещё не придумала, но будь уверен, тебе понравится.              — О, ты должна быть заинтересована в том, чтобы оно мне понравилось, — усмехнулся Тео и, развернувшись, зашагал вниз по пологому склону в сторону громадных теплиц.       Оставшийся путь они проделали в молчании. Гермиона шла следом, зачарованно разглядывая его широкие плечи, укрытые темной мантией. Порой Тео оборачивался, словно хотел удостовериться, что она все еще рядом, и каждый раз в уголках его губ трепетало нечто, похожее на невысказанное.              У теплиц он распахнул перед ней стеклянную дверь, пропуская вперед. Она благодарно кивнула и принялась сбрасывать мантию вместе с джемпером, оставаясь в строгой белой блузке. В момент, когда она освобождалась от джемпера, мимолетно обнажился нежный изгиб ее поясницы. Тео, невольно завороженный этим зрелищем, судорожно сглотнул, резко отвернувшись, чтобы не поддаться наваждению. Ему вдруг стало нестерпимо жарко — и дело было не только в духоте теплиц.       — Тео, ты принес мою книгу? — тихо спросила Гермиона, приблизившись. Она заметила, как напряглись мышцы его спины под тонкой белой рубашкой. Он медленно обернулся, коротко кивнул и извлек книгу из своей сумки.              Когда он протянул её, их пальцы едва соприкоснулись, и по телам пробежали волны обжигающих мурашек. Гермиона приняла книгу и, прижав ее к груди, опустила взгляд на его галстук, мучительно пытаясь решить, что делать: отступить или задержаться, продлив эту зыбкую беседу до звонка.              Тео засмотрелся на книгу, прижатую к ее груди, и невольно улыбнулся. Он вдруг остро захотел стать этой книгой, чтобы так же тесно прильнуть к ней, к такой теплой и благоухающей. Но его мечтательный взгляд прервала подошедшая Уизли. Она взяла Гермиону за руку и повлекла за собой, к остальным гриффиндорцам.              Тео моргнул, словно очнувшись, и, оглядевшись, направился к своим друзьям, которые неотрывно следили за ним. Пэнси недовольно поджала алые губы, Дафна слегка нахмурилась, Блейз открыто усмехался, а Драко с какой-то нервозностью провожал друга взглядом, пока тот не подошел к ним.              — Перестаньте так на меня смотреть, — ровно произнес Тео, убирая сумку под стол.              — Как так, Тео? — сладко проворковала Дафна, на что Пэнси фыркнула, а Блейз закатил глаза.              — Да сказал бы уже, что она тебе нра…              — Будь добр, заткнись, Драко, — резко оборвал его Тео и опустился на скамью.              — Всё-всё, молчу, наш малыш Тэ-Тэ, — просиял Малфой, устраиваясь по правую руку от Тео, словно довольный кот, предвкушающий ласку.              — Ой, как давно мы тебя так не называли, — пролепетала Дафна и, подойдя к Тео сзади, взъерошила его кудри, прошептав на ухо: — Малыш Тэ-Тэ.              Теодор возмущенно посмотрел на лукаво улыбающуюся подругу и попытался пригладить растрепанные волосы, но наткнулся на взгляд Гермионы. Она смотрела прямо на него и, закусив губу, сдерживала смех. Интересно, что именно она услышала? Тео вопросительно вскинул бровь, но она лишь заправила прядь волос за ухо и принялась раскладывать пергамент.              Гермиона едва успела поставить чернильницу на стол, когда перед ней возникли её же конспекты по травологии. Чьи-то руки опустились на её плечи, и, обернувшись, она увидела довольного Дина Томаса.              — Спасибо, Герми, ты меня спасла! Еле успел дописать.              — Как раз вовремя, Дин, — облегчённо выдохнула она, убирая свиток в сумку.              — Ты просто прелесть, знаешь об этом? — Дин присел рядом и не отрывал от неё взгляда.              Гермиона покраснела и, стараясь скрыть смущение, с деланной строгостью произнесла:       — Впредь, пожалуйста, пиши полные конспекты на уроках.              — Есть, мисс! — Дин отсалютовал в маггловской манере и подмигнул ей.              Гермиона усмехнулась, покачала головой, не в силах устоять перед его обаянием.              — Ты пойдешь со мной на концерт Radiohead, да? — как бы между прочим спросил Дин, выкладывая учебник травологии на стол.              — Что? — удивлённо воскликнула она, таращась на друга.              — Я достал два билета на их концерт, — торжественно заявил он. — Тридцатого декабря.              — Как ты умудрился? — громко воскликнула Гермиона, забыв, что остальные ученики уже расселись по местам и ждут только профессора Стебль. — Я узнавала — мне сказали, что билетов нет!              — У меня есть свои способы, знаешь ли, — с лукавой улыбкой ответил тот.              — Только не говори, что с помощью Конфундуса ты…              — Как ты можешь так думать? — с деланной обидой воскликнул Дин, прижимая руки к сердцу. — За кого ты меня принимаешь?              — Поверить не могу! — прошептала Гермиона, все еще не веря своему счастью.              — Так ты идешь? — с улыбкой приподнял бровь Дин.       — К-конечно! — выпалила Гермиона, сгорая от восторга. — Скажи, сколько я тебе должна за билет? Отдам, как вернемся в башню Гриффиндора. Галлеонами или фунтами?       Дин мягко положил руку ей на плечо, другой рукой шутливо изобразив, чтобы она перевела дух.       — Неужели ты думаешь, я бы взял с тебя деньги, Миона? — произнес он с доброй улыбкой.       — Я так не могу, Дин, — отрезала Гермиона, нахмурившись.       — Ла-адно, — протянул он, закатив глаза. — Тогда после концерта – прямиком в бар. С тебя – что-нибудь забористое, никак не приторную водицу. В этой благостной безалкогольной обители я рискую загнуться от тоски, уж прости.       Гермиона расплылась в широкой улыбке и кивнула в ответ, получив от друга лукавый взгляд. В разговор тут же вмешалась Джинни, недовольно нахмурившись:       — Почему без меня?       — Билета всего два, а я знаю, как Гермиона обожает эту группу. Я бы позвал тебя, рыжуля, но увы.       — Неужели ты, Дин, осмелился пригласить нашу Гермиону на свидание? — ахнул Невилл, его глаза округлились до размеров снитча.              — О да! — Дин расплылся в широкой улыбке, подмигнув смущённой Гермионе. — Я, друзья мои, намерен на ней жениться! Пусть это будет известно всем! — провозгласил он во весь голос, словно бросая вызов всему миру.              — Дин! — выдохнула Гермиона, поражённая дерзостью заявления. Она инстинктивно прикрыла рот рукой, осознав, что её восклицание прозвучало слишком громко. Краем глаза она поймала хмурый взгляд Теодора: зелёные глаза словно сверлили её насквозь. Отшатнувшись от этого пристального взгляда, она окинула Дина испепеляющим взглядом.              Мулат расхохотался, словно над удачной шуткой, но, немного отдышавшись, произнес:              — Прости, но я не виноват, что они не понимают шуток. Я до сих пор думаю, что, будь у волшебников более разнообразный музыкальный выбор, всего этого дерьма бы не произошло. Хорошая музыка — это терапия! — и, чуть повысив голос, добавил: — Ты же мне как старшая сестрёнка! — Он ласково погладил плечо девушки и, кивнув в сторону слизеринцев, явно заинтересовавшихся беседой гриффиндорцев, заключил: — По вопросам инцеста — это к ним.              Девушка шутливо хлестнула его свернутым пергаментом, на что парень вскрикнул:              — Ай! — и с деланным возмущением воскликнул: — Гермиона, но это же общеизвестный факт!              Заметив, как Гермиона недовольно нахмурила брови, Дин не удержался и с театральным видом откашлялся.              — Karma police, arrest this man, — картинно вскинул он руки, предлагая себя в добровольное пленение. — He talks in maths, — нараспев продолжил он на удивление чистым и приятным баритоном, — he buzzes like a fridge, he's like a detuned radio.       Лицо Гермионы мгновенно преобразилось, словно солнечный луч пробился сквозь тучу, озаряя ее широкой улыбкой. Лишь Дин мог вот так запросто спеть строчки из песни её любимой группы, а затем, посерьёзнев, добавил:       — Любая классная музыка в миллион раз круче… — Он обвёл взглядом не теплицу, а, казалось, весь Хогвартс. Выдохнув, закончил: — …всей этой бедовой магии.       Гермиона печально улыбнулась, кивнула и прижалась щекой к его плечу, закрывая глаза. В памяти всплывали картины прошлого, через которое прошел этот добрый и жизнерадостный парень.       Дин, полукровка, тогда ещё не подозревал о своих магических корнях. Не зная наверняка о своем происхождении, он пустился в бега, пытаясь избежать встречи с комиссией по регистрации магглорожденных.              