Глава 7

      — Я была уверена, что этим всё и закончится, Герми, — прошептала Джинни, неторопливо дожёвывая тушёную морковь, которая была приготовлена с добавлением зелени и специй.       — То, как он смотрел на тебя в течение всего вечера, было настолько интенсивно и проникающе… Даже у меня мурашки по коже побежали от этого взгляда.              — Тише, пожалуйста, — взмолилась Гермиона, бросив быстрый взгляд на Лаванду и Парвати, которые, перешёптываясь, украдкой поглядывали в их сторону.       — Ах, как романтично! — пропела Джинни. Она театрально обмахнулась рукой, словно её охватил жар, и мечтательно добавила: — Жаль, Гарри вчера не было. Я придумала нам…       — Мерлин милостивый, прекрати! — перебила её Гермиона.       Опустив локти на стол, она запустила пальцы в густые каштановые волосы и закрыла глаза. В памяти живо всплыл вчерашний вечер: Тео провожает её до портрета Полной Дамы, его крепкие объятия, нежный поцелуй в щёку. Сердце бешено заколотилось, и Гермиона тихо простонала, утопая в нахлынувших чувствах.              — Миона, ты в порядке? — осторожно спросил Дин, положив ладонь на её спину.       Гермиона вздрогнула от прикосновения. Отняв руки от лица, она взглянула на присевшего рядом друга. Вымученно выдохнув, натянула на лицо подобие вежливой улыбки и коротко кивнула. Дин, похоже, поверил — и беззаботно вернулся к еде.              Девушка взяла кубок и обнаружила, что он пуст. Лёгким постукиванием пальца она призвала волшебный чайник наполнить сосуд горячим напитком. Пока чайник послушно изливал душистый пар, Гермиона украдкой бросила взгляд на стол слизеринцев — и тут же наткнулась на его взгляд.       Зелёные глаза неотрывно смотрели в её карие. С такого расстояния невозможно было различить все оттенки, но она уже успела выучить этот сложный узор: зелёный с коричневыми вкраплениями.       Однажды он обронил, что глаза у него точь‑в‑точь как у матери. «Интересно, где она сейчас?» — подумала Гермиона. Она никогда не слышала о ней. Незаметно для себя нахмурилась — и Тео, очевидно, истолковал это неверно. Он слегка приподнял тёмную бровь в вопросительном жесте. Гермиона покачала головой и закусила губу, не отрывая взгляда от его глаз, полных сдержанной силы.              Он мгновенно напрягся, приковав к ней взгляд. Воспоминание о вчерашнем поцелуе словно жаркий шёпот опалило её сознание — и предательский румянец вспыхнул на щеках.       Отчаянно нуждаясь в глотке чего‑нибудь прохладного, Гермиона схватила кубок и сделала большой глоток — и тут же обожгла язык. Откинув кубок на стол, она пролила горячую жидкость и промычала, втягивая воздух сквозь зубы. Обмахивая ладонью пострадавшие губы, она невольно высунула кончик языка.              — Эй, осторожнее! — воскликнула Джинни, встревоженно наклоняясь к подруге. — Ты в порядке?              — О… обожгла, — прошептала Гермиона, продолжая обмахивать пылающие губы обеими руками.              — Ты не заметила пар от чая? — приподняв бровь, спросила Джинни. Взмахом палочки она убрала со стола пролитую жидкость.              Гермиона покачала головой. Боль начала стихать, но неприятное жжение всё ещё чувствовалось. Кончиком пальца она осторожно коснулась губ, слегка надавливая, чтобы оценить степень дискомфорта. Небольшое обследование успокоило: всё не так уж и плохо, к вечеру точно пройдёт.              Не успела она убрать руку от губ, как рядом возник Теодор. Взглядом он попросил Гермиону подвинуться ближе к Джинни, затем сел рядом, оттеснив Дина. Тот вопросительно переводил взгляд с Теодора на Гермиону.              — Сильно обожглась? — спокойно спросил Теодор.              — Не знаю, — прошептала гриффиндорка, избегая его взгляда.              «Наверняка сейчас я выгляжу глупо, — подумала она. — Не так глупо, конечно, как Гарри, когда у него тыквенный сок пошёл через нос на четвёртом курсе, но всё же…»              Будто прочитав её мысли, Теодор с лёгкой улыбкой сказал:              — Гермиона, со всеми бывает. Не переживай.              — Мне просто стало жарко, и я… — начала оправдываться она, сама не понимая, зачем говорит это.              Тео, понимающе глядя на неё, подался вперёд и прошептал у самого уха:       — Мне, если тебе интересно, тоже стало жарко.       Гермиона зажмурилась, безмолвно моля строптивое сердце угомониться. Румянец вновь залил щёки обжигающим пламенем. Пытаясь отвлечь и себя, и его от неловкой тишины, она поспешно выпалила, не открывая глаз:              — Тебя потом примут обратно за слизеринский стол?              Теодор расхохотался, запрокинув голову. Смех был негромким, но привлёк внимание: гриффиндорцы и без того наблюдали за ними, а теперь обернулись и некоторые слизеринцы. Даже студенты с других факультетов заинтересованно посмотрели на источник шума.              Гермиона скользнула взглядом по студентам и поймала насмешливый взгляд серых глаз Малфоя. Закатив глаза, она вернулась к лицу Тео.       — Не переживай об этом. Я же староста школы. Что они мне сделают? — ответил он с лукавой усмешкой и коснулся её колена под столом.       Гермиона проследила за его движением и сглотнула вязкую слюну. Ей снова захотелось пить. Взяв пустой кубок, она достала палочку из волос, позволяя тем рассыпаться кудрявыми волнами по плечам и спине, наколдовала воды и начала медленно пить прохладную жидкость, успокаивая обожжённый язык и взбунтовавшиеся чувства.       — Предлагаю сегодня закончить с украшением замка. Нам как раз осталась одна локация, — ровным голосом произнес Теодор и, прикрыв кашлем неловкость, добавил, чуть порозовев: — А после… я надеюсь на прогулку в твоей компании, Гермиона.              — Хорошая идея, нужно поскорее с этим покончить, — проговорила она, отставляя в сторону кубок с водой, словно освобождаясь от последних остатков нерешительности.              — Во сколько тебе будет удобно начать?              — Мы можем приступить сразу после обеда, — сказала Гермиона, стараясь сохранить деловой тон. Тут же, боясь, что слова прозвучали резко, поспешно добавила, глядя на задумчивое лицо Тео: — Если тебе, конечно, удобно.       — Удобно, — кивнул он, взъерошив тёмные волосы. — Мне тебя подождать здесь или?..              — Я закончила, — объявила Гермиона, отставляя тарелку и с грацией перепрыгивая через скамью. Теодор, не теряя ни секунды, последовал за ней, бросив Джинни мимолетный прощальный кивок.              Когда двери Большого зала с глухим стуком сомкнулись за их спинами, Гермиона замерла и, обернувшись к Теодору, проговорила:       — Слушай, нам нужна верхняя одежда, на улице холодно, так что давай встретимся у выхода из замка через полчаса.              — Договорились, — ответил Теодор, стараясь говорить спокойно, но сердце предательски забилось быстрее. Не удержавшись, шагнул ближе, коснулся двумя пальцами её подбородка. Залюбовался нежной розовинкой на щеках, дрогнувшими губами.       Глубоко вздохнув, невесомо коснулся её лба поцелуем — словно запечатлевая мгновение. Затем резко развернулся и быстрым шагом направился в подземелья, стараясь скрыть смятение.              Гермиона, затаившая дыхание во время его прикосновения, выдохнула и зачарованно проводила взглядом удаляющуюся фигуру. Мгновение спустя поспешила в гриффиндорскую башню переодеться.              В комнате надела тёплый бордовый свитер с маленькой эмблемой Хогвартса на груди, сменила кроссовки на чёрные ботинки, накинула любимое клетчатое пальто. Уже у двери решила увлажнить губы гигиенической помадой. Размазывая вазелин и растительные масла, почувствовала, как кожа успокаивается, и вдруг поняла, почему Теодор поцеловал её в лоб.              Он не хотел причинять ей дискомфорт, целуя в губы, — даже мимолётно. От этой мысли невольно улыбнулась: её комфорт для него важнее собственного желания. Она видела это желание в его глазах — оно плескалось там неразбавленным, чистым изумрудом.              Взгляд скользнул по комнате, задержавшись на тумбочке у кровати, где покоилась та самая кепка с кожаным козырьком — подарок от фаната, как его прозвали друзья. Гермиона вновь погрузилась в раздумья, направляясь к месту встречи.              «Может, и правда стоит попросить помощи у Малфоя и Тео? Втроём мы справимся с нарезкой ингредиентов быстрее. Да и не будет так тоскливо возиться одной. Луна с Невиллом неразлучны — и это прекрасно, я искренне рада за друзей. Джинни же не покладая рук оттачивает стратегии: нам предстоит повторная игра со Слизерином».       — О чём задумалась? — спокойно спросил Тео. Гермиона вздрогнула от неожиданности.              — Привет, — прошептала она, оттолкнувшись от стены, на которую опиралась в ожидании слизеринца.              — Привет, — отозвался Тео с лёгкой улыбкой.              — Я всё-таки принимаю вашу помощь с Малфоем, — твёрдо заявила Гермиона и поспешила добавить: — С оборотным зельем.              — Хорошо. Но зачем тебе помощь Драко? Я ведь тоже неплох в зельях.              — Я знаю, — кивнула она, задумчиво проговорив. — Просто он сам предложил, а втроём будет веселее.       «Чёрт, чёрт, надо было сказать быстрее! „Втроём будет быстрее“ — вот как надо было! Ну какая же я глупая… Зачем я сказала „веселее“? — мысленно ругала себя Гермиона, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Так и хочется дать себе ладонью по лбу…»       «Втроём веселее…» — слова, словно отравленные дротики, эхом отдавались в голове Теодора, болезненно раня его самолюбие. Имя Драко, вплетённое в эту ситуацию, прозвучало как диссонанс.       «Неужели она всерьёз полагает, что нам двоим не совладать с этим проклятым оборотным зельем? Что нам нужен третий — словно недостающее звено в алхимической цепи?»       — Тео, я хотела сказать…              — Нет, всё нормально, — перебил он, провёл языком по внутренней стороне щеки и, резко развернувшись, направился к дверям, чтобы покинуть замок.              Ему казалось, будто Гермиона лишь ищет предлог, чтобы побыть с Малфоем, украдкой насладиться его обществом… Но разве они друзья? Эта мысль впивалась в сознание, как заноза.       Тео задумался: кем же стала для него эта гриффиндорка — возлюбленной или просто подругой? Мысль о её возможной благосклонности к Драко сжала горло стальным обручем. Вдох давался с трудом, а волна ледяного ужаса пронзила тело, оставив в груди гнетущую тяжесть, словно камень, придавивший сердце.              Заметив тень, омрачившую его лицо, Гермиона робко коснулась его руки. Но Тео вздрогнул, словно от удара плетью, и отпрянул, будто перед ним вспыхнуло пламя.              Гермиона, закусив губу, с тревогой смотрела ему вслед. Поспешив за ним, она увидела, как он придержал перед ней дверь, а затем с каменным лицом закрыл её, когда она вышла на улицу. Холодный ветер тут же окутал её, словно подчёркивая напряжённость момента.              Гермиона обернулась и протянула ему руку. Тео замер, глядя на её раскрытую ладонь, словно на запретный плод, манящий и опасный одновременно. Внутри него бушевал шторм сомнений, сковывая волю, не позволяя решиться на этот простой, но столь значимый жест. С трудом сглотнув ком в горле, он робко коснулся её руки, избегая встречи взглядов, будто боялся прочесть в её глазах правду, которую сам ещё не был готов принять.       — Если ты не хочешь, чтобы Малфой помогал нам, просто скажи, — спокойно произнесла Гермиона, слегка сжав его ладонь. Её прикосновение было тёплым и нежным, словно попытка унять дрожь, пробежавшую по его телу. — Не нужно выдумывать драконов там, где их нет.              Он опустил взгляд на их сплетённые руки, на эту неожиданную близость, которая одновременно и согревала, и пугала. С тяжёлым, надломленным вздохом Тео произнёс:              — Ты хочешь помощи от Драко… потому что он тебе… нравится?              Гермиона приоткрыла рот, внезапно осознав, что, вероятно, выглядит жалко. Но эта мысль тут же отступила перед нахлынувшей бурей эмоций, заставившей сердце биться чаще.              Собрав разбегающиеся мысли в хрупкую конструкцию, она, не в силах скрыть волнение, произнесла:              — Я не стану отрицать: общение с Малфоем обрело неожиданную лёгкость. Мне нравится эта непринуждённость, и я бесконечно ценю его помощь в поисках моих родителей. Общие раны, шрамы, выжегшие на наших душах причудливые, болезненные узоры, сблизили нас… Но это не значит, что между нами нечто большее.              Гермиона перевела дух и, заметив поджатые губы Тео, накрыла его руку своей ладонью, нежно поглаживая трепещущие под кожей вены. И уже спокойнее, с тихой уверенностью добавила:       — Тебе не нужно бояться, что я питаю к нему что‑то большее, чем дружескую благодарность.       Она закусила губу, подняла глаза, полные мольбы и надежды, и, глядя прямо в его душу, закончила:       — Подобные чувства, Тео… они принадлежат только тебе.       Слизеринец застыл от её признания — такого нежного, хрупкого и в то же время искреннего, отражавшегося в глубине её тёплых карих глаз. Сердце сжалось, будто пытаясь вместить всю эту неожиданную, ошеломляющую правду. Но тень сомнения не желала отступать, и он промолвил:       — Я видел ваш танец вчера… как вы смотрели друг на друга. В этом было что‑то… интимное. Что‑то, что я не в силах объяснить.              — Малфой приоткрыл мне свою душу, — Гермиона неотрывно смотрела на лицо парня, словно пытаясь сосчитать все родинки, рассыпанные по его щекам. — Его слова стали ключом, отворившим дверь к пониманию его истинной сущности, мотивов его поступков… и той бездонной пропасти сожалений, что зияет в его сердце. — Она успокаивающе погладила его ладонь, переплетая их пальцы, словно стремясь связать их судьбы в единый узел. — Он мечтает искупить содеянное, но прошлое — словно высеченный в камне монумент, Тео. Перемены возможны лишь в настоящем, в этом зыбком и мимолетном «сейчас».              Теодор не осмелился прервать её поток слов. Она говорила так искренне и убедительно, что стало ясно: это не было продиктовано любовным интересом. В её голосе звучала не страсть, а сострадание — глубокое, зрелое чувство, рождённое из боли и понимания.              — Для меня было важно услышать это откровение. Когда человек, чьи действия долгое время отравляли мою жизнь, начинает прозревать и каяться… это затрагивает самые потаённые части души. — Гермиона печально улыбнулась и, обняв Тео, прижалась щекой к его груди, прошептав: — Мы все пережили слишком многое. Не отталкивай меня сейчас, прошу… Это не то, чего я хочу, Тео.              Теодор высвободил ладонь из нежного плена её пальцев лишь для того, чтобы заключить Гермиону в ответные объятия. Он бережно опустил подбородок на её макушку, вдыхая полной грудью аромат цветущего луга, исходящий от её кожи и волос. В этот миг мир словно остановился, оставив лишь тепло её тела, биение её сердца, тихое дыхание.       Буря чувств, внезапно поднявшаяся в его душе, тут же утихла, едва он осознал истинную суть отношений Гермионы и Драко — словно кто‑то одним движением погасил пылающий костёр ревности.       Теперь в печальных взглядах друга, украдкой бросаемых на Гермиону, он видел лишь тихую грусть о былом, тень угасшей надежды, а не призрак романтического влечения. Это было проще принять — печаль прошлого, а не угроза будущему.       В таком случае Тео мог с чистым сердцем наслаждаться их обществом, радоваться минутам непринуждённой беседы. Если бы между ними тлел уголёк прежней вражды, если бы ревность отравляла воздух, ему пришлось бы невыносимо. Но теперь… теперь он мог просто быть рядом.       Выбирать между женщиной, что пленила его разум, сердце и душу, и лучшим другом — ноша, под тяжестью которой сломается даже самый сильный.       — Ты мне нравишься, Гермиона, — с горечью, почти отчаянно выдохнул Тео и, собравшись с духом, продолжил: — Я не имею ни малейшего представления о том, какими должны быть нормальные отношения. Я буду ошибаться… и ревновать тебя.              Гермиона обвила его талию и, прижавшись сильнее, прошептала:       — Будь собой: говори то, что на сердце, делай то, что подсказывает разум. Ошибки неизбежны, это факт, но не стоит их бояться — я буду рядом, чтобы направить.       Гермиона, словно озаренная внезапной идеей, мелодично замурлыкала что‑то — возможно, слегка фальшивя, но, к счастью, не настолько, чтобы заставить Тео заткнуть уши, как от вопля мандрагоры. Её тихий, неровный напев наполнил пространство между ними теплом и беззаботностью, словно маленький островок мира среди бурного океана чувств. Тео невольно улыбнулся, чувствуя, как напряжение окончательно покидает его тело. В этот момент всё казалось возможным — и будущее, и счастье, и любовь.       — 'Cause I never want to make you change for me...              — Мне просто не с чем сравнивать, — он пожал плечами и, сомкнув веки, прошептал почти неслышно: — Мама умерла, когда мне едва исполнилось семь. Даже за то короткое время я не помню тепла между родителями. — Он тихо выдохнул, словно развеивая пепел воспоминаний. — Они существовали словно в разных вселенных, едва обмениваясь взглядами. Редкие разговоры были натянутыми и болезненными.               Тео замолчал, ощущая, как Гермиона крепче прижимается к нему. Он сглотнул ком в горле и продолжил, будто исповедуясь:       — После её смерти отец словно вычеркнул её из нашей жизни. Любое упоминание о ней было под запретом. Он так и не женился, ни разу не привёл в дом женщину. Вот что я видел, Гермиона.              Слизеринец горько усмехнулся и, не обращая внимания на перешептывания призраков, которые бродили вокруг замка, положив свои руки на ее плечи, устремил взгляд на ее лицо. В его глазах плескалась искренность, когда он произнес:       — Я хочу говорить с тобой, слышишь? Хочу ощущать тепло твоих объятий, внимать каждому твоему слову, даже если ты, подобно Лавгуд, будешь повествовать о мозгошмыгах и прочих странностях. Ты пробуждаешь во мне неведомые доселе чувства, и этот новый опыт пугает меня. Поэтому, прошу тебя, будь снисходительна ко мне… иногда.              — Хорошо, — прошептала она в ответ, чувствуя, как его слова попадают прямо в её сердце. — И ты будь снисходителен ко мне. Со мной бывает трудно, я совершенно невыносима, — она замолчала, покраснев, и робко добавила: — Разумеется, только иногда.              Тео закусил губу, пряча улыбку, вызванную нежным румянцем на её щеках. Он бережно взял её лицо в ладони и медленно, почти благоговейно коснулся губами кончика её носа.              Гермиона трогательно наморщила его, словно маленькая девочка, а затем расцвела улыбкой, глядя на него своими бездонными, лучистыми глазами.              — Мне нравится твоя честность и искренность, Тео.              — И только это? — протянул он с деланной обидой, в голосе плескалось притворное разочарование.              