fucking special (Caleb)

I don't care if it hurts

I want to have control

I want a perfect body

I want a perfect soul

      Очередной день, когда Эмма прогуливает занятия, затаившись в своей комнате, вбивая наспех нужные данные в учетной записи. Родители были бы недовольны, что дочь снова пропускает лекции, тратит время на нечто глупое, что ее жизнь точно никак не улучшит. Если бы она больше внимания уделяла учебе, перестав пялиться в полумраке в экран, чтобы после натянуть очки виртуальной реальности, потратить еще несколько часов такой бесценной жизни на нечто нереальное. Но для девушки это всё было по-настоящему. Здесь она могла почувствовать себя более живой, чем в мире, где все погрязло в разрухе и хаосе после нескольких взрывов атомных бомб.       Когда все произошло, многие даже не успели ничего понять, их тени просто навсегда застыли на стенах, оставляя следы, что не смоются ни дождями, ни временем. Прошло уже более тридцати лет, но люди так и не смогли восстановить ресурсы, а пропитанная химией и выжженная огнем земля больше не приносила плодов, заставляя человечество голодать. Они сами убивали друг друга, сами все привели к тому, что живут в развалинах, но смогли создать нечто, что двигало прогресс вперед, оставляя при этом рабочий класс позади.       Модифицированная пища, которую делали роботы, ничего настоящего, ничего натурального, все было идеальным, сбалансированным и пустым. Семьи, что не имели достаточного дохода, просто прозябали в сырых помещениях, зарабатывая себе неизлечимые болезни. Неизлечимые, потому что у них просто никогда не хватило бы денег на банальные вакцины и регулярные осмотры. Может быть, поэтому Эмма и выросла такой: худой, нескладной, с россыпью нервирующих веснушек на лице, да достаточно жидкими рыжими волосами, что никогда не лежали так, как нужно.       У других ее сверстниц, что жили в более лучших условиях, была красивая фигура, густые блестящие волосы, безупречная осанка и наглаженная одежда, что только подчеркивала их статус. Это были немногие причины, почему она предпочитала забыться в своем мирке, но они стали тем, что толкнуло на создание своего аватара. Ее персонаж был идеалом, буквально эталоном того, что мужчины предпочитают в девушках. Длинные стройные ноги, грудь больше среднего, узкая талия и аппетитная задница. Если бы она только могла в реальности быть голубоглазой блондинкой, которой стоит только пальчиком поманить, поджать свои коралловые губки и получить желаемое…       Ее бесило то, что ей не досталось то, что для других было таким привычным и моментами наскучившим. Постоянные вздохи однокурсниц, что устали выкидывать подарки, шоколад и цветы, которые достать сейчас стоило больших усилий. Они так небрежно сбрасывали со своих столов дары, корчили свои идеальные лица, длинными коготками постукивая по дереву, когда очередной ухажер старательно пытался не выдать, что отказ задевает. За возможность вдохнуть запах свежих цветов и вкусить ягоды спелой клубники такие, как Эмма, дрались бы, но не эти идеальные куклы. Им все было недостаточно и не так. Они и сами не знали, чего хотят.       Писк уведомления вызывает улыбку. Это ее друг, с которым она уже больше двух месяцев каждый день встречается в игре, обсуждает все, что только возможно, исследует выдуманный другими мир, только из-за него девушка заходила сюда снова и снова. Помимо идеального персонажа, ее здесь держал только он. Возможно, не начни они с ним общаться, Эмма уже давно забросила бы эту игру, что только травит ее тем, что красивой ей никогда не стать. Этот парень всегда приходил в одно и то же время, говорил о занятиях в общих чертах, но никогда не рассказывал о точной специализации, на которой он учится. Это было чем-то вроде загадки, ребуса, который каждый день было интересно пытаться разгадать.       Голос Калеба проходился по ее телу незримым теплом, задевал что-то глубоко, а смех, что раздавался в ее наушниках, пускал колючие мурашки по бледной коже, которая солнца почти никогда не ощущала. Она видела только его аватар, но была уверенна, что скорее всего и в жизни тот выглядит достаточно привлекательно. Об этом говорила его манера разговаривать, он был в себе уверен, знал что и как произнести, чтобы его не назвали придурком и не послали. Его харизма просачивалась через линии проводов, чтобы достигнуть адресата, которым в эти мгновения являлась она. Это было приятно и почти лестно.       Почти, потому что она прекрасно осознавала, что если бы не тщательно созданная ей в игре внешность, тот бы даже не взглянул в ее сторону. Ее маленький рост и постоянно сжимающаяся под чужими взглядами фигура вообще мало кого могла привлечь. Чаще всего в такие моменты, от нее было что-то нужно. Поэтому она предпочла забить на учебу, перестать напрягаться, считая, что свое будущее она уже точно не изменит, так хотя бы сможет перестать быть использованной. Только поначалу было приятно, что она кому-то нужна, а в последствии это сильно надоело, потому что в конечном итоге на свидания всегда звали других.       Голубые глаза — это единственное, что она сохранила в своем аватаре, чтобы хотя бы кусочек ее настоящей смог остаться в другом мире. Здесь она привлекательна, востребована, запросы в друзья сыпятся снова и снова, а комментарии в общих чатах, что она, наверняка, в реальности не может отбиться от поклонников, вызывали оскомину и нервный тик. Знали бы они, что Эмма забитый подросток, что отказывается принять свою внешность, убегая в мир грез. Вся эта серость и покрытая паутинами лжи и страхов жизнь уже давно вызывала лишь тошноту и желание вспороть себе глотку папиной бритвой.       — Ты сегодня молчаливая, что-то случилось? — приятный голос вырывает из мыслей, заставляет глупо улыбаться, стискивая в руках джойстик.       Этот парень был бы к ней также добр и участлив, познакомься они в других обстоятельствах, увидь он ее сразу такой, какая она есть? Принял бы в свое окружение ту, что даже на самую малость не может соответствовать своему персонажу? Его зацепил только с особым усердием подобранный визуал, что кропотливо собирался из всего, что девушка хотя бы раз подмечала в своих знакомых? Был ли шанс, что это общение может продолжиться, когда ее внешность больше не будет загадкой, ведь он и сам должно быть не особо доверяет ей, раз она до сих пор не знает даже приблизительно, где он живет и учится. У нее есть только имя. Имя, что горит на языке, опаляет губы болью, стоит зубам разомкнуться и произнести его вслух:       — Калеб, все в порядке, просто тяжелая неделя.       Врет так беззастенчиво, потому что она уже неделю не ходила в университет, только и дожидаясь, когда рядом с его именем загорится зеленая точка, а заветное “online” обозначит его появление.       — Иногда, я думаю, что ты врешь мне, но у нас же нет секретов друг от друга, кроха?       Когда он впервые так ласково обратился к ней, та была готова пищать от радости и счастья. Это был первый парень, который так себя повел с ней; первый, кто общался с девушкой дольше пары минут; первый, кто не заставлял говорить о себе, принимая ту малость, что она была готова дать. И Эмма каждый день напрягала свой мозг, чтобы придумать, чем же может заниматься девушка, которую она выдумала, с которой сейчас общается Калеб, которая бы продолжала быть ему интересна. Сказать правду даже и мысли не возникало, ведь это означало потерять все.       — Я бы не солгала тебе, ведь мы же друзья.       Очередное вранье, потому что с каждым его словом, с каждой шуткой и тихим искренним смехом ее сердце все сильнее привязывается к тому, кого она никогда не видела. Увидит ли? Нет, потому что тогда сгорит со стыда, ведь ее обман будет раскрыт, личность больше не будет интригой и привлекательной тайной, которую девушка так долго поддерживала. Да и что уж говорить, что разочарование, которое точно отразится на лице парня, вряд ли станет для нее чем-то приятным. Это разобьет ее глупое сердечко, а осколки будут хрустеть под его подошвой, когда друг будет уходить, даже не сказав ничего.       Сейчас она может наслаждаться его обществом, запоминать редкие цепкие фразы, записывать его голос глубоко внутри себя, чтобы сохранить, переслушивать, наполнять тело легкостью и одновременно с тем тяжестью. Чувства будут переливаться через края, хлестать по полу, размазываться влагой по стенам, когда руки будут сжимать старую футболку на груди в очередной ночной истерике. Слишком влюбчивая, слишком наивная, слишком хочет верить в то, что Калеб сможет остаться рядом навсегда. Но ведь рано или поздно ему надоест заходить в игру, надоест болтать с незнакомкой, надоест тратить время на ту, что не дает даже шанса на предельную честность.       Но это будет потом, когда-нибудь в другой раз, когда она и сама будет готова. В этот самый момент их аватары прогуливаются вдоль цветущих полей, которых в их мире уже давно нет. Все искусственное, даже живые цветы, что потому и стоят безумно дорого, ведь не так легко выращивать те в специальных теплицах без настоящего солнца, зато не пропитанные вредными веществами и не отравленные прогнившей до самого ядра почвой земли. Запах есть, но все лишь сублимация, созданная формула совершенства, что всегда будет симметрична и ровна. Никаких изъянов. Никаких точек, что портят общую картину. Никаких поцелуев ультрафиолета сквозь смог.