Почти год скитаний закончился пленом: егеря схватили его и доставили в особняк Малфоев. В сознании мелькали обрывки воспоминаний — о побеге из этого адского места, , о самоотверженности маленького, но храброго эльфа… Благодарность Добби была безмерной, и как же несправедливо, что он пал от руки безумной тёмной волшебницы.              Незаметно для себя Гермиона почувствовала, как крепкая рука Дина обнимает ее за талию, как он прижимается щекой к её макушке. Печальные мысли рассеял его тихий голос:       — Если бы не Добби…       — Да, — прошептала Гермиона, и в голосе звучала щемящая тоска.       — Знаешь, мы могли бы купить ему футболку с принтом группы, когда пойдём на концерт.       — Ему бы это очень понравилось, — ответила она с грустной улыбкой, на секунду живо представив Добби в огромной, не по размеру футболке. Гермиона безмолвно пообещала себе купить такую футболку и положить её на могилу эльфа — среди других любимых им вещей. — Ему бы она была велика.       — А когда его это останавливало? — Дин ободряюще сжал ее талию и прошептал с усмешкой: — Помнишь, как он убирал нашу гостиную, надев сразу четыре твои вязаные шапочки?       — Такое не забудешь, ведь он был единственным эльфом, кто убирался у нас из-за твоей организации по освобождению эльфов, Герми, — тихо и беззлобно вставила Джинни. Драко, услышавший их разговор, испытывал бесконечный стыд за то, что его сокурсникам пришлось пережить в стенах его дома. В памяти всплывали мрачные картины: сырая темница, дрожащие от холода фигуры, безмолвные взгляды, полные отчаяния.       Единственное, чем он мог облегчить их участь, — просить Рэма, своего личного эльфа, доставлять еду узникам и незаметно накладывать согревающие чары. В особенности на Томаса и Лавгуд. Рэм, преданный и молчаливый, выполнял поручения без вопросов — лишь кивал и исчезал в тишине, чтобы через мгновение появиться вновь с тёплой похлёбкой или сухим одеялом.       Сам Драко не смел спуститься к ним. Боялся скомпрометировать себя перед Пожирателями. «Безумная тётя, конечно, вряд ли тронула бы меня, — думал он, сжимая кулаки. — А вот им досталось бы сполна». Или это всего лишь жалкое оправдание его трусости? Мысли терзали его, словно острые когти. Он судорожно сжал левое предплечье под столом, надеясь заглушить мучительные раздумья физической болью. Но тут на его руку легла ладонь Пэнси.       — Не надо, Драко, — прошептала она, нежно поглаживая его напряжённую руку. Малфой не удостоил её взглядом и не ослабил хватку. Лишь снова бросил взгляд на Грейнджер. Она всё так же покоилась щекой на плече Томаса. Они молчали, и в этой тишине чувствовалась светлая грусть — как отзвук далёкой мелодии, которую никто уже не сможет допеть до конца.              Её ресницы едва заметно дрожали, и Драко вновь погрузился в воспоминания о том злополучном дне. Боль острым ножом вспорола нутро — будто рана, так и не затянувшаяся до конца.       «Неужели я всегда буду чувствовать себя таким?..» — мысль скользнула холодно и безжалостно.       Или это лишь оттого, что он видит её такой — печальной, хрупкой, словно тростинка на ветру? Её расстройство прямым током проходило сквозь него, выбивая из равновесия. Что это могло значить?       Он невольно сжал кулаки, пытаясь удержать внутри вихрь противоречивых чувств. С одной стороны — стыд, тяжёлый и липкий, как смола: его дом стал для них тюрьмой, его имя — символом страха. С другой — странное, почти болезненное желание подойти, коснуться её плеча, сказать что‑то, что смогло бы хоть на миг облегчить эту ношу. Но что он мог сказать? Какие слова не прозвучали бы пустой формальностью, дешёвым оправданием?       Драко медленно выдохнул, стараясь унять бешеный ритм сердца. В голове снова и снова прокручивались сцены прошлого — холодные каменные стены, приглушённые стоны, беспомощность, сковавшая его тогда, как железные цепи.       «Я мог сделать больше», — шептал внутренний голос. — «Мог рискнуть. Мог не молчать». Но вместо этого — лишь тайные послания эльфу, едва заметные чары, робкие попытки смягчить их участь, не привлекая внимания. Достаточно ли этого? Или это всего лишь жалкая имитация участия, прикрытая страхом и эгоизмом?       И вот она открыла глаза. Карие омуты встретились с его взглядом. Лёгкая тень набежала на её лицо; она приподняла голову с плеча гриффиндорца, задумчиво склонила её и изучающе посмотрела на Драко. Затем её взгляд скользнул к пергаменту, а пальцы принялись творить нечто, напоминающее оригами.              