Гермиона закатила глаза, вновь прижимаясь щекой к жёсткому сукну его изумрудно‑зелёного пальто. Как же ему шёл этот цвет… к глазам… Мимолётная мысль промелькнула в голове, словно вспорхнувшая бабочка.              — Вы, слизеринцы, одержимы зелёным, — с усмешкой проговорила она.              — Говорит гриффиндорка в бордовом свитере, — парировал Тео с лукавой искоркой в глазах.       Гермиона взглянула на краешек своего свитера, выглядывавший из-под клетчатого пальто, и с улыбкой признала:       — Туше.       Взяв разрешение у Хагрида, они отправились в его огород, где отобрали самые красивые на вид тыквы. Вскоре их овощная ноша с помощью магии была доставлена к главному входу в замок. Старосты, щедро приправляя действо колдовством, превратили обычные овощи в завораживающую декорацию, достойную самого Хэллоуина.              Огромные дубовые двери, ведущие в вестибюль, утопали в горах тыкв всевозможных форм и размеров. Багряный и коричневый плющ, словно живое пламя, обвивал колонны, а изумрудный мох, пробиваясь сквозь осеннюю листву, смягчал огненную гамму. Праздничное настроение подчеркивали сотни свечей, чьи мерцающие огоньки танцевали на стенах, создавая причудливую игру теней, полную глубины и таинственности.              В центре композиции красовалась тыква, на которой умельцы вырезали очки, зигзагообразный шрам и лукавую улыбку — явное посвящение Гарри. На тыкву и все украшения были наложены мощные защитные чары, чтобы ни один ученик не покусился на это великолепие.              Замок преобразился. Бесчисленные башни, шпили и балконы купались в свете факелов и пламени багряного плюща, что лишь усиливало ощущение волшебства.              Местами на камнях виднелись царапины — безмолвные свидетели минувшей битвы. Они решили не скрывать их, дабы никто не забывал о прошлом и учился на его ошибках. Полупрозрачные привидения, скользящие между колоннами, то и дело давали старостам ценные советы, указывая, где и что лучше разместить. Те в ответ лишь кивали и продолжали трудиться, пока сумерки не окутали замок.              Наконец, работа была завершена. Усталые, но довольные, они любовались плодами своих усилий, улыбаясь от переполнявшего их чувства удовлетворения. И пусть магия и отняла немало сил, результат стоил каждой потраченной искры.       — Считаю, мы заслужили немного отдыха, — довольно произнесла Гермиона, любуясь тыквой-Гарри. Она предвкушала, как удивление отразится на лице друга, когда он получит полароидный снимок. Девушка хрюкнула от смеха, представляя его реакцию.       Теодор вопросительно вскинул брови, заметив ее внезапное веселье.       — Нужно сделать снимок тыквы-Гарри и отправить ему. У меня в башне есть полароид.       — Полароид? — недоуменно переспросил Теодор.       Гермиона ослепительно улыбнулась, схватила его за руку и потянула в замок, на ходу объясняя:              — Проще показать, чем рассказывать.       Теодор кивнул и, поравнявшись с ней, перехватил её ладонь, направляясь в башню Гриффиндора. Перед портретом Полной Дамы он остановился и выпустил её руку. Гермиона обернулась, удивлённо приподняв брови:              — Ты не пойдешь?       — А ты хочешь, чтобы я зашёл? Боюсь, после этого никакая должность старосты меня не спасёт. Это тебе не за ваш стол сесть — это святая святых, — с деланным испугом проговорил Теодор, слегка приподняв ладони.              — Ох, малыш Тэ-Тэ, — проворковала Гермиона, приблизившись и скользнув ладонью от плеча до груди Теодора. Взгляд её карих глаз, казалось, заглядывал в самую душу. — Боишься?              От этой нарочитой невинности, от игры в кокетство Теодор невольно улыбнулся. Наклонившись к самым её губам, он прошептал:       — Скажи пароль портрету, и давай зайдём.              Выпрямившись, он кивнул на портрет позади неё, и улыбка не сходила с его лица, пока Гермиона, моргнув, не повернулась к Полной Даме.              — Libertas, — произнесла она, и картина, щелкнув, отъехала в сторону, открывая проход.        Не колеблясь, Гермиона шагнула внутрь, и Теодор словно тень последовал за ней. Он оказался в гостиной — круглом помещении, утопающем в красно‑золотых тонах. Несмотря на уют, обилие алого казалось ему избыточным: цвета Гриффиндора буквально обступали со всех сторон.              Мягкие кресла и два небольших дивана окружали огромный камин, выложенный камнями и увенчанный гербом Хогвартса. Над камином висело знамя с изображением льва, гордо расправившего гриву. У входа, на стене, красовался стенд с объявлениями: пергаменты, записки, афиши к предстоящим мероприятиям — всё это создавало ощущение живой, пульсирующей жизни факультета.       Портреты на стенах, казалось, за годы заточения выучили наизусть каждого гриффиндорца. Теперь, завидев чужака, они перешёптывались за его спиной, словно старые сплетницы: тихие голоса сливались в невнятный гул, от которого по спине пробегал лёгкий холодок.       Здесь было на удивление светло, несмотря на сгущающиеся сумерки за окном. В гостиной Слизерина почти всегда царил полумрак — зелёные светильники едва пробивались сквозь туманную дымку, создавая атмосферу таинственности и сдержанности. Здесь же всё кричало о смелости, открытости, о готовности бросить вызов.       — Ты подожди меня здесь, я буквально на минутку, — проговорила Гермиона, обращаясь к Теодору, который с удивлением оглядывал круглую комнату. Он казался таким потерянным среди этого буйства красного, что девушка подошла к нему, взяла за руку и подвела к окну.       Из башни открывался захватывающий вид: озеро мерцало в последних лучах заката, а силуэты деревьев на фоне неба напоминали старинные гравюры.       — Я скоро, — повторила она, мягко высвобождая ладонь.       Теодор смотрел на раскинувшийся пейзаж и ощущал, как здесь свободно дышится. Теперь причудливый пароль от их гостиной не казался таким уж странным. Обилие окон наполняло пространство светом, и сама атмосфера располагала к радушию. Хотелось устроиться в кресле, желательно у камина, и погрузиться в чтение какой-нибудь книги.       — Нотт? — донёсся сзади голос.       Теодор обернулся. В дверях стояли Томас и Финниган, в руках они сжимали мётлы, а на лицах застыло нескрываемое удивление.              — А вот и я, — сказала Гермиона, спустившаяся по лестнице. Заметив, как её друзья разглядывают слизеринца, она быстро произнесла: — Эй, ребята, а что, тренировка уже закончилась?       Говоря это, девушка подошла к Теодору, взяла его за руку и поймала на себе пристальный взгляд Дина, который смотрел на их сплетённые пальцы. Затем он неожиданно заулыбался и, падая на диванчик, сказал:              — Ну наконец-то, Герми, я уж думал, вы до конца учёбы будете тянуть с этим.       — Что, прости? — непонимающе спросила она.       — Мерлин, да вы себя видели со стороны? — произнёс Дин, беря из вазы с фруктами яблоко. — Вы же прям как зонт и английская погода — не можете существовать друг без друга.       Гермиона закатила глаза, а Тео чуть сильнее сжал её ладонь, словно стараясь сдержать улыбку.       — Можно я вас сфотографирую? — спросила она. — Мне нужно показать Тео, как работает это чудо‑вещица.       — О, Симус, присаживайся сюда, — Дин хлопнул по свободному месту на диване, и тот, озарённый широкой улыбкой, тут же устроился рядом с мулатом. — Фотка будет у тебя или нам отдашь?       — Я сделаю копии для всех, — ответила Гермиона, извлекая из бездонной бисерной сумочки чёрную камеру. Направив объектив на друзей, она скомандовала:       — Раз, два, три!       В ту же секунду Дин умудрился поставить Симусу рожки за головой и скорчил уморительную гримасу. Гермиона тихонько хихикнула, ожидая, когда появится снимок.       В тот же миг щёлкнул затвор, и из камеры плавно выползла прямоугольная карточка. Гермиона ловко подхватила её, слегка встряхнула и протянула Теодору:       — Вот, смотри.       Теодор осторожно взял снимок, внимательно изучил его и удивлённо произнёс:       — Изображение… цветное?! — Теодор неверяще перевёл взгляд с Гермионы на снимок и снова на девушку. — Но статичное.              — Угу, маггловские фотоаппараты такие, — вклинился Дин, приближаясь. Ловким движением он выхватил снимок из рук Теодора и с довольным видом принялся его разглядывать. — Гермиона, покажи Нотту какой‑нибудь фильм — он точно обалдеет!       Гермиона, пряча улыбку, убрала камеру в сумочку:       — Обязательно покажу при первой же возможности.       Теодор окинул взглядом гостиную. Его взгляд скользнул к окну: за стеклом сгущались сумерки, а вдали уже мерцали огни Хогсмида. Взяв Гермиону за руку, он тихо произнёс:       — Думаю, нам пора идти.       Гермиона кивнула, улыбнулась друзьям и направилась к выходу. Теодор, коротко кивнув парням на прощание, последовал за ней.       Ожидая, когда подъедет лестница, Теодор не удержался от вопроса:       — Что такое фильм?       Гермиона на мгновение задумалась, подбирая слова.       — Это похоже на колдографию, — начала она, — только не короткий зацикленный момент, как на снимке. В фильме есть движение и звук.       — То есть можно слышать, что говорят или что происходит в кадре? — уточнил Теодор, в его голосе звучало неподдельное любопытство.       — Именно так, — подтвердила Гермиона с лёгкой улыбкой.       — Это же гениально! — воскликнул слизеринец, невольно сжимая руку девушки чуть крепче.       Гермионе было приятно слышать такое восхищение в его голосе — оно согревало сердце и заставляло улыбаться.       — Я не знаю, чему удивляться больше: тому, что снимки цветные, статичные или тому, что они практически моментально появляются, — Тео провёл рукой по кудрям, пытаясь унять волнение от нахлынувших впечатлений.       Они устроили небольшую фотосессию с маггловской камерой. Сначала запечатлели тыкву‑Поттера, которая с характерным шуршанием выплёвывала готовые снимки. Теодор, не скрывая восторга, попросил Гермиону сфотографировать его на фоне величественного Хогвартса — хотелось похвастаться перед друзьями. Потом, с неуклюжей старательностью, попытался сделать снимок сам. Предварительно он попросил Гермиону вызвать Патронуса — хотел, чтобы на фото было что‑то по‑настоящему волшебное.       Фотография вышла замечательной: лучезарная Гермиона на фоне замка, вокруг которого плясали тыквы, парили свечи, а на её плече уютно устроилась серебристая выдра. Теодор лишь мельком показал ей снимок, а затем бережно спрятал во внутренний карман пальто. Возвращая камеру, он невольно задержал взгляд на миниатюрной сумочке Гермионы — та явно не могла вместить столь громоздкий аппарат.       — Заклинание незримого расширения, — констатировал он без тени удивления. — Не удивлён.       — Да, оно очень нам помогло, когда приходилось перемещаться по Англии, — чуть печально отозвалась Гермиона, но тут же с полуулыбкой добавила: — Гарри говорил, что в неё можно сложить всю библиотеку Хогвартса, и тогда я смогу не покидать пределы своей комнаты, разве что ради уроков и приёмов пищи.       — Ты удивительная, знаешь об этом? — тихо спросил он, заворожённо наблюдая, как ветер играет с её кудрями, заставляя непокорные локоны подпрыгивать, словно озорные пружинки.              — Я самая обычная, — спокойно ответила Гермиона, пожав плечами.       — Только не для меня, — парировал Теодор, любуясь нежным румянцем, вспыхнувшим на её щеках. Почувствовав, как воздух наэлектризовался, он прошептал: — Я вчера кое‑что тебе пообещал.       Гермиона нахмурилась, собираясь возразить, но не успела. Теодор накрыл её губы невесомым поцелуем. Гермиона прикрыла глаза, робко отвечая на его ласку.       Поцелуй был медленным, неторопливым. Теодор осыпал её щёки лёгкими прикосновения губ, и в этот миг весь мир словно остановился. В голове царила кристальная ясность — ни единой мысли, только ощущение тепла и близости. Всё вокруг потеряло краски и вкус, сосредоточившись лишь на Гермионе: такой тёплой, розовощёкой, такой необходимой… такой его.       Первые капли дождя сорвались с потемневшего неба, и Гермиона разорвала поцелуй. Несколько крупных капель упали ей на лицо. Теодор нежно стёр их губами, но вскоре отстранился и предложил:       — Давай переждём дождь в беседке.       Они направились к восстановленному деревянному мосту, соединявшему Каменный круг и двор Часовой башни. В конце моста их ждала небольшая каменная беседка со скамейками — идеальное место, чтобы укрыться от непогоды.       Тео трансфигурировал опавший лист, лежавший на скамье, в мягкий плед и, присев, жестом пригласил Гермиону расположиться рядом. Девушка послушно опустилась на скамью и, опираясь локтями на шершавую перекладину каменного ограждения, зачарованно смотрела на видневшийся вдали замок, в башнях которого мерцали огни.              Негромкий шёпот дождя создавал умиротворяющую атмосферу. Воздух был свеж и прохладен, но благодаря предусмотрительно наложенным Тео согревающим чарам они не чувствовали холода.              — В детстве со мной не особо стремились дружить, — начала Гермиона, подперев подбородок руками. Её взгляд по‑прежнему был устремлён на замок, словно в его огнях она искала отголоски прошлого. — Шёпот за спиной, обвинения в ненормальности… Людей всегда пугает то, чего они не могут понять. Необъяснимое кажется им угрозой.       Она горько усмехнулась, а потом тихо продолжила:       — Одиночество… Оно было моим постоянным спутником. Никто не мог объяснить происходящее — все списывали это на детские фантазии. А потом всё повторялось вновь. Я жила в постоянном страхе перед самой собой. Порой мне казалось, что я действительно ненормальная. Если об этом говорят люди, то, наверное, это правда — так думала я, когда была маленькой.       Гермиона сделала паузу, словно заново переживая те дни.              — Мои родители были в ужасе: с их единственной дочерью происходили порой необъяснимые, пугающие вещи. Однажды я подожгла газету, которую читал отец. А в другой раз, помогая матери в саду, я с мимолетной грустью взглянула на увядшие азалии, едва коснулась их рукой — и они, словно по волшебству, вновь расцвели.              Её губы тронула лёгкая улыбка — воспоминание о чудесном мгновении, затерянном в океане тревог. Гермиона жадно вдохнула влажный шотландский воздух, пытаясь воскресить в памяти аромат цветов из маминого сада, и, уносясь мыслями в прошлое, продолжила:       — Часто я запиралась в своей комнате или в укромном уголке сада и запоем читала всё подряд, стараясь заменить реальность книжным миром. В этих историях я обретала верных друзей, готовых разделить любую беду. Там не было места осуждению, неловкости или злобе — лишь тепло поддержки и безусловная любовь.       Она ненадолго замолчала, подбирая слова.       — Родители, конечно, любили меня. Но их жизнь была поглощена работой в клинике, и они многого просто не замечали… Или просто устали замечать. Парящие книги. Мои волосы, которые, вопреки воле, взмывали вверх.       Глубокий вдох — и Гермиона вновь заговорила, голос звучал чуть твёрже:       — А потом я получила то письмо, и мир перевернулся. Оказалось, я и правда не такая, как все. И мысль о том, что я волшебница, объяснила многое — все те странности, что преследовали меня с детства.       Она обвела рукой окрестности, вдохнула и продолжила:       — Этот замок… Попав сюда, я наивно полагала, что наконец‑то стану своей. Ведь здесь все волшебники. Но и тут я не нашла своего места. Со мной по‑прежнему не стремились дружить, обзывали теми же словами, что и в моей маггловской школе. Конечно, добавились и новые...       Гермиона хмыкнула, а после долгого молчания, нарушаемого лишь печальной песней дождя, медленно произнесла:              — Даже кардинально сменив окружение, я так и осталась чужой: ни своей среди магглов, ни своей среди волшебников.              Тео сидел, словно заворожённый тишиной, впитывая каждое её слово, словно драгоценный нектар. Когда нить повествования оборвалась, его накрыло смятением.       Слова утешения казались жалкими, неуместными — словно дешёвая бижутерия рядом с чистейшим бриллиантом. В них она не нуждалась. Его же захлестнула обжигающая волна стыда за собственную многолетнюю слепоту.              Он никогда по‑настоящему не задумывался, каково это — быть магглорождённым волшебником, балансирующим на зыбкой границе двух миров. Вырванные из привычного уюта маггловского детства, они внезапно оказывались в бурлящем водовороте магии — словно хрупкие рыбки, брошенные в речной омут.              Теперь он отчётливо понимал её неутолимую жажду знаний, её исступлённую страсть к книгам — отчаянную, почти болезненную попытку стать своей в этом чужом, отторгающем мире. Как жесток бывает юный ум, не подозревающий о разрушительной силе своих слов! Как легко посеять в нём ядовитые зёрна предрассудков, подменяя истину лицемерной ложью.              — Знаешь, твоё одиночество… оно словно эхо моего собственного, — Тео тяжело вздохнул, не открывая глаз. — Я всегда был один, с того дня, как умерла мама. Даже когда отец был рядом, я чувствовал эту пустоту. Мне нельзя было отвлекаться ни на что. Постоянное обучение…              Он замолчал на мгновение, боль в груди терзала его, словно осколок меча Гриффиндора. Превозмогая мучительное жжение, он попытался взять себя в руки, собрать волю в кулак, чтобы продолжить.       — Все волшебники мечтают о своей первой палочке. Это как день рождения, только гораздо глубже, пронзительнее. Ты ведь понимаешь, какие чувства испытывает волшебник, когда находит ту самую палочку. Но для меня это значило совсем другое.              Его голос стал тише, почти шёпотом:       — Мой отец учился вместе с Томом Реддлом. Он намного старше родителей наших ровесников, как ты уже, наверное, поняла. Он был ярым его последователем — лицемерным и изворотливым, как змея.              Тео кашлянул, подавляя нервный смешок.              — Когда Поттер, будучи младенцем, временно уничтожил Волан-де-Морта, мой отец чудом избежал Азкабана. Он убедил Визенгамот, что был под Империусом, что действовал не по своей воле. И ему поверили. Или, быть может, так было попросту удобнее. Невозможно же бросить за решетку всех волшебников, особенно столь влиятельных, как он.              Он покачал головой, погружаясь в тягостные воспоминания. Когда Гермиона повернулась, чтобы взглянуть на него, Тео продолжил всё так же с закрытыми глазами:              — Отец не искал путей для возрождения змеелицего ублюдка. Но он знал: тот рано или поздно вернётся. Смерть мамы больше не сдерживала его — и он начал учить меня. Сначала всё казалось безобидным: теория, хоть и жуткая, оставалась лишь теорией. Но с девяти лет начались тренировки с его запасной палочкой. Она меня не слушалась. Даже самые простые заклинания получались слабо, если вообще получались. И за каждое неудачное заклинание меня наказывали.       — Тео…              — Подожди, пожалуйста, — прошептал он и, собравшись с духом, продолжил уже более ровным голосом: — Ты как-то спросила, почему я так странно реагирую на прикосновения, и даже заметила этот тик, что порой появляется у меня под глазом. Это все отголоски отцовского воспитания. Совсем мальчишкой я узнал, что такое физическая боль. А когда Волан-де-Морт вернулся, отец обезумел… Ему досталось от его хозяина, и он решил выместить это на мне — Круциатусом…       Гермиона не выдержала: придвинулась ближе, обвила его талию руками. Он обнял её в ответ, прижался подбородком к виску и тихо заговорил:       — Когда мне было двенадцать‑тринадцать, я осознал: так быть не должно. Всё происходящее казалось нескончаемым кошмаром, из которого нет выхода. Я возненавидел каникулы — они означали лишь продолжение отцовских уроков: болезненных, мучительных, казалось, вечных.       Он сильнее прижал Гермиону к себе, жадно вдохнул её аромат — запах весны, который вливался в его душу, прежде скованную промозглой зимой, лишённую солнца и света, где ничто не могло прорасти. Она стала для него тем ярким жёлтым ориентиром, что мерцал вчера в ночном небе.       — Я шарахался от прикосновений, словно от раскалённого клейма. Друзья не могли не заметить этой пугливой одержимости. А Дафна… Она своим теплом растопила лёд, показала, что объятия могут быть не истязанием, не отголоском отцовской жестокости. Прикосновения, оказывается, способны исцелять, а не причинять боль.       — Ох, Тео… — прошептала Гермиона, не отводя взгляда. Сердце болезненно сжалось в груди, словно дьявольские силки обвили её.              — Но теперь и ты мне это показываешь… ты… — Он заглянул в её карие омуты, где плескалось сочувствие — чистое, как родниковая вода, а не жалость, обжигающая, словно крапива. Невесомо коснулся её щеки. — Твои прикосновения — словно настойка растопырника: сначала опаляют огнём, а потом дарят долгожданное целительное облегчение.              Он заметил, как часто она заморгала, словно пытаясь удержать нахлынувшие слезы, готовые вот-вот сорваться.              — А ещё… — тихо добавил он. — Я видел, как ты гладишь своего кота. С какой нежностью и любовью ты это делаешь.              Гермиона усмехнулась, уловив причудливый оттенок в его речи. С лёгким отстранением, словно от наваждения, вскинула палец. В голосе зазвучало нарочитое возмущение:              — Живоглот наполовину жмыр, вообще-то.       — Прошу прощения, мисс Грейнджер, — с притворной учтивостью проронил он, закусив щеку изнутри, чтобы сдержать рвавшуюся наружу улыбку. — Или мне надлежит испрашивать прощения у вашего наполовину кота, наполовину жмыра?       Гермиона взъерошила его волосы — жёсткие, но приятные на ощупь — и, улыбнувшись, прошептала прямо в губы:              — Тебе лучше поторопиться и принести Глотику самые искренние извинения. Этот маленького тигр злопамятен, упрям, как гиппогриф, и, поверь, его поднятый кверху хвост —знак глубочайшего, почти трагического разочарования.              — Я же говорил: животные перенимают черты своих хозяев, — пробормотал Тео почти шёпотом.              — Что? — Гермиона слегка нахмурила брови, не расслышав его слов.              — Ничего, — прошептал он голосом, нежным, как лёгкий ветерок.       Он коснулся её губ — мягко, трепетно. Поцелуй струился, словно вода, пробуждая в ней робкое, смущённое тепло. Гермиона, чуть замерев от неожиданности, всё же ответила — и в следующие мгновения поцелуй становился глубже, жарче, будто весь мир вокруг растворился без следа.       Тео бережно притянул её к себе на колени, аккуратно поправив пальто, чтобы ничто не мешало ощутить тепло друг друга. Он целовал её с такой страстью, словно стремился навсегда запечатлеть этот миг — миг редкой, пронзительной искренности. Казалось, юные души обоих искали забвения в объятиях, пытаясь исцелиться после долгих разговоров, обнаживших страхи и надежды.       Его губы скользили по её лицу — по изгибам губ, по шее, по щекам, — и в каждом движении он открывал новую грань её красоты. Прерывистое дыхание Гермионы, когда его губы касались шеи, искрило по всему его телу, рассыпая мурашки и волны нежности.       Он целовался и раньше, но ни один поцелуй не пробуждал в нём такой бури чувств. Внутри разливалось невероятное ощущение покоя и счастья — будто именно здесь, в этом мгновении, он наконец нашёл то, чего так долго искал.       Ему было хорошо. Так хорошо, что в глубине души он молил время остановиться — чтобы этот момент длился вечно, чтобы их единение никогда не прерывалось.              

***

             — Ну наконец‑то! — воскликнул Блейз, когда Тео вошёл в их спальню. Лукаво вскинув брови, он промурлыкал: — Я уж думал, ты сегодня ночевать не вернёшься.              Тео усмехнулся и небрежно швырнул в мулата пальто, которое держал в руках. Из кармана выскользнул снимок. Блейз, словно вампус, метнулся к нему, подхватил и тут же подбежал к Драко. Тот расположился на полукруглом выступе подоконника, обитом зелёным бархатом, и увлечённо наблюдал за еле различимыми в тёмной воде водорослями или рыбами. Услышав шум, блондин обернулся.              — Смотри, Драко! — выпалил Блейз, тыча белой карточкой ему под нос.              — Не надо совать мне это прямо в лицо, — пробурчал Драко, отвлеченный от размышлений. Он выхватил у друга фотографию и, внимательно рассмотрев, уголком губ улыбнулся.              На снимке была улыбающаяся Гермиона. На её плече сидела серебристая выдра. Она выглядела счастливой и очень красивой: непослушные волосы, странное клетчатое пальто — всё это придавало её облику особое очарование.              — Посмотри, это же Грейнджер! — восторженно воскликнул Блейз. — Но почему изображение такое странное?..              — Ты не на квиддичном поле, прекрати так кричать, — ровно проговорил Тео, протягивая руку к Драко, чтобы забрать снимок. Но тот лишь прижал фотографию к себе, впиваясь взглядом то в изображение, то в лицо друга.       — Откуда у тебя это?       — Гермиона взяла на прогулку свой маггловский аппарат с функцией мгновенной печати… колдо… — Тео осекся и поспешно поправился: — Фотографий, — старательно сохраняя ровный тон, ответил он.              Хоть они с Гермионой уже всё обсудили и он убедил себя, что беспокоиться не о чем, стоило ей исчезнуть из поля зрения — и вот уже вид Драко, разглядывающего её снимок, выворачивал внутренности, окутывал ледяной волной тревоги. Тео поджал губы, пытаясь унять неприятное чувство.       — Держи, — сказал Драко, заметив, как помрачнело лицо друга. После короткой паузы добавил: — Грейнджер твоя. Расслабься, никто не собирается её у тебя отнимать.       — А, так вот почему не движется… Потому что маггловское, — пробормотал Блейз, вклиниваясь в напряжённый диалог.       Тео забрал фотографию, на которой была Гермиона, и подошёл к своей кровати, положив её снимок на тумбочку рядом с книгами по древним рунам.       — Святая Моргана! — театрально воскликнул Блейз, прижав руку ко рту. Чуть тише, словно не веря собственным словам, добавил: — Я думал, только девчонки так делают. Ты бы ещё под подушку её колдо… или как там… положил!              Малфой фыркнул и похлопал Блейза по плечу. Тео в ответ одарил друзей выразительным жестом, не оставлявшим сомнений в его отношении к шуткам. Затем подошёл к своему пальто, небрежно брошенному у кровати Забини, и извлёк из кармана другой снимок.              На фотографии, словно застывший во времени, Тео величаво позировал на фоне Хогвартса. С легким взмахом руки он отправил изображение парить в воздухе перед друзьями.       — Ты выглядишь как… — начал Блейз, но, заметив нахмурившегося Тео, с притворной уверенностью закончил: — Придурок.       Драко расхохотался, разглядывая фотографию, где его друг с невозмутимым видом позировал, очевидно, Гермионе. Кто бы еще стал его фотографировать, если камера принадлежала ей?       — А почему этот снимок у тебя, а не у неё? — задумчиво спросил Драко и добавил: — Или у нее есть какой-то другой твой снимок?       — Ага, где наш Тео без пальто, а может, и вовсе без…       Не дав Блейзу договорить, Тео швырнул в него подушку — и тот, хохоча, поймал её, а затем метнул обратно. Завязалась весёлая подушечная битва, пока в дверь не постучали. Подушка, не долетев до цели, шлёпнулась на пол.              Дверь со скрипом отворилась. В проёме появилась Дафна, прикрывая глаза рукой:       — Я ничего не вижу, но мне срочно нужен Блейз.              — Что-то случилось? — встревоженно спросил Блейз, шагнув к девушке.       — Да! Случилось… — Дафна трагически вздохнула, заставляя всех в комнате напряжённо затаить дыхание. — Твилфитт и Таттинг прислали письмо! Они не могут выполнить заказ по моему эскизу платья. Говорят, нужно изменить некоторые детали. А я не хочу ничего менять — иначе это будет уже совсем другое платье!       В комнате раздался общий облегчённый выдох. Тео и Драко переглянулись и обменялись понимающими, чуть сочувствующими улыбками. Бедный Блейз. С этой свадьбой Дафна совсем извелась.       Уговор подождать до конца октября её совершенно не устраивал. Она беспрестанно волновалась из‑за каждой мелочи, каждую минуту ожидая новой потенциальной катастрофы, готовой обрушиться на церемонию.       — Cara mia, может, тогда обратиться к другим мастерам? — мягко предложил Блейз, видя, как взвинчена его невеста. Он успокаивающе погладил её по талии.       Тео, предвидя нескончаемый поток жалоб, который ждёт его завтра за завтраком, обедом и ужином, поспешно ретировался в ванную.