***

      Спутанные волосы спонтанно собираются в небрежный пучок, сумка на плече, мешковатая одежда на худом теле, ноги сами за себя запинаются, но Эмма бежит, знает, что ее ждут. Преподаватели мягко намекнули, что если она не возьмется за голову, то родители узнают о ее многочисленных прогулах, а там и до отчисления недалеко. Разве сможет она позволить себе продолжать заходить в игру, где каждый день та может встречаться с Калебом? Точно нет, иначе бы даже не переживала об этом. Да не станет тот ждать ее, девушка даже не сомневается в том, что их дружба быстро иссякнет без необходимой подпитки с ее стороны. Это ведь она целыми днями только и представляет, как вновь услышит его голос.       Приходится задержаться, потому что взрослым плевать на планы и желания провинившейся ученицы, они тянут из нее жилы и соки, требуют повиновения и выполнения заданий, в которых она и слова не понимает. Хоть бы дали подготовиться, прежде чем мурыжить ее до семи вечера в душном помещении. Все давно ушли, только лампа на столе учителя горит, да седовласый мужчина листает чужие тетради, тщательно проверяя написанное студентами. В нем нет жалости или сочувствия, именно поэтому она застряла тут с ним. Пока та все не сделает, он ее не отпустит, даже если на это уйдет целая ночь.       Только на ее счастье охранник гремит ключами, проверяя аудитории. Заглядывает и к ним, напоминает о правилах и том, что дольше, чем до половины девятого оставаться в здании нельзя. Даже слышать эти цифры подобно аду, потому что в девять ее друг всегда выходит из сети, готовится ко сну, и вообще, судя по всему, следует режиму, который тщательно планирует. Часто в динамиках она слышит шелест страниц, скрип стержня ручки, даже во время игры он старается учиться, тогда как она просто слушает и бездумно с улыбкой пялится перед собой. Она удивлена, что тот не пользуется очками виртуальной реальности, чтобы полностью погрузиться в атмосферу выдуманного мира, на что тот всегда смеется, что приходит сюда совсем не за этим.       Тогда зачем же заходить в сеть снова и снова каждый день, если твоя жизнь тебя устраивает? Не ради нее же, это было бы слишком хорошо. Если только она не веселит его, скрашивая серые будни своими нелепыми высказываниями и размышлениями. Верить в то, что Эмма для него некто вроде шута, она отказывается. Парень не стал бы так издеваться, не мог такой человек делать нечто подобное. Не мог бы или она слишком сильно обожествляет по сути чужого для нее человека?       «Но он не чужой!» — кричит ее сердце.       Не чужой, родной и его «кроха», так тянет что-то внутри, все рвется навстречу этому слову, хотя оно не несет в себе особого смысла. Если только для девушки, которая вообще во всем старалась найти смысл и оправдание. Ее одиночество рассеивалось только когда она могла натянуть наушники и очки, чтобы заглушить шум за стенами их маленького жилья, где ее комната была скорее небольшой каморкой. Каморкой в которой и умещалась-то только кровать и стол с монитором, да парой нужных коробочек, что содержат в себе систему, ведущую ее к призрачным касаниям, складывающимся из пикселей и электрических импульсов.       Стоит длинной стрелке часов приблизиться к ненавистной шестерке, мужчина, наконец, поднимается, собирая в кожаный портфель бумажки, пару книг, смотрит на Эмму из под очков, пока та буквально закидывает все свои вещи в сумку. Тетрадка на столе преподавателя, а сама она даже не прощается, выбегая из помещения. У нее есть полчаса, чтобы успеть добежать до дома, хоть на пару мгновений насладиться полюбившимся голосом, извиниться, объяснить, что она просто не могла прийти раньше. И плевать, что это нужно только ей прежде всего, он же сам говорил, что они друзья, а друзья переживают друг о друге, когда один из них резко исчезает.       Девушка еще никогда так быстро не бегала, несколько раз сталкиваясь с чужими плечами, смотреть на часы даже не хочется, потому что она просто потеряет все силы, если вдруг увидит, как время беспощадно ускользает все сильнее. Родители смотрят на влетающую в двери дочь, как на сумасшедшую, мать что-то кричит вслед, но она игнорирует, несколько раз хаотично нажимая на нужные кнопки, ждёт, пока система загрузится. У нее есть еще пять минут, она точно успеет, точно сможет поймать момент, чтобы ее беспокойное сердце перестало отбивать невыносимо быстрый ритм.       Очки, наушники, джойстик, нужная вкладка и серое имя. Все сжимается, а надпись так неприятно прожигает сетчатку: «был в сети 34 минуты назад». Не дождался. Да и на что она надеялась? Что эта дружба нужна ему также сильно, как той, что даже рассказывать о себе не хочет? Конечно, он не знает, что вся та информация, которую она открыла ему, одна большая ложь, но это не отменяет того факта, что Эмма цепляется за Калеба слишком сильно, однажды это начнет душить, а в их время дышать итак слишком тяжело. Тяжело и дорого.       Даже принятие душа не приводит мысли в порядок, только больше переплетая их между собой. Острые колени и лопатки особенно выделяются, когда она стоит ссутулившись, опустив голову, позволяя крупным каплям горячим каскадом смывать с нее все надежды и мечты. Может, стоит все это прекратить? Разорвать больную привязанность, что слишком быстро завладела ей. Тогда она перестанет корить саму себя за то, как поступает с тем единственным, кто не потерял к ней интерес спустя неделю виртуального общения. Все продержались недолго, потому что каждый хотел встретиться в реальности, рассмотреть красотку поближе.       Этот парень не хотел, не просил и даже не упоминал. Может, это и было ответом на все, знаком, что и переживать ни о чем не стоило, раз он даже ни разу не обмолвился, что был бы не против встретиться с ней. Да и она все равно отказалась бы, не сумев побороть свое стеснение и страх разоблачения. Руки в очередной раз проходятся с пеной по худым бокам, а специальное средство для умывания, что должно помочь бороться с веснушками, уже в который раз наносится на лицо. Надоели эти мелкие вкрапления, у ее персонажа кожа ровная и идеальная.       Эмма оборачивает вокруг тела полотенце, плетется к себе, родители уже легли на диване, заснув. Оно и понятно, встают те достаточно рано, чтобы уйти на работу и заработать то немногое, что помогает и дальше выживать. В полумраке все еще горит монитор, на котором призывно мелькает уведомление, которое девушка даже не сразу замечает, пока руками расчесывает свои волосы. Но стоит глазам на мгновение зацепиться за буквы, как она почти подскакивает, едва успевая подхватить пальцами полотенце, что хотело соскользнуть с нее.