Вскоре в её ладонях, сложенных чашечкой, оказалась крошечная бумажная фигурка. Гермиона что‑то прошептала над ней — едва слышно, почти беззвучно, — и опустила на стол. Маленькое рыжее создание, похожее на лисицу, медленно двинулось по столешнице, ловко огибая учебники, и забралось на его руку — ту самую, на которой темнела метка. И будь у этой фигурки глаза, казалось, она бы смотрела прямо в душу.       Драко медленно перевёл взгляд с бумажной лисицы на девушку. Она подпирала подбородок ладонью и смотрела на него с лёгкой полуулыбкой — загадочной, будто знала что‑то, недоступное ему.       Он вопросительно вскинул бровь, не понимая её поступка. Но, странное дело, ему стало легче — словно невидимый груз чуть ослабил хватку. Только вот почему? Что она хотела этим сказать? И почему именно лиса?       — Это лиса? — беззвучно прошептал Малфой.       Гермиона кивнула. Он нахмурился, но она лишь закатила глаза, всем своим видом демонстрируя его непонятливость.              В этот момент в класс вошла профессор Стебль, и начался урок. Гермиона тут же отвернулась от него, раскрыла тетрадь и углубилась в конспектирование лекции, полностью игнорируя слизеринца. Тео толкнул его в плечо, вырывая из раздумий, заставляя вернуться к записи.       Периодически, словно притягиваемые невидимой нитью, взгляды Тео и Драко украдкой скользили по Гермионе. Каждый утопал в пучине собственных дум. Драко всё ещё терзался загадкой оригами‑лисы, которую она ему прислала. Что это значило? Его мысли постоянно возвращались к этой рыжей бумажной головоломке. Выбросить? Невозможно. Но что же с ней делать? Наконец он решил: спросит у неё после урока. Удовлетворённый этим решением, он решительно окунул перо в чернила и принялся выводить буквы.       Тео же ощущал, как неприятное жжение расползается по венам, когда он видел, как она общается с однокурсником. Он отчаянно хотел верить, что их мимолетное прикосновение в кабинете наедине значило нечто большее, нечто особенное. Но наблюдать, как она обнимает Томаса за плечо, а затем и вовсе кладёт голову ему на плечо, было почти невыносимо.       А когда он услышал, как тот пригласил её на концерт какой‑то маггловской группы, как загорелись её глаза при взгляде на друга и как тот смотрел на неё в ответ… Его шутливое заявление о женитьбе на ней сначала вызвало бурю эмоций, которую он молча подавил, чувствуя, будто каждый орган внутри аппарирует и сжимается до размеров тыквенного семечка. Затем отпустило, когда выяснилось, что это всего лишь шутка — весьма неудачная шутка.       Он также заметил, как рыжеволосая гриффиндорка бросила на него оценивающий взгляд, следя за его реакцией на слова Дина.       Когда мадам Стебль закончила урок, Драко с облегчением выдохнул, поймав вопросительный взгляд Блейза. Покачав головой и жестом показав «не сейчас», он принялся собирать вещи в сумку, оставив на парте лишь безжизненную бумажную зверушку, из которой испарилась вся магия.       Он внимательно наблюдал за Гермионой, надеясь, что она почувствует его взгляд — и ему не придётся окликать её, просить остаться. Он надеялся, она поймёт, что ему нужны ответы, и останется, чтобы рассказать скрытый смысл, который определённо здесь был. И, словно услышав его безмолвную мольбу, Гермиона подняла голову. Сначала она взглянула на Тео, закусив губу, затем её глаза встретились с глазами Драко.       Прищурившись, она едва заметно кивнула, а после повернулась и что‑то шепнула Джинни. Та недоуменно посмотрела на Малфоя, поджала губы и, кивнув подруге в ответ, подтвердила их безмолвный сговор.       — Салазар, вы сегодня оба решили с Грейнджер побеседовать, — прошипела Паркинсон, нервно запихивая учебник в сумку.              — Да, у золотой девочки сегодня, видимо, приемный день, — хмыкнул Блейз, в ответ получив лишь хмурый взгляд от Теодора. — Какие мы нервные, да, малыш Тэ-Тэ? — беззлобно поддел его мулат.              — Ой, да заткнись, — проворчал Нотт, потирая переносицу.              — Ладушки, вы тут оставайтесь в этой духоте, а мы пошли, — вставила Дафна, набрасывая мантию и подхватывая под локоть недовольную Пэнси.              — А ты чего остаёшься?              — Тебя подожду, не хочу, чтобы ты в одиночестве шатался по окрестностям.              На такое нелепое оправдание Малфой лишь вскинул бровь, но, заметив, как Тео неотрывно смотрит на Грейнджер, надевающую джемпер, понял: друг попросту не хочет оставлять их наедине. Это было неожиданно и почему-то одновременно смешило и нервировало. Ну да ладно, пусть остается. Драко скрывать нечего, а у друга, видимо, есть что. И он обязательно у него сегодня спросит.              — Малфой? — Гермиона рассеянно поправила часы на запястье.              — Зачем ты сделала оригами и отдала его мне?              Она скользнула взглядом по комнате, мимолетно коснувшись взглядом Теодора, но тут же собралась. Глаза вновь встретились с глазами Драко, и в голосе, сквозь легкую вуаль смущения, прозвучала непоколебимая уверенность, словно сталь, закаленная в пламени:       — Потому что я вправе создать оригами и подарить его тебе.              Слизеринец усмехнулся и, дернув плечом, бросил коротко:              — Почему именно лиса?              Гермиона тяжело вздохнула, словно выпуская наружу сдерживаемое напряжение. Подошла к столу, невесомо взяла бумажную лисицу и, словно хрупкое сокровище, положила на свою ладонь, медленно поднесла её к лицу Драко. Ее голос звучал ровно и спокойно, как тихий шелест осенних листьев, а глаза внимательно изучали каждую складку оригами, словно пытаясь найти в них ответ, скрытый между линиями:              — В эзотерической практике лиса часто ассоциируется с изменчивостью жизни, умением находить выход из самых запутанных ситуаций и мудростью в выборе пути. А рыжий цвет лисы издревле считался воплощением стихии огня, символом животворящей энергии. В конечном счете, лиса — это воплощенная хитрость, ее извечный символ.              — Хочешь сказать, я хитрый?              — А ты хочешь сказать, что нет?              — Что-то я не замечал за собой таланта выпутываться из сложных ситуаций, — ядовито прокомментировал Драко.              Гермиона шумно выдохнула и, отступив к столу, облокотилась о него бедрами. В это время бумажная лисичка, ожившая благодаря ее магии, закружилась в воздухе у головы Малфоя. Он исподлобья хмуро наблюдал то за девушкой, то за плутоватой лисой, но вскоре та уселась прямо ему на плечо. Драко, скрестив руки на груди, возмущенно уставился на Грейнджер.              — А я вижу тебя совсем другим. В тебе таится всё это, несомненно, но ты словно ослеплен, не в силах разглядеть истинную суть, — Гермиона покачала головой и добавила с мягкой настойчивостью: — Разве твои действия не говорят сами за себя? Хитрость — это ведь танец ума, искусство использовать умения и стратегии, чтобы сплести желаемое будущее для себя или тех, кто тебе дорог. Цель хитрости — выживание, восхождение к успеху, завоевание лучшей позиции. Это не всегда маска лжи, это скорее палитра возможностей, где каждый оттенок — способ воздействия на мир.              Малфой задумался, словно ощутил прикосновение к чему-то глубоко спрятанному внутри. Действительно, разве это не отчасти о нём? Он словно хамелеон, меняющий окрас под обстоятельства, искусно владеющий арсеналом средств и методов, где манипуляция — лишь одна из красок.       Он умел читать людей, предугадывать их мысли, адаптироваться, словно вода, просачивающаяся сквозь камни. Разве не об этом она говорила? Вся его жизнь — это хитросплетённый узор выживания. Сначала — тщетные попытки заслужить одобрение отца, угодить родителям, а затем — отчаянная борьба за сохранение собственной жизни и жизни матери.              Граница между хитростью и обманом тонка, словно лезвие, и они могут сплетаться в причудливый узор, где добро и зло перемешаны, как краски на полотне безумного художника.              — Я уверена, что твой Патронус — лисица, так же, как в том, что голова Почти Безголового Ника держится на ниточке кожи, — произнесла Гермиона с лукавой полуулыбкой.              Малфой лишь фыркнул, но промолчал. Зато Нотт подошел к девушке и с легкой обидой в голосе проронил:              — И каким же зверем я предстаю в твоем воображении, Гермиона?              — Я не настолько тебя знаю, как…              — Значит, Драко ты знаешь достаточно хорошо?              — М-м-м, — она закусила губу и, встретившись взглядом с Тео, добавила с укором: — Ты вырываешь мои слова из контекста, это невежливо.              