***

      — Гермиона, что с твоими губами?! — воскликнула Джинни, едва девушка появилась из картинного проема.              — Ты меня напугала! — возмущенно прошептала Гермиона.       — Ну давай, рассказывай, — подстегнула подруга, удобно расположившаяся в кресле с высокой спинкой у камина.              Гермиона вошла в комнату глубже, аккуратно положила пальто на подлокотник и села на диван, прижимая к себе маленькую желтую подушку.              — Ну же, — нетерпеливо произнесла Джинни, захлопнув книгу, которую читала до прихода подруги.              Гермиона бросила на нее укоризненный взгляд, вздохнула и тихо проговорила:              — Мы украсили вход в замок...              — Это я уже видела, — закатила глаза Джинни, но, смягчившись, добавила: — Ты ведь понимаешь, Гарри не обрадуется тыкве, изображающей его физиономию.              Гермиона крепче обняла подушку, откинулась на спинку дивана и с виноватой улыбкой кивнула.              — Ну?              — Что ну, Джин?              — Что вы еще делали? Ты до-олго отсутствовала, — сказала Уизли, подперев подбородок кулачком, и добавила: — Дин с Симусом сказали мне только, что Теодор был здесь.              — Лучше зови его Тео, — ответила она. — Теодор — это имя его отца, ему не нравится, когда его так называют.              — Это глупо, — фыркнула подруга и, взглянув на Гермиону, которая явно возмущалась, поспешила уточнить: — И что с того, что у его отца такое же имя? Он — не его отец, верно?              Гермиона задумчиво нахмурилась. Да, она согласна, но… если Тео предпочитает сокращенную версию имени, разве это не его личное дело? Неважно, какие мотивы им движут, тем более что ей неведома вся глубина его прошлого, тени, что тянутся из детства.              Ее до сих пор обжигали слова Тео о жестокости отца, о кошмарной дрессуре, начавшейся в нежном возрасте. Гермиона закусила губу, но тут же поморщилась от боли.              — Что случилось?              — Мы целовались.              — Это я вижу, — ехидно отозвалась Джинни, обводя свои губы пальцем с лукавой усмешкой. — Заметно по твоим губам.              — Мы много целовались, — прошептала Гермиона, прикрывая глаза, словно пытаясь удержать ускользающее ощущение. Не успела она углубиться в воспоминания, как Джинни опустилась рядом на диван и легонько коснулась ее носа.       — И что еще вы делали? Ну же, Гермиона, мне не терпится узнать!       — Разговаривали.       — О чем?       — О личном, Джинни. Об очень личных вещах.       — Совсем-совсем не расскажешь? — Джинни надула губы, но в ответ получила лишь отрицательный жест. — Ну и ладно. А как он целуется?       — У меня, конечно, не так много опыта, — начала Гермиона, чувствуя, как щеки заливаются краской. Она торопливо указала на свои распухшие, покрасневшие губы. — Очень хорошо. Как видишь.       — Ох, у меня есть немного заживляющей мази. Сама знаешь, квиддич и ссадины — вещи неразделимые.       — Скорее переломы, — строго поправила Гермиона, вспоминая недавнюю травму Малфоя.       — Ну, не начинай, Герми! Всякое бывает, это же спорт. Можно подумать, в ваших маггловских видах спорта ничего не ломают, — скрестив руки на груди, пробурчала Джинни.       — Безусловно, в любом спорте можно получить травму. Но то, что творится на квиддичных матчах, — это какой-то запредельный уровень. И я никак не могу к этому привыкнуть.              — Ну, ладно тебе, у нас же есть магия и мадам Помфри, в конце концов, — Джинни мягко улыбнулась, чувствуя благодарность к целительнице. Решив сменить тему, она добавила: — Мое платье пришло совиной почтой прямо к ужину, который ты благополучно пропустила. И, знаешь, оно просто восхитительное! Впрочем, что я тебе рассказываю? Пошли наверх, я примерю его, и ты сама все увидишь.       Платье и впрямь оказалось чудесным, словно специально сотканным для Джинни. В нем она пылала живым огнем, искрящейся звездой. Гермиона, мучавшаяся от нетерпеливого желания, тут же испробовала чары, обещанные подруге.              Результат превзошел самые смелые ожидания: теперь от подола платья исходили крошечные, танцующие искры, идеально завершавшие волшебный образ. Джинни кружилась по комнате, вызывая тихие вздохи восхищения, смешанные с легкой завистью, у Лаванды и Парвати.       После душа Гермиона ощущала приятную усталость и умиротворение. Уже погружаясь в сон, она заметила лукавую ухмылку на лице Джинни, которая сдернула полог своей кровати.              Гермиона, шутливо показав ей язык, закрыла глаза и провалилась в долгожданный целительный сон. Ей снились зеленые глаза, густой таинственный лес и поцелуи — то обжигающие, как лед, то леденящие, словно пламя.

***

      — Привет, — прошелестел голос Теодора прямо у её уха.       Гермиона обернулась и встретилась с его взглядом. В глазах Теодора читалась лёгкая тревога — брови чуть нахмурены, в выражении лица сквозила нерешительность. Она тихо прошептала:              — Привет, Тео. Что-то случилось?              Теодор, избегая её взгляда, кивнул куда‑то за её спину.              Гермиона повернула голову в указанном направлении и на мгновение замерла. Перед ней была рука Тео, бережно державшая магическое растение: чёрный стебель, увенчанный нежными белыми цветами.              Она осторожно взяла красивый цветок, улыбнулась и принялась внимательно его рассматривать. В памяти тут же всплыло название — цветок Моли, ключевой ингредиент для приготовления рябинового отвара.              Не успела Гермиона задать вопрос, как ощутила лёгкое прикосновение — тёплый поцелуй коснулся её щеки.       Смутившись, она нервно поправила ремешок сумки на плече и тихо пробормотала:       — Спасибо.       — Мне нравится твой румянец, — прошептал Тео, мягко обнимая её за талию.              — Правда? — недоверчиво выдохнула она. Гермиона всегда считала предательским этот багровый отблеск на щеках — словно все её мысли и чувства были написаны на лице, как на алом знамени.              Но Тео лишь наклонился, коснулся губами порозовевшей кожи и прошептал:       — Правда.              — Осмелюсь напомнить, что вы здесь не одни, — прозвучал голос Малфоя, притягивая взгляды.              Гермиона выглянула из-за плеча Теодора и встретилась взглядом с белокурым силуэтом у окна. В её глазах мелькнуло извинение, и одними губами она прошептала беззвучное приветствие. Драко усмехнулся в ответ и небрежно бросил сумку на широкий подоконник.              — Ах да, как же мы могли о тебе забыть, — без тени злобы отозвался Тео, поворачиваясь к другу. Он взял Гермиону за руку и, подойдя к окну, спросил: — Я не видел Пэнси с самого утра, а ты?              — О, я видел… и лучше бы не видел, — разочарованно выдохнул Драко, облокачиваясь на подоконник.              — Что-то случилось? — встревоженно поинтересовалась Гермиона.       Драко вскинул бровь, глядя на неё:       — Тебе действительно интересно, что случилось с Паркинсон?              — Иначе бы я не спрашивала, — ответила Гермиона, скрестив руки на груди и вызывающе вскинув подбородок.              — Как умилительно, вы даже говорите одинаково, — протянул Малфой с приторной сладостью в голосе, но тут же сорвался на привычный тон: — Всюду таскается за Пьюси, словно привязанная. Даю слово, я засуну ему соплохвоста глубоко в задниц…              — Потише, Драко, здесь же дамы, — перебил его Тео, бросив красноречивый взгляд на Гермиону.              — Грейнджер и не такие слова слышала, правда ведь? — проворчал Малфой, закатывая глаза.              — Да, — Гермиона сердито кивнула. — Пьюси – мерзавец! Еще чуть правее, и бладжер, выпущенный им, открыл бы всему свету вид на… кхм… то, что скрывается под шевелюрой Малфоя, — возмущенно сказала Гермиона.       — О, так тебе нравятся мои волосы? — Драко вскинул брови, играя в показное удивление. Внутри, однако, ворочалось неприятное чувство, которое он старался подавить, — мысль о том, что Пэнси встречается с Эдрианом, отравляла его. Подруга знатно потрепала нервы мерзавцу, но тот вывернулся, солгав о случайности, и она, к досаде всех остальных, поверила.              — Безусловно, — с сарказмом отозвалась Гермиона, но тут же примирительно добавила: — Я бы посоветовала подстричься. Или ты решил сменить стиль на а‑ля гнездо грифона?       — Я ему то же самое твержу. Давно пора обрить эту копну, — невозмутимо вставил Теодор, наблюдая, как Малфой раздражённо проводит языком по внутренней стороне щеки.             — Очень смешно, — скривился Малфой. — Видимо, чувство юмора у вас такое же общее, как и ваши фразочки.       — Ты что, обиделся, Дра-а-ко? — протянула Гермиона, сладко растягивая гласные.       — Как там тебя твои дружки кличут? — Драко сделал вид, что напряжённо вспоминает, и с лукавой усмешкой медленно произнёс: — Ми-о-на?       — Знаешь, иногда ты бываешь как заноза в пятке, — надула щёки Гермиона — и тут же почувствовала, как палец Теодора легко коснулся её щеки, медленно сдувая её, словно воздушный шарик.       — Ну же, не дуйся, у него просто своеобразный стиль общения, — прошептал Тео, ласково целуя девушку в ту же щёку, где только что скользил его палец.              — Сфотографируешь меня на свой маггловский аппарат, — попросил Драко и, заметив поджатые губы Тео, добавил, лукаво прищурившись: — Ну, на тот самый, про который нам малыш Тэ-Тэ рассказывал.              Гермиона тихонько хихикнула, а затем, прильнув щекой к плечу Нотта, молча моргнула в знак согласия. Драко победно улыбнулся другу — в ответ получил лишь закатывание глаз.              — О чём шепчетесь, ребятушки? — вклинился в их беседу внезапно появившийся Блейз.              — Этот оттенок тебе не идёт, Забини, — буднично произнёс Тео, разглядывая размазанные по губам мулата следы. — Опять игрался с косметичкой Дафны?       Блейз небрежно вытер губы тыльной стороной ладони и усмехнулся. Заметив, что Гермиона по‑прежнему опирается на плечо Теодора, он обвёл пальцем своё лицо и картинно вздохнул:       — Тео, завидуй молча, что твои губы не украшены женской помадой.              Подмигнув Гермионе, он добавил:       — Привет, Грейнджер.              Драко, закусив губу, изо всех сил старался сдержать смех, Тео лишь поморщился, а Гермиона, ничуть не смутившись, ответила:              — Блейз, держись подальше от подобной косметики, если дорожишь своим… хм… имиджем, — Гермиона заправила за ухо белоснежный цветок, подарок Теодора. — Даже в волшебном мире это выглядит… гм… несколько экстравагантно. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я.              И, договорив, лукаво подмигнула ему, словно заговорщица, делящаяся пикантной тайной. Блейз ошарашенно проморгался, а затем громогласно расхохотался, его смех гулко вторил общему веселью, заполняя коридор заразительным хохотом.       Когда смех затих, Малфой коснулся волос Гермионы мимолетным жестом, будто собирался их взъерошить, и цветок, до того робко таившийся за прядью у ее уха, безвольно выскользнул из вьющихся локонов.              Теодор, словно опытный ловец, перехватил его в воздухе. Гермиона выдохнула с облегчением, торопливо приглаживая непослушные завитки, чтобы Теодор мог вернуть бутон на его законное место — за ушко, словно прикрепить драгоценную заколку.              Его пальцы, легко коснувшись ее шеи, вызвали у Гермионы невольную гримаску — она мило наморщила носик. Теодор, не в силах устоять, осыпал ее лицо легкими поцелуями: в кончик носа, затем в одну щеку, потом в другую. На ее губах расцвела улыбка, словно весенний цветок.              Но громкий звон колокола, безжалостно вторгшись в их уединение, возвестил о начале урока. Гермиона отстранилась от Теодора и тут же поймала на себе странный, изучающий взгляд Малфоя. Не успела она вопросительно вскинуть бровь, как он, молниеносно схватив ее сумку с подоконника, направился к кабинету.               Теодор заметил, как мгновенно изменилось выражение ее лица, и проследил за направлением ее взгляда. Увидев удаляющуюся фигуру Драко, он не испытал ни малейшего удивления. Лишь челюсти его судорожно сжались, пытаясь обуздать внезапно вспыхнувшую, обжигающую ревность.              — Пойдем на урок, — прошептала Гермиона, обжигая губами его щеку. Обвив руками его талию под мантией, она добавила: — Профессор Бриндлмор не обрадуется, когда увидит, что оба старосты школы стоят в коридоре и целуются вместо посещения ее урока.              — В данный момент мы, увы, не целуемся, — усмехнулся он, заправляя выбившуюся прядь ее волос за ухо. — Считаю, для поддержания правдивости твоих слов нам просто необходимо возобновить этот процесс. Как ты смотришь на это предложение?              — Обещаю, мы обязательно вернемся к этому после уроков.

***

      — Решил прислушаться к совету и подстричься, Малфой? — спросила Гермиона, опускаясь на скамью за стол Слизерина.       — Привет, — Теодор нежно коснулся её плеча, и она одарила его тёплой улыбкой в ответ.       — Я сам решил, — с вызовом заявил Драко. — Ясно?       — Разумеется, — ответила Гермиона и с грустью вздохнула: — Весь шоколадный пудинг за нашим столом съеден.       — Уверен, у нас он ещё остался, — невозмутимо произнёс Теодор, окидывая взглядом изобилие блюд.       — Тебе все шоколадное нравится? — Блейз игриво вскинул бровь.       — Только еда, — невозмутимо ответила Гермиона.       — Точно, — протянул Малфой, отпивая тыквенный сок, — ты же постоянно ешь сладкое, не боишься поправиться?       — Нет, — улыбнулась Гермиона и, подавшись вперёд, тихо произнесла: — Я бегаю почти каждое утро.       — Бегаешь? — удивлённо вскинула брови Дафна.              Гермиона кивнула, торопливо добавляя:       — В основном на улице, но, когда на улице глубокий снег, я бегаю по замку.       — Никогда не видел, чтобы ты бегала, — недоверчиво протянул Малфой.       — Потому что, когда я бегаю, — парировала Гермиона, — почти весь замок ещё спит.              — Одна? — спросил Тео.              — Почти Безголовый Ник иногда составляет мне компанию , — спокойно ответила Гермиона.       — Как по мне, тоска смертная, — протянул Блейз, лениво вращая ложку в руках.       Гермиона лишь пожала плечами и, опустив взгляд, убрала непослушную прядь волос за ухо.       — Пэнси, передай, пожалуйста, ту миску с пудингом, — попросил Тео, выискивая глазами лакомство.       — Пусть сама возьмёт, — выплюнула Пэнси, отворачиваясь.       — Я тебя попросил, — невозмутимо повторил Тео. — Будь добра, просто передай.       Паркинсон фыркнула, но всё же протянула пудинг другу.       — Благодарю, — с легкой улыбкой ответил Тео и, повернувшись к Гермионе, протянул ей миску. — Держи.              — Спасибо. Ой, тут его так много, — пробормотала Гермиона, оглядывая гору пудинга. — Нужно отложить, вдруг кто‑то ещё захочет.       Пэнси презрительно фыркнула. Гермиона внимательно оглядела её и, стараясь сохранять спокойствие, тихо произнесла:       — Спасибо.       Слизеринка вскинула тонкую бровь, окинула Гермиону оценивающим взглядом и скривила губы в ехидной усмешке.       — Смени маску, дорогая, — пропел Тео, его голос сочился приторной сладостью.       Улыбка мгновенно слетела с лица Пэнси, и она с показным равнодушием вернулась к своей тарелке.       Дафна сочувственно улыбнулась Гермионе, и та в ответ слегка приподняла уголки губ. Положив совсем немного пудинга на свою тарелку, она отодвинула миску и, взяв изящную ложечку, принялась есть.       — Что это у тебя с плечами, Грейнджер? — с насмешкой поинтересовался Малфой.       — А? — Гермиона растерянно оглядела свои плечи, затем вопросительно посмотрела на Драко. Поняв, что она не понимает, он передразнил её, комично передёрнув плечами.       — Я так не делаю, — проговорила Гермиона, с удовольствием отправляя в рот еще одну ложку шоколадного пудинга. На щеках играл румянец, глаза лучились довольством.       — Делаешь, Гермиона, — мягко возразил Теодор. В его голосе звучала нежность. — Когда ты в восторге от еды, ты слегка приподнимаешь плечи и чуть наклоняешь голову набок. Очень… очаровательно.       Гермиона замерла с ложкой у рта, затем медленно опустила её, смущённо глядя на Теодора:       — Никогда за собой такого не замечала. Мне никто об этом не говорил.       — О, — протянул Малфой с усмешкой, — да ты делаешь это постоянно.       — Не постоянно, — поправил Тео, — а лишь когда еда приводит тебя в восторг. Например, как сейчас с этим пудингом.       Гермиона покраснела ещё сильнее и опустила взгляд на тарелку.       Пэнси закатила глаза, с небрежным видом принимаясь чистить апельсин, словно вся эта дискуссия была ниже её достоинства. Она громко отделяла дольки друг от друга, демонстративно игнорируя разговор.       — Какие вы наблюдательные, оказывается, — тихо пробормотала Гермиона, смущенно опуская взгляд.       — К некоторым, — прозвучало приглушённо от Блейза, прикрывшего рот кулаком, словно скрывая непрошеный кашель.       Дафна, прекрасно расслышавшая колкость в словах жениха, поспешила сменить тему.       — Ты уже выбрала, в чем пойдешь на Хэллоуин?       — Да, — ответила Гермиона, оживляясь. — А ты?       — Давно уже, — парировала Дафна и с энтузиазмом принялась описывать свой наряд: как долго она над ним трудилась, какие редкие материалы использовала и сколько магии в него вложила. Гермиона слушала, не перебивая, с искренним восхищением в глазах.              — Это чудесно, Дафна, мне не терпится увидеть твой наряд, — с улыбкой произнесла Гермиона.       — Спасибо, мы с Пэнси…       — Дафна! — прошипела Пэнси, умоляя подругу замолчать, и бросила на Гермиону колючий взгляд, полный неприязни.       — Так, — ровным тоном сказала Гермиона, — если у тебя ко мне какие-то претензии, выскажи их. Я готова выслушать.       — Ты просто мне не нравишься, — процедила Пэнси сквозь зубы.       — Будь добра, возьми под контроль свой характер и прекрати сейчас же. — предостерегающе прошипел Теодор, сжимая вилку так, что костяшки пальцев побелели. В его усталом вздохе слышалась мольба, отчаянная просьба о благоразумии, ведь он знал: сейчас Пэнси обрушит на Гермиону всю ядовитую желчь своего нутра. — Не испытывай моё терпение. Снова.       Пэнси закатила глаза.       — Хорошо, — ровно ответила Гермиона, ее ладонь легла на бедро Тео и легонько сжала. — Но антипатия не возникает из ниоткуда. Я надеялась, мы оставили позади эту нелепую, бессмысленную вражду.              — Думаешь, помогла убить змеелицего и теперь можешь спокойно сидеть среди нас, как равная?       — Пэнси! — рявкнул Драко.       Гермиона бросила взгляд на блондина, молча подняв указательный палец, призывая к тишине, и повернулась к Пэнси:       — Пожалуйста, продолжай.              — Ещё чего, — огрызнулась Пэнси, встретив в ответ гневный взгляд Теодора.              Гермиона закусила губу, словно собираясь с мыслями, и заговорила ровным голосом:       — Пэнси, возможно, ты полагаешь, что подобными речами демонстрируешь свою исключительность? Спешу развеять твое заблуждение — это не так. Твои слова не ранят меня, но, боюсь, могут задеть тех, кто сидит рядом с тобой. Твоя маска неприязни нелепа. — Гермиона вздохнула с грустью. — Равной вам… — она обвела взглядом стол Слизерина и остановилась на Пэнси, чьи глаза прожигали ее ненавистью, — это какой? Чистокровной и богатой?              — Да, этим ты точно не можешь похвастаться, — парировала Пэнси, надменно изогнув тонкую бровь.              — Не могу, верно, — Гермиона подперла подбородок кулаком, в её глазах мелькнула усталая искорка. — Только вот, знаешь, за всё время, что я провела в волшебном мире, у меня сложилось впечатление, что быть чистокровным — это не привилегия, а скорее тяжкое бремя.              Вся пятёрка слизеринцев и те, кто подслушивал их негромкий разговор, разом затихли, даже жевать, казалось, перестали. Пэнси презрительно скривила губы, но промолчала.              — Спасибо, что передала пудинг, — спокойным голосом произнесла Гермиона, глядя прямо на девушку. — Он был очень вкусным. Советую его попробовать.              Гермиона легонько сжала бедро Теодора и в последний раз окинула улыбкой сидящих напротив слизеринцев. Дафна с натянутой улыбкой ответила на её жест, и гриффиндорка, с достоинством поднявшись из-за стола, пожелала всем хорошего вечера. Свободно развернувшись, она направилась к выходу, оставляя за собой шлейф тихой уверенности.       — Пэнси, это было… низко, — прошептала Дафна, в ее голосе сквозило укоризненное сожаление. — Зачем ты такое говоришь?              Пэнси лишь презрительно фыркнула, осушив кубок тыквенного сока до дна.              — Если бы не её храбрость, — Тео покачал головой, бросая на Пэнси испепеляющий взгляд, — ты бы уже затягивала корсет жены Драко, прозябая в его поместье под властью красноглазого тирана, где Круциатус был бы десертом после каждого приема пищи. Что-то я не помню твоего щенячьего восторга год назад. Что случилось, милая? Куда глазки спрятала?              — Тео, — взмолилась Дафна, голос ее дрожал. Она умоляла друга умолкнуть, похоронить в бездне забвения то ужасное время, когда Пэнси была обречена на брак с Драко, а сама Дафна – на союз с Феликсом Розье решением их родителей.              — Гермиона абсолютно права. Это непосильное бремя, приговор, лишающий права на выбор.       Тео бросил на неё предостерегающий взгляд, Дафна поджала губы, и он, наклонившись ближе к Пэнси, продолжил:       — За все наши деяния, она имеет полное право питать к нам ненависть и презрение, но, в отличие от тебя, Паркинсон, она нашла в себе силы перешагнуть через то болото дерьма, что мы создали собственными руками. Продолжай и дальше корчить из себя злобную гусыню и, уверяю тебя, останешься в полном одиночестве.              — Предпочтешь её нам? — прошипела Пэнси, сжимая дольку апельсина в кулаке, так что брызнул сок. В глазах плескалась неприкрытая злоба.       — Ты ставишь меня перед выбором? — ощетинился Тео, привлекая настороженные взгляды других слизеринцев. Напряжение повисло в воздухе как наэлектризованная нить.       — Таскаешься за ней как щенок побитый, — выплюнула Пэнси, бросив испепеляющий взгляд в сторону Малфоя. — И тебя это тоже касается.       — Пэнси! — взмолилась Дафна, умоляюще глядя на подругу, словно пытаясь удержать её от роковой ошибки.       — Может, тебе напомнить, за кем ты сама таскаешься, дорогая? — холодно вклинился Малфой, не желая оставаться в стороне, когда нападки коснулись и его. Ледяной тон резанул как удар хлыста.       — Я… — пролепетала Пэнси, внезапно сникнув под тяжестью его слов.              Теодор грустно усмехнулся, веки опустились, скрывая боль в глазах, и он тихо прошептал:       — Рядом с ней мне не нужно притворяться, что я тону. Мне вообще не нужно рядом с ней притворяться, и это невероятное ощущение… Быть с тем, кто принимает мою изломанность, мою разбитость, кто своими объятиями может собрать меня воедино.              Пэнси взглянула на лучшего друга, и губы её дрогнули, усмиряя волну подступивших слез, вызванных той невыносимой болью, что сквозила в каждом слове Тео.              — Я даже спать стал лучше… но ты, поглощенная культивацией своей бессмысленной ненависти, этого словно не замечаешь. А ведь говорила, что я тебе как брат… — Теодор вперил в Паркинсон испытующий взгляд, приподняв бровь. — Где же тогда твоя сестринская поддержка, когда она мне так отчаянно необходима?              Заметив, как побелело лицо подруги, Тео с грустной усмешкой покачал головой и твердо произнес:       — И вместо того, чтобы порадоваться за меня, ты поддерживаешь руины, оставленные моим отцом. Это не дружба, Пэнси, это самый настоящий паразитизм.              — Что-то я не вижу твоей поддержки в моих отношениях с Эдрианом? — прошипела Пэнси, швырнув расплющенную дольку апельсина обратно в тарелку.       — Это не отношения, дорогая. Это хищничество, а ты — добыча, ослепленная блеском его чешуи, — прошипел Тео и увидел, как Пэнси отвела от него взгляд. — Ах, ты все прекрасно видишь, просто трусишь признаться даже самой себе. Даже бладжер, летящий в Драко, тебя не отрезвил, Пэнси. Ну, утешай себя иллюзиями дальше, убеждай, что это нелепая случайность. Тешить себя ложью — твой излюбленный способ бегства от правды.              — Всё, хватит, Теодор, — Блейз устало оборвал поток слов друга.              — Нет уж, пусть слушает! — рявкнул Тео и снова посмотрел на подругу. — Ты моя семья, я за тебя в огонь и в воду, но, когда ты так себя ведёшь… во мне просыпается лишь одно желание — вычеркнуть тебя из памяти, забыть, что мы знакомы.              С этими словами Теодор устало потер лицо ладонью, словно пытаясь унять бурю, бушующую внутри. Затем, резко поднявшись из-за стола, он стремительно направился к выходу.              Драко, неотрывно следивший за напряженной спиной удаляющегося друга, стараясь сохранить в голосе оттенок невозмутимости, произнес:              — С тех пор, как между ними завязалась эта связь, кошмары, в которых являлся его отец, практически перестали его мучить. Я больше не вижу в его глазах той звериной жути, когда, пробуждаясь, он не мог отличить явь от кошмара, не понимал, закончился ли этот ад или продолжается.              — Он прав, — поддержал Забини, проводя рукой по ежику коротких волос, — Грейнджер не только ему помогает. Перестань вести себя так, Пэнси, ты же не такая…              — Ну и отлично, просто замечательно, — процедила Пэнси с неприкрытым сарказмом и, вскочив из-за стола, направилась к выходу.