      «Кроха, я думал, ты уже не придешь. Я вообще много думал в последнее время, мы общаемся не так давно, но мне кажется, что я знал тебя еще до этого. Может, ты согласишься встретиться со мной? Я, конечно, не такой красавчик, как мой аватар, но для дружбы это совсем не помеха?»

      Она глубоко дышит, шумно втягивая и выпуская воздух через нос, нервно сжимает мышку, не зная, стоит ли ей нажимать на строку ответа, писать что-то, отвечать другу. С другой стороны, он показывает ей, что ждал ее, что переживал, что думал о ней.       Боже, он о ней думал. О ней и их общении. Разве может быть что-то лучше, чем эта новость? Хочется кричать, смеяться, плакать, поделиться с кем-то, но с кем, если тот единственный близкий сейчас по ту сторону экрана? Первая волна счастья сошла с нее также быстро, как и накрыла, когда взгляд зацепился за свое собственное отражение. Куда она может пойти? Ее считают идеальной девушкой, у которой фигура богини, да еще и характер сплошной сахар, но Эмма только с ним себя так вела, чтобы не спугнуть, не оттолкнуть интересного собеседника. И если с характером она справилась бы, то внешность изменить точно не сможет.       Каждая буква отдается уколом в груди, пробирается под ребра, устремляясь к главной мышце организма. Так необходимо, это единственный правильный выбор, единственная возможность и самое правильное, что девушка может и должна сделать. Больше нет никаких оправданий, ничего, что могло бы ей помочь, и по-хорошему она должна была сделать все это раньше. Сказать, написать, объявить обо всем, чтобы не водить за нос и не дарить надежду на что-то настоящее. Но это была ее ценность, некий клад, который она с таким трудом нашла, пыталась сокрыть от всего остального мира, испытывала от этого обладания счастье, когда давилась безвкусной едой и жизнью.

      «Все это время я обманывала тебя и не была честна даже на 50 процентов. Мы не сможем встретиться. И нам нужно перестать общаться.»

      Выйти из сети, все закрыть, чтобы не дать себе шанса передумать, потому что слишком быстро появилась надпись «прочитано», и слишком пугала «пользователь набирает сообщение..». Пусть она хоть всю ночь будет плакать, хоть завтра это повторится, но так хотя бы Калеб не станет ей еще ближе, чтобы потом разочароваться только больше. Сама мечтала о встрече, о том, что он проявит инициативу и сама же в одно мгновение все разорвала. Она будет молить всех существующих и несуществующих богов, чтобы парню не было также больно, как и ей. Это все во благо, все для него, все для того, чтобы хотя бы в конце быть честной.

***

      Неделю. Она выдерживает целую неделю без ежедневных разговоров, без возможности зайти в игру, начать сессию и увидеть заветную зеленую точку у нужного ника. Семь дней Эмма занимается и не позволяет себе даже думать о том, чтобы вбить нужные данные, умолять о прощении и шанса хотя бы просто общаться. Она должна была сделать все, чтобы точно поставить точку. Чтобы если вдруг она решит зайти и проверить, там не будет его, не будет входящего звонка по сети, не будет хриплого теплого голоса. Не должно быть. Ничего уже не должно быть.       На вторую неделю, когда долги по учебе становятся меньше, рука сама все чаще тянется к мышке, наводя курсор на ярлык игры. Ей требуется больше получаса, чтобы все же дважды кликнуть. Студентка прикладывает все усилия, чтобы не пялиться в экран, снова листает последние лекции, для самой себя притворяется, что ей безразлично, изменилось ли что-то за ее отсутствие. Когда загрузка заканчивается и музыка льется из наушников, что лежат на столе и перманентно подключены к системе, она поднимает все же голову от записей. Видит одно единственное уведомление от парня.       Наверняка, он написал, какая она лживая и отвратительная, что он ей доверял, а она так с ним поступила. Но лучше уж сейчас и так. Спустя столько дней он должно быть уже забыл о болтушке, что влезла в его жизнь, заполняя своими сказками, заменил кем-то другим, кто будет с ним честнее. Почему вообще Эмма решила, что начинать что-то со лжи будет хорошей идеей? Как до нее не такой уж и глупой с самого начала не дошло, что все это дурно пахнет и сулит не самые приятные последствия? Хотя нет, она была слишком дурочкой, которую захлестнули приятные эмоции от нового знакомства. Именно они то и сыграли свою роль во всем этом.       Она медлит, пару раз вдыхает и выдыхает, прежде чем открыть сообщения, проверяет несколько раз, что парня нет в сети и вообще он заходил последний раз почти неделю назад.

      «Я знаю, кроха, поэтому и хотел с тобой встретиться, дать понять, что меня интересует не твой аватар, а та, что прячется за ним, упираясь острыми коленками в столешницу, кладя на них подбородок, когда слушает мои рассказы. Я бы хотел видеть это, чувствовать тебя, поцеловать, не пропустив ни одной веснушки, пока ты смущенно прикрывала бы глаза, цепляясь за меня, словно за спасательный круг. Ты не одна лгала, Эмма.»