И в самом деле, она не говорила ничего такого, из-за чего стоило так взрываться. Она просто делилась с Драко тем, каким она его видит, кем считает. И по большей части попала в самое яблочко. Ему просто захотелось узнать, сможет ли она описать и его так же проницательно, и от внезапной уклончивости в душу закралось неприятное ощущение. Но Гермиона, немного поразмыслив, произнесла:              — Медведь. Он символизирует воскрешение, возрождение и новую жизнь. Медведей считают проводниками, помогающими исцелиться и взрастить душу. Он воплощает силу, отвагу охотника и мужество, олицетворяет защиту.              — Защиту?              — Да, ты защищал своих друзей в самые мрачные дни, зная, что можешь больше никогда их не увидеть, погибнуть сам… Это отважно, Тео. Салли Смит — вот пример… — Гермиона грустно вздохнула и положила ладонь на его руку.       Тео вздрогнул, но не отпрянул, как она опасалась. Она продолжила:       — Идти против воли родителей — всегда тяжёлое испытание. Разве это не истинное мужество?              — Ты ей рассказал? — ошеломленно выдохнул Малфой, получив в ответ быстрый кивок друга. — Всё?              — Почти.              — Мерлинова борода, Нотт…              — Никто не должен сражаться в одиночку, — твёрдо произнесла Гермиона, не отрывая взгляда от буйно растущих в теплице растений.              Теодор усмехнулся, поражённый тем, как ловко она повторяет его собственные слова.              — Чего лыбишься, как Локонс в Мунго? — спросил Малфой.              Но ответ потонул в повисшей тишине, когда Гермиона взвизгнула и, подхватив подол мантии, запрыгнула на стол, комично поджимая ноги. Теодор, встревоженный, шагнул к ней:              — Что случилось?              — Т‑там, — дрожащим пальцем указала Гермиона на пол, — мышь!       Теодор проследил за её взглядом и, увидев юркую серую тень, промелькнувшую в щели, усмехнулся. Он снова повернулся к Гермионе и нежно провел кончиками пальцев по её щеке.       — Не думал, что ты боишься такой крохи, Грейнджер, — проговорил Малфой привлекая к себе внимание, закусив щёку изнутри, чтобы не разразиться хохотом.       — Она появилась внезапно! — возмущенно воскликнула Гермиона.       Он не сдержался и расхохотался во весь голос, глядя на её нахмуренное лицо. Девушка раздраженно прищёлкнула языком, скрестила руки на груди и обиженно уставилась на смеющегося над ней парня.       Теодор, бросив взгляд на Гермиону, а затем на смеющегося Малфоя, провел языком по внутренней стороне щеки и нерешительно положил руку ей на колено, случайно коснувшись полоски обнаженной теплой кожи. Нахлынувшее чувство заставило его замереть, но вопросительный взгляд Гермионы быстро вернул его в чувство.       — Драко на первом курсе плакал, потому что его напугал Пивз, — неожиданно выдал Теодор.       — Эй! — возмущённо воскликнул Малфой, мгновенно прекратив смеяться. — Я не плакал!       — Да-да, как скажешь, — пропел Теодор и подмигнул Гермионе, которая теперь улыбалась, а не нервничала из-за насмешек Малфоя.       — Ох, зря ты это затеял, Тэ-Тэ, — елейным голосом протянул блондин. — Сейчас я такое расскажу нашей старосте, что ты больше в ее глазки не посмотришь.              — Что за крики и что вы здесь делаете после занятий, молодые люди? — строго спросила вошедшая мадам Стебль. Укоризненный взгляд скользнул по Гермионе, неловко сидящей на столе, и руке Теo, покоящейся на её колене. Он проследил за её взглядом, медленно убрал руку и, прокашлявшись, произнес:       — Гермиона увидела мышь, испугалась…              — Д-да, профессор, — пролепетала девушка, спешно спрыгивая со стола.              — Всё понятно, но прошу покинуть мою теплицу. Растения, высаженные здесь, ядовиты, и ваше нахождение здесь без моего присмотра опасно, — смягчившись, проговорила преподаватель.              — Мы уже уходим, профессор, — добавил Малфой, подавляя усмешку.              Они подхватили свои сумки и вышли из теплицы. Едва оказавшись снаружи, все разразились смехом.              — Мерлин, у меня щеки болят, — сказала Гермиона, разминая ладонями раскрасневшиеся щёки. Тео посмотрел на неё, борясь с желанием вновь коснуться её щеки. Его правую ладонь всё ещё жгло воспоминанием о прошлом прикосновении.              — Умеешь ты, Грейнджер, рассмешить, — сквозь смех проговорил Малфой, утирая слезу с уголка глаза.              — Хотела бы что-нибудь сказать про твои слёзы, но, пожалуй, воздержусь, — проговорила она с лукавой улыбкой, словно тая в себе невысказанную мысль.              Теодор не мог отвести восхищённого взгляда от Гермионы. Она не опустилась до оскорблений, но с убийственной лаконичностью дала понять Малфою, что ему лучше помолчать. Вот это характер! — подумал Теодор и, желая поддержать царившую в воздухе искру, бросил с притворной небрежностью:              — Сними с блондинчика баллы, я разрешаю.              — Эй! — вырвалось у Малфоя, чьё лицо исказила гримаса растерянности и возмущения.              Гермиона закусила губу, чтобы не расхохотаться.              — Только попробуй, Грейнджер, и помощи в приготовлении оборотного зелья от меня не жди, — процедил Малфой с напускной суровостью.              — Гермионе твоя помощь не нужна, она ещё на втором курсе его варила. К тому же я рядом, — спокойно возразил Теодор, не отрывая взгляда от друга.              — Ах, да! Совсем забыл, — Драко картинно приложил руку ко лбу. — Снова будешь кошечкой, Грейнджер? Покажешь нам свой пушистый хвостик?              Гермиона сделала шаг вперед и, не давая ему опомниться, ласково провела рукой по его шелковистым волосам. Малфой от неожиданности напрягся, собираясь отпрянуть, но она внезапно дернула его за прядь, вырвав несколько волосков. Зажав их в кулаке, Гермиона, не дожидаясь, пока он выйдет из оцепенения, резко развернулась и стремительно побежала в сторону замка.              — Невероятно! — прошептал Драко и, увидев столь же шокированное лицо Теодора, рванулся в погоню за гриффиндоркой, которая уже стремительно взлетала по каменным ступеням, уводящим ввысь. — Беги, беги, пока можешь, но мы оба знаем, что я тебя поймаю.              Гермиона обернулась и, ужаснувшись его приближению, прибавила шагу. Но едва она взобралась по лестнице на мощеную темным камнем площадку, ведущую к мосту, крепкие руки сомкнулись на её талии. Гермиона вскрикнула, пытаясь вырваться, но в самое ушко ей прошептал голос Драко:       — Попалась, мышка.              — Отпусти меня! — выдохнула Гермиона, задыхаясь от усталости и смеха. Она знала, что от него не исходит никакой опасности, лишь игривая угроза.              — Отдай мои волосы, Грейнджер, и ни одна староста не пострадает, — игривым шепотом произнес Малфой.              Он развернул её к себе. Гермиона дышала часто и прерывисто, словно загнанная птица, а за плечом Малфоя маячила хмурая фигура Теодора, чьё лицо выдавало недавнюю изматывающую пробежку. Попытка вырваться лишь заставила его крепче сжать её запястья. Осознавая, что в таком стесненном положении до палочки не дотянуться, она решила прибегнуть к хитрости.              — Ой! — вскрикнула она и начала оседать в его хватке, прошептав, зажмурившись от мнимой боли: — М-моя лодыжка…              Малфой, словно ошпаренный, тут же ослабил хватку и бережно опустил Гермиону на траву. В голосе его прорезалось неприкрытое беспокойство:       — Что случилось?              Гермиона лишь пожала плечами, надула губы и бросила взгляд на подоспевшего Тео, который уже опустился рядом с ней на колени.              — Давай я посмотрю, — проговорил он с тревогой, вглядываясь в её лицо.              — Кажется, подвернула, — прошептала Гермиона, прижимая руку к левой лодыжке.       Теодор осторожно убрал её руку и, взяв ступню в свои ладони, бережно положил на колени. Сняв лофер с небольшим каблучком, он нежно погладил лодыжку, обтянутую серым гольфом, слегка поворачивая её и ощупывая. Его движения были размеренными, почти ритуальными — будто от точности касаний зависела судьба целого мира.              Едва услышав тихий писк боли, вырвавшийся из её уст, Теодор сглотнул и спросил:              — Здесь болит?              — Д-да, — жалобно ответила Гермиона, подавляя всхлип.              Теодор бросил испепеляющий взгляд на друга, который, словно окаменев, сидел рядом с побелевшим лицом, избегая смотреть на её ногу.              — К счастью, открытой раны нет, но лучше тебе наведаться к мадам Помфри, — произнёс Тео, с трудом сохраняя ровный тон.       