      В глазах собираются слезы, а паника охватывает тело так быстро, что девушка даже понять не успевает, почему на серую ткань спортивных штанов капает влага. Она никогда не говорила ему свое имя, потому тот и придумал ей прозвище, уже даже не помнит, почему именно такое. А теперь оказывается, что он знал о ней больше, чем она могла себе представить, знал ее куда лучше, чем она позволяла. Судя по его словам, он видел ее и не раз, иначе как мог знать о привычках, зажатости, смущении и веснушках? Из этого всего выходит только одно: они знакомы в реальности, возможно, учатся вместе, видятся каждый день, но студентка буквально ничего не замечала, из раза в раз торопясь добраться до электроники, что проводит между ними связь.       Пальцы дрожат, тетрадь уже не нужна, она летит на пол, как и ее выдержка, в сопровождении чего-то еще. Оно хрустит, распадается на части, тяжестью лежит у ее ног, позволяя Эмме почувствовать это полностью. Это ее сердце или сердце парня, который ждал ее неделю, пока не принял поражение и то, что она захотела поставить точку? Но она совсем не красива, ей нечего ему дать, такой даже похвастаться не получится, потому что она попросту не умеет ничего, кроме как быть несуразной и вечно не собранной. Его друзья точно стали бы смеяться над его выбором, а значит и познакомить ее с ними он никогда не сможет, будет скрывать, словно она нечто уродливое.       Входящий видеозвонок пускает волны страха по телу. Это он. Столько времени не заходил, а сейчас вдруг появился, словно почувствовал. Как объяснить такие совпадения и то, что, даже не получив ответа, он сейчас набрал ее, еще и собирается показать себя, посмотреть на нее. Она не готова к такому, не может себе позволить эту вольность, но и не сможет снова его проигнорировать. Одно нажатие и звонок принят, но камера работает только с его стороны. Пусть он и сказал, что знает о ней, дал ясно знать, что видел ее, девушка в этот самый миг все еще полна нерешимости и пронизывающей нервозности. Для начала нужно понять, с кем она всё это время общалась.       И, черт возьми, ответить было ее новой ошибкой и серьезным просчетом. Наушники на ней, темный прямоугольник вместо ее лица и фиалковые глаза, что с тревогой смотрят в камеру, но видят только пустоту. Он не похож на свой аватар, но тот, кого девушка видит сейчас, лучше любых выдуманных персонажей. Его прямые брови, что в этот момент хмурятся, идеальные губы, нос, вытянутый овал лица, даже его волосы лежат так, будто на это требовалось немало времени. Зачем ему кто-то вроде нее и почему он так ищет возможности ее увидеть или хотя бы услышать?       — Кроха..? — голос немного срывается, скрипит, будто он молчал все это время, пока она не отвечала ему днями. — Почему я не могу тебя увидеть? Дай мне увидеть тебя, пожалуйста..       То, с каким надрывом он говорит это, все только усложняет ситуацию, хочется сделать то, что он просит. Хочется отдать ему все, выдрать свою суть и вложить в его руки, пусть делает с ней, что пожелает, хоть разорвет на части.       — Скажи мне хоть что-нибудь..       Эмма отключает звонок и только тогда позволяет себе сорвать наушники с головы, чтобы заскулить, зажимая рот рукой. Дыхание такое частое, что голова попросту кружится. Она судорожно жмет на кнопки, выходит из игры, закрывает все окна и впервые выдергивает провод из сети, лишь бы не было ни соблазна, ни минутной слабости. Этот парень забудет ее, потому что она уверена в том, что вблизи тот ее никогда не видел. Не видел и не увидит, это не произойдет никогда. Никому, вроде него, не нужна такая, как она. И можно спросить: какая?       Она не ответит, потому что все ее тело для нее огромная и веская причина.

***

      — Ну что, к учебе вернулась? Наконец-то поняла, что больше ни на что не способна? — одна из однокурсниц, что раньше часто списывала у нее, появляется рядом, замечая, как та штудирует лекцию. — Дашь списать сегодня на паре?       Эмма хмурится, пытаясь отстраниться и натянуть капюшон на голову посильнее, чтобы оградиться от ненужного внимания.       — Ну, эй, не за бесплатно, — она тянет ту за ткань толстовки, вынуждая снова посмотреть на нее. — Дам тебе флаеры на тусовку сегодня в клубе. Хотя, зачем тебе два..Один дам, у тебя же нет друзей? Сегодня для девчонок выпивка бесплатная, только оденься так, чтобы было похоже, что ты девчонка вообще.       Студентка даже не успевает ответить, когда в ее руку пихают разноцветную бумажку, наманикюренными коготками царапая ее руку. Девушка уходит, оставляя после себя резкий запах явно дорогих духов, цокает каблучками по полу и со своими приятелями смеется над чем-то, стоит им воссоединиться. Мятое пригласительное остается зажато в маленькой ладошке, оно скрывается в кармане одежды, не выкидывается, будто Эмма решает для себя что-то. Там будет темно, не будет ее знакомых, может, даже получится немного выпить и попробовать алкоголь впервые. Когда еще она сможет попасть в подобное место?       Уже после лекций она задумывается, что надеть ей толком нечего, да и с волосами что-то нужно сделать. Когда она расплетает тугие косички, те мелкими волнами непослушно ложатся на ее плечи. Это никуда не годится, приходится найти какую-то заколку, чтобы на затылке хоть немного закрепить их, делая подобие прически. Так уже лучше, но все еще не решен вопрос с одеждой. В шкафу, что общий с ее родителями, она находит черную кофту с длинными рукавами и синий джинсовый комбинезон с прямой юбкой. В маминой косметичке берет тушь, только слегка подкрашивая ресницы, потому что не очень любит это. До этого момента даже и не понимала, что ее светлые волоски на веках такие длинные, загибаются красивой дугой, придавая голубым глазам больше глубины от появившегося акцента.       Едва заметный розовый блеск на губах, маленькая сумочка, куда она кладет телефон и документы, на случай, если захочется экстренно сбежать или доказать, что ей уже есть восемнадцать. Пусть она и постаралась выглядеть, как девушка, все еще была похожа больше на потерявшую маму девочку. В последний раз взглянув на себя в зеркало, выходит, вдыхая прохладу вечера вперемешку со смогом, что уже давно окутал их трущобы ядовитым туманом. Ей страшно, но в то же время плевать, если сегодня случится вновь что-то плохое. Это хоть как-то скрасит ее будни. Ну и, может быть, у нее получится избежать встречи с теми курицами, одна из которых и впихнула ей флаер в оплату помощи на занятии.       В клубе шумно, немного дымно, но пахнет чем-то ягодным и свежим. Точно не сигареты здесь курят, да и вообще их уже мало кто использует, предпочитая электронки, что всегда оставляют на тебе въедливый запах жидкости, которой их заправляют. Стоит пройти чуть глубже в толпу, запах пота от дергающихся тел добавляется к предыдущим, подталкивает скорее оказаться у бара. За стойкой хмурый бармен натирает бокалы, но, завидя клиентку, подходит, ожидая заказа. Эмма некоторое время водит пальчиком по ламинированному меню на поверхности, оно потрепанное, заляпано чем-то, но выбирать не приходится.       Увидев хоть что-то отдаленно знакомое по рассказам, которые она часто вынуждена была слушать, когда с ней рядом садились популярные девчонки, чтобы снова списать, тыкает подушечкой, повернув картонку к парню. Он кивает и отворачивается, начиная творить то, за чем ее глаза не успевают. Столько резких и отточенных движений, которые происходят так быстро, что приходится встряхнуть головой, когда она понимает, что попросту залипла. Бокал перед ней появляется резко, с глухим стуком опускаясь на стойку, Эмма даже вздрогнуть не успевает, только тянет руку к прохладному стеклу.       Оно скользкое, пальцы едва удерживают, когда высокий стакан оказывается у нее, приходится обхватить второй рукой, чтобы не выронить. Губы складываются трубочкой, когда тонкий пластик оказывается у нее во рту, она тянет жидкость и совсем не хочет поморщиться, потому что это вкусно. Даже не кажется, будто внутри есть алкоголь, настолько этот коктейль был легким для ее первого раза. От охватывающей внутренней жары и жажды, он быстро заканчивается и студентка просит повторить, на пальцах показывая бармену, чтобы не перекрикивать музыку.       Вторая порция идет еще легче, а в голове появляется такая пустота, что приятной негой расползается по телу, щупальцами обвивая каждую клеточку, притягивая к танцующим. Больше они не выглядят в ее глазах такими пугающими, она разделяет их веселье, а бедра сами покачиваются под музыку. Напиток забывается, ноги сами идут, а руки раздвигают толпу, чтобы нырнуть в нее, прикрыть глаза и расслабиться. Время будто замедляется, становится неощутимым, подстраивается под ее ритм. Никто ей не мешает, не толкает, не считает нужным окликнуть или указать на внешность. Это заслуга градуса в крови или всем и правда нет до нее никакого дела?       Она решает осмотреться вокруг, чтобы убедиться, что и правда сейчас не изгой, ее тело не волнует других, а отсутствие идеальности только ее личный загон. И, если до этого, время замедлилось, то теперь оно остановилось, когда с одного из уровня ступеней, что были неким разделением зон, из-за столика на нее смотрит парень. Фиалки в его глазах искрятся, то ли от стробоскопа, то ли от чувств, что он сейчас испытывает. Он не ждёт ни минуты, оставляя свою компанию, идет к ней, неверяще продолжая следить. А она все не исчезает, сколько бы он не моргал, сколько бы вздохов не сделал, сколько бы взмахов и толчков руками не совершил.       Даже подойдя, Калеб не спешит коснуться, хочет обойти ее вокруг, но она зеркалит его движения, не сводя голубых глаз. Эмма немного пьяна, не бежит, позволяет смотреть, хотя еще недавно даже через камеру ему не позволила этого. Руки сами тянутся к ее лицу, обхватывают его, надавливая нежно на бледные щеки. Большие пальцы оглаживают веснушки, когда он наклоняется, все еще смотрит, немой вопрос задает, разрешения просит. Пьяная улыбка касается губ, блеск с которых она уже давно слизала, а после чужие горячие накрывают их, сминая так жадно, будто это было всё, что парень хотел уже долгое время.       Величайшей наградой становится то, что девушка не отталкивает, как он и говорил, цепляется за него, неумело отвечает, прикрыв глаза. Все кружится. Кружится и плывет, а когда закрываешь глаза, кажется, будто ты и сам куда-то плывешь, это такое приятное чувство, которое не хочется прекращать. Но оно заканчивается, стоит парню отстраниться, чтобы вновь посмотреть. На нижних ресницах застыла слеза, дрожа и норовя вот-вот сорваться, чтобы прочертить свой путь по идеальной коже щеки. Он улыбается с оттенком боли, притягивает Эмму к себе ближе, вынуждает зарыться носом в ключицы, вдыхать его снова, и снова, и снова. Он лучше алкоголя, лучше натуральной пищи и цветов. Лучше всего, что она когда-либо пробовала.       — Кроха, не исчезай больше.. — шепчет на ухо, обжигает собой, губами, словами.       Удерживает в руках самое ценное, хрупкое, что самой жизнью в него просачивается. Девушка позволяет, не боится, пусть смелость и берется из коктейля, который приправлен эмоциями от встречи с другом, которого она и не мечтала увидеть, заперев в себе всякое желание этого. Он настоящий, осязаемый, весь для нее, сильной стеной заслоняет от всех и всего. Заслоняет и помогает устоять, даже когда кто-то зовет, привлекая внимание, ни на секунду не позволяет себе отпустить. А она больше и не хочет бежать, лишь раз довериться тому, кто так просит об этом.       Спотыкаясь идет за ним, смотря только на вплетенные в ее руку пальцы, поднимается медленно по предплечью, обтянутому черной тканью, задерживается на плече, изгибе шеи, слегка взъерошенных на макушке волосах. Его друзья красивые, совсем на нее не похожи, но этой ночью Эмма чувствует себя самой прекрасной, потому что это ее прижимают к себе, словно прижигая подушечками, оставляя невидимые метки. И девушки, что в его компании, с презрением и завистью смотрят на низкую и ничем не выдающуюся рыженькую девчонку, что разрушила их возможные мечты и планы на Калеба.       Только он не замечает их, почти все время смотрит на ту, что наконец была поймана, а когда приходится отвести взгляд, хватка усиливается. Боится, что оставит его снова, заставит в одиночку тонуть в этих чувствах. А девушке хочется просто раствориться, пока пальцы выводят круги на ее ладони, случайно щекоча и вызывая улыбку. Голубые глаза едва могут остаться открытыми, сощурились сонно, пока висок не ложится на чужое плечо, позволяя окончательно прикрыть веки. Она не просит уйти, просто расслабляется и почему-то верит, что с ним она может это сделать.