Встретившись взглядом с Гермионой, которая закусила губу от боли, он добавил:              — Я отнесу тебя, хорошо?              Девушка кивнула. Драко, проведя дрожащей рукой сквозь волосы, наконец, собравшись с духом, тихо произнес, глядя на свои колени:              — Прости. Я не хотел, чтобы ты пострадала. Даже не понимаю, как это могло произойти…              Тео неотрывно смотрел на Драко, а тот все так же буравил взглядом собственные колени. Внезапно на обоих, погруженных в свои мысли, обрушился ледяной Глациус, сотканный без единого взмаха палочки. Холод сковал их тела, превратив в ледяные изваяния до самой шеи. Они могли лишь моргать и безмолвно открывать рты, но любое движение было немыслимо.               Гермиона осторожно высвободила свою, на удивление, невредимую ногу из оцепенелой хватки Тео. Натянув туфельку, она присела перед застывшими от шока парнями и, разжав кулак, в котором покоились несколько белых волосков, спокойно произнесла:              — Попробуй теперь отнять их у меня, Малфой.              — Грейнджер… — выдохнул Драко, ошеломленный дерзостью гриффиндорки.              Теодор лишь криво усмехнулся, привлекая взгляд Гермионы. Она встретилась с ним глазами и, виновато улыбнувшись, прошептала:              — Прости, малыш Тэ-Тэ, но азарт победы сильнее меня. Но вы так быстро сдались, что я даже не успела насладиться игрой.              Новая волна изумления окатила его, когда он услышал, как она его назвала. Значит, она слышала, как Дафна прозвала его так перед уроком травологии. И, признаться, ему безумно понравилось, как это прозвучало из ее уст.              Взяв себя в руки, Малфой произнес:              — Ты блистательно разыграла этот спектакль, десять баллов Гриффиндору! Я бы с удовольствием аплодировал, если бы коварная ведьма не сковала моё тело ледяным заклятьем.              — Всего лишь десять баллов? Я думала, минимум двадцать, но спасибо, — театрально присев в реверансе, девушка с улыбкой добавила: — Заклинание сойдет примерно через десять минут. Выпейте потом чего-нибудь горячего, хорошо?              — Заботишься о нашем здоровье, Гермиона? — с полуулыбкой поинтересовался Тео.              — Ну разумеется, я бы не хотела, чтобы кто-то из вас заболел по моей вине, — ответила девушка, глядя в зеленые глаза Теодора, и добавила: — Если успею закончить вовремя, то увидимся за ужином.       Гермиона одарила их лучезарной улыбкой и, развернувшись, с легкой грацией направилась к мосту, ведущему к замку. В душе разливалось тепло от удачно разыгранной сцены. Но тут же радость померкла, сменившись тихой грустью от предвкушения долгой и кропотливой работы: сортировки змеиных зубов, игл дикобразов и, что особенно неприятно, потрошения рогатых слизней.              — Здорово она тебя, друг, — усмехнулся Тео, провожая взглядом развевающуюся мантию Гермионы.              — Она и с тобой неплохо обошлась, придурок, если ты не заметил, — огрызнулся Драко, кивнув на его неподвижное тело. — Что за вспышки ревности, Нотт?              — Чего? — рявкнул он, словно его застали за кражей чужого сердца.              — Чего слышал! У тебя на лбу огнем выжжено: Я ревную Грейнджер.              — А у тебя на лбу вытатуировано: Законченный идиот.              — Если она тебе нравится, действуй, — не обращая внимания на выпад друга, сказал Малфой, глядя на замок. — Она достойная девушка. Я видел, как ты на Томаса смотрел. Может, он и шутил про то, что женится на ней, только вот в его шутку я ни на секунду не поверил.              — Достойная, — нервно согласился Тео, потупившись и уставившись на пока еще зеленую траву. — Но достоин ли я ее?              — Если бы я тебя не знал, то сказал бы, что нет, ты совершенно ее не достоин, — Тео вопросительно вскинул брови, и Драко пояснил: — Но я тебя знаю. И если ты рассказал ей об отце и о Смит, а она говорит тебе такие вещи, как сегодня в теплице… то ты ей небезразличен. Любая другая в ужасе убежала бы от тебя, еще и убийцей обозвала, но не наша Грейнджер. — Малфой хмыкнул, покачал головой и добавил: — Она не такая, как другие. И как жаль, что я понимаю это только сейчас…              — Мы и раньше это знали, Драко, просто не могли иначе…              — Могли, Тео, могли. Просто не нашли в себе храбрости поступить иначе.