***

      Эмма резко просыпается среди ночи, испуганно оглядывается, чтобы убедиться — это не ее комната. Руками шарит по постели, чтобы отыскать свою сумочку или телефон, с радостью отмечает, что она в одежде, но замирает, когда пальцы натыкаются на что-то мягкое и твердое одновременно. Глаза привыкают к полумраку, и теперь она различает очертания головы, плеч, рук. На полу сидит парень, положив кисти на одеяло возле нее, чтобы щекой улечься сверху. Дышит ровно и спокойно, явно спит, а завтра будет мучаться от того, в какой позе ему пришлось провести эту ночь.       Воспоминания, образы, чувства — все накрывает ее одним резким всполохом. Она в клубе, танцует, выпивает, видит Калеба, он ее целует, и она ему отвечает. После все уже смутно, хоть та и еще цепляется за смазанное знакомство с его компанией. Она у него дома? Почему?       Что за глупые вопросы, адреса же своей подруги по интернету он не знает, куда еще было тащить отключившуюся девицу?       — Эй..проснись.. — она тихо зовет, совсем слегка трясет за плечо, не хочет напугать или сделать ненароком больно. — К-Калеб..       Он мычит, морщится, открывает глаза, сразу перехватывая ее руку своей, чтобы прижать к губам, оставляя мокрый след, ведя носом по ладони и утыкаясь им в хрупкое запястье.       — Что такое, кроха? Тебе что-то нужно? — бормочет прямо в кожу, пуская мурашки, глазами наблюдая за ее реакцией, не отрываясь от нее, напитываясь ей.       — Мне нужно домой..нужно идти..       — Сейчас три часа ночи, куда ты собралась в такое время? Ни транспорта, ни такси сейчас нет, да и цены тебе должны быть известны. — он поднимается с пола, садится рядом, проминая своим весом мягкий матрас. — Я мог бы заплатить, но боюсь, что ты потом снова исчезнешь и не позволишь с тобой связаться.       Слышно тиканье часов, жужжание каких-то приборов, шум за окнами. Его комната большая, просторная, здесь так много всего, что не могла позволить себе ее семья. Если такое большое пространство только для него одного, то что же за стенами в остальных частях дома?       — А если я пообещаю, что не исчезну?       — Останься, кроха.. — теплая большая ладонь ложится на щеку внизу, захватывая челюсть, часть шеи. Эта разница в их руках, размерах всего тела вынуждает краснеть. Она едва достает ему до ключиц, даже в клубе на носочках стояла, когда он целовал. — Только сегодня, останься, а потом все будет по-твоему. Захочешь, и я исчезну сам.       — Не хочу! — говорит это так быстро и резко, но заставляет улыбнуться от этого честного откровения.       — И я не хочу.       Рука движется к ее затылку, сжимает волосы, притягивает, пока лицо Калеба наклоняется к ней все ближе, чтобы снова задушить поцелуем. Если бы от этого можно было умереть, Эмма была бы не против, убивала бы себя каждый день по несколько раз. Кто же знал, что целоваться так приятно? Что это вызывает странные ощущения внизу живота, от них тело становится чувствительным, отзывчивым, горячим. Парень прерывает ласку, забирается на кровать, скинув обувь, ложится рядом, но не лезет под одеяло, сохраняет барьер, через который собирается обнимать ее всю ночь, пока утренний свет не разбудит их вместе с отвратительным звуком будильника.       Она вся дрожит, не верит в происходящее, в то, что такой, как он, мог захотеть кого-то, вроде нее. Не ту, что была бы больше похожа на ее аватар; не ту, что имела бы столько достоинств, что и считать было бы трудно; даже не ту, что родители, общество и она сама вынудили стать идеальной. Он возжелал угловатую, худую, маленькую, обернул ее руками, словно в кокон, вдыхает ее запах, уткнувшись носом в волосы. Утром она не станет жалеть об этом, даже если окажется так, что парень был пьян и не совсем понимал, что делает. Сейчас ее очередь быть немного счастливой, немного любимой, немного важной.       — Я рада.       Ее тихий голос отскакивает от стен, вещей, кожи, находит путь к Калебу, что еще не успел снова уснуть, наслаждаясь своей главной находкой за всю свою жизнь.       — Чему, кроха?       — Этому.       Всего одно слово и пояснений не требуется, только сильнее сжимающие руки, да пусть хоть задушат ее, потому что в противном случае она и сама задохнется от эмоций. Она немного откидывает одеяло, чтобы кожа к коже, хотя бы предплечьями и кистями, это волнует, будоражит, вязкая слюна скапливается во рту. Одна рука поднимается чуть выше и ложится прямо между двух полушарий, ладонь накрывает место сверху на левой стороне, хотя он мог опустить и ниже, но не стал. Мягкие губы уже все искусаны от странных и непонятных пока желаний, чтобы парень сделал что-то более дерзкое. Нужно подождать, когда алкоголь выветрится, ведь после она уже не будет такой смелой, станет много думать.       А может к черту?       Даже если она и выпила, видит его вживую впервые, они долго общались по сети, если то время и правда можно назвать долгим. Если такой, как он станет ее первым, жалеть уж точно будет не о чем.       Маленькая рука осторожно ложится на тыльную сторону его ладони, Эмма делает глубокий вдох и будто случайно спускает его руку ниже. Та сжимается сначала осторожно, будто проверяя, чтобы после стиснуть уже смелее. Полустон-полувздох слышен позади, пока Калеб начинает снова и снова сжимать мягкую плоть через одежду. Он придвигается немного ближе, слышен лязг механизма и широкая бретель комбинезона перестает давить на плечо, когда джинса опускается вниз. Теперь между его касаниями и ее кожей только кофта и топ, который она надела вместо лифчика.       Их материя недостаточно плотная, он может ощутить, как затвердел ее сосок, который парень обхватывает указательным и большим, пощипывая и прокручивая через преграду. Первый мелодичный стон срывается с губ девушки, дыхание которой становится прерывистым и то глубоким, то поверхностным. Она и сама двигает бедрами, корпусом, чтобы прижаться спиной к груди парня, чувствует, как постепенно с ее тела от этих действий сползает одеяло. Выгибается так, как велят ей инстинкты, трется, как кошка, пока рассудок еще не прояснился, не заставил вскочить и убежать.       — Скажи мне остановиться.. — он шепчет в ее волосы, снова сжимая рукой грудь, желая содрать с нее всю эту ткань, чтобы она не мешала.       — Не могу.. — его левая рука, что все это время лежала на талии, ползет под одеялом вниз к краю юбки комбинезона, и она продолжает: — Не хочу.       Подушечки мягко сжимают бедро, поглаживают, считают каждую мурашку, что запускаются бесконечным механизмом, неторопливо ведут вдоль кромки одежды, переходя на внутреннюю сторону. Эти пальцы уже в который раз обжигают, даже когда не касаются интимного, лишь порхают поблизости. Но у всего есть предел и терпение не бесконечно, хоть Калеб и старается не давить, будто все еще оставляя шанс выбрать и отказаться. Проводит в первый раз по влажной ткани неспешно, срывая резкий выдох с губ девушки.       Она чувствует горячее дыхание у своей шеи, смазанные поцелуи в позвонки, большее давление между своих ног, от которых она стонет так, как никогда бы не подумала, что умеет. Ей кажется, что она слишком громкая и зажимает себе рот ладонью, пока грубые длинные пальцы ласкают ее половые губы, а неприятный сейчас барьер раздражает, хочется от него избавиться. Никто не ждёт ее просьбы или знака, трусики словно сами стягиваются ниже, позволяя указательному провести круговым движением по клитору, к нему присоединяется средний и они раздвигают влажные складки, скользя вниз и вверх.       Парень ерзает, особенно когда Эмма выгибается сильнее, ягодицами неосознанно потираясь о напряженную в штанах плоть. Эти фрикции никак не облегчают то напряжение, что нарастает между ними все сильнее. Комбинезон все сильнее задирается, позволяя ему опустить взгляд вниз, чтобы глаза зацепились за черное белье, что не скрывало округлые аккуратные ягодицы. Хочется вжаться в них сильнее, провести длиной между ними, испачкать предсеменем, чтобы эта влага блестела во мраке, делая его кроху совсем не маленькой и невинной, а скорее горячей и желанной. Хотя он уже ее желает, сам не ведает почему, это была жажда не просто тела, а некой особой близости.       Хочется стискивать до боли, кусать и оставлять засосы, помечать, чтобы у девушки даже и мысли больше не возникало, что она некрасива или не привлекательна. Для Калеба еще не было никого, кого бы так сильно хотелось раздеть, распять, испить из чьих-то губ, давясь стонами и хныканьем. Она не готова к тому, что ему бы хотелось сделать, а значит нужно быть терпеливым и осторожным, но не позволять закрыться в себе и испугаться. Не алкоголь должен был толкать ее в его объятия, но он сможет и завтра ей все разложить по полочкам, убеждая в том, что это не просто ночь, что будет забыта.       Эмма была удивительной, живой и настоящей. Тогда как сверстники использовали все блага, тратили деньги более предприимчивых и запасливых родителей, девушка не могла себе позволить даже элементарное. Он благодарен судьбе за то, что у нее не было и грамма того, чем владели другие. Иначе разве мог бы он найти ее среди всех этих пустышек и будто созданных по шаблону людей? Разве что, по ее голубым глазам, которые, если присмотреться, имели вкрапления серого цвета, едва заметного, но только углубляющего ее суть.       — Кроха, ты даже не представляешь, что ты сейчас со мной делаешь.       Что она делает? Нет. Что делает он с ней! Так страстно, но в тоже время мягко ласкает, водит, немного надавливает, чтобы пальцы на пару миллиметров проникли внутрь. Хочется ответить ему, дать хоть что-то, но все, что может девушка, только рукой накрыть его твердый член, очень осторожно сжать его, боится больно сделать или неприятно, но вызывает только тихое рычание и шипение. Уже думает, что все испортила, вздрагивает всем телом, но Калеб вводит свои пальцы чуть глубже в ее лоно, будто бы подцепил на невидимый крючок и не позволяет отстраниться.       — Сильнее, не бойся, ты не сделаешь ничего плохого..       Голос дрожит, стоит ей начать делать так, как ей подсказывают, а звук расстегиваемой молнии в районе паха Калеба, звучит, как гром среди ясного неба, сбитого громкого дыхания и тихих хлюпающих звуков между ее ног. Ткань его боксеров влажная возле головки, натягивается сильно, трется о нежную тонкую кожу. Сейчас бы одним рывком стянуть те и войти в горячее мягкое тепло, чтобы толкаться внутрь неистово, глубоко и грубо. Сколько раз ему приходилось дрочить, когда он вспоминал, как видел мельком студентку, когда она бежала домой, как потом слышал ее смех, тихий нежный голос, представлял ее сидящей в большой растянутой майке, что сползала бы с ее плеча, открывая острые ключицы.       — Вытащи его.. — снова выдыхает возле уха, прикусывая хрящик нежно, ведя языком до мочки и втягивая ту губами в рот. — Я помогу..       Его свободная рука оттягивает резинку белья, выпускает наружу горячий член, что оплетают витееватые вены. Она не видит его, потому что лежит спиной, но чувствует, что ее рука и половину обхватить не может, скользит по бархатной коже, оттягивает крайнюю плоть этими движениями, раскрывает чувствительную и покрасневшую часть. Калеб не перестает двигать своими пальцами, массирует комочек нервов, каждый раз позволяет войти немного глубже, подстраивается под движения Эммы, чтобы их ласки совпадали, как если бы внутри нее были не пальцы, а его плоть.       Парень чуть приподнимается на локте, останавливается, чтобы расстегнуть и вторую лямку комбинезона, стянуть его вниз, пока тот не окажется в районе икр, где девушка уже сама помогает себе избавиться от него. Вместе с грубой тканью окончательно исчезают и трусики, кофта задирается, чтобы ее ласки прекратились, потому что друг из сети прижимает ее спиной к матрасу. Фиалковые глаза смотрят на нее, они темные, туманные, и искры в них уже иного характера. Он не отрывает взора, впивается в ее лицо взглядом, пока медленно опускается поцелуями к маленькой груди.       Топ оттягивается вниз, горошина соска оказывается зажата между губ, чтобы язык очертил ореол, а смущение студентки стало настолько сильным, что она отвернулась, зажмурившись и задыхаясь от чувств. Калеб этим не доволен, ему нужно другое, он хочет видеть ее полностью, и чтобы она видела его, как он целует, сжимает и вжимается.       — Не отводи взгляда, смотри прямо на меня, кроха. — звучит, как приказ, что отдает холодной сталью, но это только сильнее возбуждает ту, что ни разу не была в такой ситуации и думала, что никогда не будет. — Я хочу, чтобы ты смотрела и запоминала, насколько твое тело красиво смотрится в моих руках и от чего ты пыталась отказаться, закрывшись от меня.       Она повинуется, открывает глаза, часто дышит и горит, горит, горит. Каждое касание губ, языка, пальцев к ее груди, ребрам, выступающим косточкам — это его мазки, а все ее тело становится одним большим холстом для того, чтобы он мог творить свой шедевр. Смущает это всё только первые пару минут, а после она привыкает, сама подставляет себя под чужие руки и уста. Настолько расслабляется, что осознать не успевает, когда остается в одном топе, бретельки которого спущены, а сам он ненужной тряпкой скатался под ее бешено бьющимся сердцем.       Хочется запустить руки в темные волосы, чтобы короткие коготки впивались в кожу, царапая, требуя. И когда горячий напряженный язык проводит вдоль истекающих желанием складок, из глаз, кажется, сыпятся искры, не закрывать их не получается, они сами плотно смыкаются, потому что все так ярко и сильно, что по-другому просто невозможно. Губы впиваются в ее лоно, высасывают все естество через эти действия, сминают, словно это ее губы, что могли бы отвечать на столь требовательные касания.       — Блять, кроха, ты такая вкусная... — он мычит, не отрываясь, Эмма едва разбирает, что он сказал, потому что собственные уши начинает закладывать от своих же стонов, что звучат так по-блядски, будто они смотрят видео с высоким рейтингом, решив разнообразить вечер. — И такая громкая, я хотел бы слушать тебя вечно, записал бы на диктофон, перематывал бы запись снова и снова…       — Не говори так.. — она скулит, ее бедра сжимаются, как и стенки ее влагалища.       — Не говорить как? — он отстраняется, смотрит долго, сжимает пальцами ее бедра, чтобы удержать, если решит закрыться. — Я говорю лишь то, что на самом деле думаю, поверь уже в то, что я вижу тебя именно такой. Маленькой, но сильной. Пугливой, но честной. Сбегающей, но заслуживающей, чтобы ее догнали.       И он целует, проводит языком по ее устам, врывается в ее рот, сначала неспеша, но после, получив ответ в виде ее рук на его плечах и обхвативших его торс ног, сплетает их языки. Дает ей попробовать саму себя, пахом вжимается в нее, чтобы скользкие горячие набухшие складки приятно приняли его член, согревая еще больше и делая тверже. Они оба стонут, когда движения повторятся раз за разом, когда Калеб задевает ее клитор головкой. То, как она готова для него, как течет, как прижимает к себе сильнее, все против него, против того, чтобы он сохранил в себе хоть каплю нежности и осторожности.       Он словно в бреду стягивает верх, избавляется от джинсов и боксеров, старается лишний раз не отпускать, не разрывать связь. Его драгоценность слишком легко может исчезнуть, оттолкнуть или рассыпаться болезненными мечтами. Он не пил ни грамма, но кажется, что он чертовски пьян, да еще и накурен к тому же. Все чересчур хорошо и приятно, хочется ждать подставу, тычок в бок или удар в спину. Это злит, ему кажется, что он стискивает ее в руках излишне сильно, но Эмма не жалуется, не просит быть мягче, будто принимает это, как наказание за то, что сделала больно до этого.       — Я больше не могу, кроха, я хочу.. — тяжелый выдох и очередное скольжение между половых губ членом. — Хочу..так сильно хочу..       Ее голубые глаза находят его фиалковые, отражают то же, что мечется в его. Она ни слова не говорит, только мягко кивает, сама целует, вынуждая зажмуриться, когда головка давит на вход, раздвигая тугие стеночки, проникая во влагалище, что сокращается от появляющихся неприятных чувств. Как бы хорошо он ее не подготовил, больно было бы, потому что это ее первый раз. Первый раз, который она дарит тому, кого, очевидно успела полюбить, пока часами слушала ласковый успокаивающий голос, хриплый мягкий смех, шуршание страниц и скрежет ручки по бумаге.       Калеб стал ее первой любовью, теперь он будет ее первым мужчиной.       Слезы текут по вискам, теряясь в рыжих прядках, мочат их соленой влагой. Эмма напрягается против своей воли, он знает, что той тяжело и ему тоже это дается с таким трудом, что хочется завыть от осознания, что сейчас девушке, которую он хотел бы защищать и беречь, невыносимо из-за него. Она больше не отвечает на поцелуй, скорее просто открыла рот в немом крике, царапая лопатки и плечи парня. Кажется, будто больно и горит везде, как бы Калеб не старался быть медленным. От этого будто только хуже.       Он замаливает свои грехи, собирая ее мучения, складывая их в отдельный ящик, пока его руки гладят и губы целуют снова и снова. Останавливается только когда полностью входит, позволяет обнимать его руками и ногами, повиснуть, словно коале, да и сам прижимает взмокшее тело к своему сильному. Хочет забрать все то, что девушка переживает, сделать несколько шагов назад и остановить ее самостоятельно, подождать, дать больше времени на то, чтобы она могла изменить решение. Знай она все, она изменила бы его или снова все повторила?       — Можешь.. — ее голос едва слышно, он больше похож на шепот простуженного зимой и грубостью других.       Парень немного выходит, чтобы толкнуться обратно, опирается руками о подушку с двух сторон возле ее головы, смотрит, читает каждую эмоцию, чтобы все же остановиться, если потребуется. Сначала она стонет от боли, хоть и пытается кусать губы, скрыть это, сжимает пальцы на его предплечьях сильнее каждый раз. Эти несколько минут кажутся вечностью, ведь внутри нее так узко и горячо, что хочется ускориться, входить до шлепков кожи друг о друга, стискивать ее грудь руками, чтобы она выгнулась и под этим углом почувствовала все иначе.       Одной рукой он опускается на ее клитор, пытается отвлечь, вернуть хоть отдаленно то, что она чувствовала до, не выдерживает, покрывая тонкую шею влажными поцелуями. Хотя бы так он сделает приятно. Хотя бы этим вызовет положительные чувства и воспоминания. Хотя бы..       Ее новый стон другой, больше похож на тот, который Эмма издавала, когда его пальцы скользили по складкам, когда его член был сжат ее маленькой ладошкой. Она дрожит, потому что все начинает меняться, а движения Калеба больше не доставляют дискомфорт. Скорее хочется, чтобы его приятные толчки стали быстрее. Девушка поворачивает голову, кусает его в шею, за что получает более резкое покачивание бедрами, и стонет так сладко, что голова парня начинает вновь кружится.       Это все равно, что спустить голодного зверя с цепи в полный беззащитных животных вольер, запирая за ним клетку. Никто не останется в живых, ни одного живого места на тушках не будет, ни одно сердце, кроме сердца хищника, биться не продолжит. Вот только кто из них двоих хищник, а кто жертва? Он уже не уверен, что это он всем руководит, когда девушка подмахивает тазом, начиная насаживаться на его член, помогая ему получить удовольствие, отрывая для себя по кусочку, соединяя каждое пустое место линиями, по которым можно после прочесть «безумие».       Он оставляет за собой контроль, но управляет им и его телом девушка. Выгибается в спине, он замедляется; сжимает пальцами его бедра, ускоряется. Ее невинность становится все дальше, а какая-то, порочная и делающая ее еще более манящей, сущность вырывается на свободу. Эмма тянет на себя, просит поцелуев без слов, внимания без мольбы, тепла и жара, что вот-вот уничтожит их обоих. А Калеб держится, хочет довести ее до края, чтобы сжималась на нем, прежде чем придется выскользнуть поспешно, потому что кончать в нее было бы кощунством и чем-то ужасным.       Если только однажды она сама не попросит, не возжелает почувствовать, как горячее семя обжигает ее внутри, чтобы потом вытекать вместе с ее соками наружу, пачкая идеальные для него бедра белесой жидкостью. Стоит начать представлять это, как толчки становятся неконтролируемыми уже никем, их охватывает страсть, которой невозможно управлять, она течет по их венам, пускает мурашки по коже, заставляет кричать и рычать. Хлюпающие звуки не кажутся противными, только распаляют, и большой палец снова давит на комочек нервов, что набух, чувствителен, требует не меньшего внимания, чем ее губы.       — Калеб, я..       Он целует ее, не дает договорить, входит сильнее, пока пальцы оставляют красные следы на бледной коже ягодиц, которые стиснуты до сладкой боли.       — Давай, кроха, просто дай этому произойти.. — шепчет в губы, кусает нижнюю, оттягивая и посасывая, чтобы после опять поцеловать.       Она задыхается, уже не знает в какой раз за этот вечер, вдыхает его запах, вплетает пальцы во влажные от пота волосы на макушке, тянет за них, позволяя крупной дрожи в последний раз охватить ее тело. Упругие стенки сжимают член сильнее, Калеб едва успевает выйти из нее, чтобы струя спермы выстрелила на живот и лобок. Он все же ее испачкал, замарал, но девушка не выглядит расстроенной, скорее напротив счастливой после того, что только что произошло. Улыбается еле, глаза не открывает, все еще держится за него, но опустив руки уже на шею.       Парень был ее другом в игре, единственным собеседником по сети, тем, к кому она бежала каждый день, ждала нужного часа, чтобы вновь поговорить ни о чем. Трепетно собирала внутри себя все, что он рассказывал, складывала в отдельные коробочки все плохое и хорошее, чтобы ни в коем случае не перепутать. Ценила, дорожила, боялась, потому сделала больно, когда тот захотел стать кем-то более реальным. Выжгла его имя на сердце, которое накрыла черной тканью, чтобы не видеть то, что так печалит. Бежала от него, закрылась, затаилась и не собиралась выходить.       Он знал, кто она, где учится, чем живет, мог подойти, встряхнуть и сказать, чтобы перестала глупить, но не хотел давить и пугать еще больше. Это стало их концом. Это стало их началом, отправной точкой, после которой уже ничего не будет, как прежде. Уже не получится сделать вид, что нежные поцелуи в плечи и ключицы сейчас ничего не значат и не будут. Не выйдет все списать на путаницу, на дружбу, которой оба увлеклись, на случайность и банальную ошибку. Эмма хотела и дальше узнавать Калеба, чтобы в итоге он мог по-настоящему убедиться в том, что нужда в нем ничуть не меньше, чем его в ней.       Калеб стал ее первой любовью. Первым мужчиной.       Первым и последним.