Часть 3. Красота.

Гермиона чувствовала себя грязной, когда судорожно царапала сломанными ногтями свои запястья, пытаясь избавиться от мерзкого зудящего чувства — призрака боли, оставленного веревками. Во рту пересохло, а в горле стоял противный вкус ржавчины и солёной воды. Ее руки онемели от долгого напряжения, тело лежало на влажной, холодной земле, открытое ледяному сквозняку. Несколько рваных лоскутов ткани едва прикрывали наготу — позорное напоминание о том, как низко она была повержена. Она не ожидала милосердия от Пожирателей Смерти. Иногда Круциатус даже казался облегчением: белая вспышка боли заглушала мольбы других женщин, которых она не смогла спасти. Она не слышала их криков, не ощущала чужой агонии — только свою, отрезвляющую, ослепляющую. И в какой-то момент она перестала чувствовать. Она стала той, кем всегда боялась быть — безжалостной. Но это было необходимо. Эмоции не спасали, они мешали. Она больше не позволяла им брать верх. Она была солдатом. Оружием. Щитом. И хотя каждый мускул её тела дрожал, словно вот-вот разорвется, Гермиона продолжала сдерживать себя. Ей было всё равно на то, как больно ей было. Гермиона давно перестала задаваться вопросами морали. В конце концов, она прекрасно знала, что ее ждет, когда она подавала заявку в Департамент Авроров. В конце всегда будут кровь, смерть, пытки и прекрасное чувство следования собственным правилам. Так она и сделала. Она пошла своим путем. Она боролась с тьмой. Она боролась за справедливость. Она побеждала в битвах. Но к такой битве она не была готова. Эта битва происходила внутри. Она больше не узнавала себя. Человека, который, лежа на холодной земле, не мог дотянуться онемевшими, почти деревянными пальцами до собственного изуродованного запястья. Вчера она снова стала свидетельницей смерти. Женщина, едва старше ее, пожертвовала своей жизнью ради Гермионы, просто чтобы она могла выжить. Ни за что. Гермиона не верила в чудеса. Она верила в логику, науку и разум. Она была уверена, что однажды посмотрит в их безжизненные глаза и победоносно улыбнется. И не было смысла тратить свое дыхание на бесполезные молитвы и проклятия. Она зажмурилась, заставляя себя не кричать. Та женщина... Молодая румынская ведьма по имени Тереза. Она была слишком яркой, чтобы надолго оставаться незамеченной, и слишком храброй, чтобы смириться с пленом. Её единственной «виной» было происхождение — и та доброта, что не позволяла ей быть равнодушной. Она жила высоко в Карпатских горах, делала козий сыр и продавала травяные отвары жителям деревни. Она хотела выйти замуж, как она однажды призналась Гермионе, и ее жених все еще искал ее повсюду. Их часто заставляли быть вместе, Гермиону и Терезу, чтобы ублажать друг друга, когда нежные уши Пожирателей смерти слишком уставали от бесконечных пронзительных криков их жертв, увядающих на залитом кровью полу. Пожиратели постоянно сталкивали их вместе, в надежде сломать обеих. Им было скучно. Им хотелось зрелищ. Но между Гермионой и Терезой родилась связь — не из страсти, а из необходимости быть рядом, когда весь мир рушится. Она слишком живо помнила ту ночь. Конечно, будучи аврором и обучаясь Окклюменции у самого Северуса Снейпа, Гермиона могла сопротивляться Империусу, и ее щиты были достаточно сильны, чтобы поддерживать болевой порог терпимым, сохраняя психическое здоровье относительно нетронутым, но та ночь была исключением. Они оттащили Терезу в угол хижины Гермионы и бросили ее на пол: она лежала там, едва дыша, надрывно кашляя кровью с каждым хриплым выдохом. Они расковали Гермиону и заставили ее встать на колени рядом с Терезой. Они предприняли смутную попытку снова наложить на нее Империус. — Мы могли бы немного развлечься! Эти грязные сучки, устали орать, да? Идите, порезвитесь, пока мы позволяем вам это, — пронзительно прошипел Долохов сквозь сломанные зубы, любезно воспринятый последней попыткой Гермионы к бунту. Она была его любимой игрушкой, и как бы она ни сопротивлялась, он, казалось, не отпустит ее никогда. Гермиона подползла к Терезе и, заглянув глубоко в ее зеленые глаза, коснулась ее щеки кончиками пальцев. — Я спасу тебя, Тереза. Я обещаю... — тихо прошептала ей Гермиона по-румынски, тщетно пытаясь утихомирить свои дрожащие руки. Тереза медленно кивнула, и ослепляющая боль была слишком очевидна на ее лице, когда она попыталась сесть и ответить на прикосновение Гермионы. Первый поцелуй на окровавленных губах сломленной женщины был одновременно неожиданным и желанным. Их мышцы кричали от боли от слишком большого количества Крутиатусов, но их губы упорно искали друг друга. Для нежности, понимания и утешения. Гермиона чувствовала, как трясущееся тело Терезы отчаянно цеплялось за нее, когда она опустила поцелуи к поврежденному соску женщины, которая никогда не сможет стать матерью и почувствовать, как ее ребенок сосет молоко из ее измученной груди. Гермиона сомкнула губы вокруг раненой ареолы и нежно пососала, чувствуя, как Тереза схватила её голову и прижала ближе. Вскоре Тереза уже в голос стонала под ней и сжимала подол ее разорванного платья, пока Гермиона снова и снова осторожно сосала и лизала поврежденную плоть, украдкой применяя некоторые незначительные лечебные заклинания, пытаясь хоть немного облегчить ее страдания. Гермиона продолжала свои нежные движения, пока Тереза не перестала стонать и извиваться, и вместо этого переместила свои руки так, чтобы крепко-крепко обхватить лицо Гермионы и осторожно погладить ее волосы, прижимая её к себе, оставляя дорожку нежных поцелуев вниз и вверх по шее и линии подбородка. — Заставь меня... почувствовать себя любимой... — прохрипела она и прижалась губами к ключице Гермионы. Итак, Гермиона целовала, облизывала и гладила, лаская и любя всю Терезу. Пока изломанное тело девушки дрожало напротив нее и стонало при каждом мимолётном звуке, который вырывался из ее рта, Гермиона почувствовала, как боль, ярость и отчаяние медленно угасают в ней, когда она прижимала ее к себе и успокаивающе шептала между поцелуями: — Пожалуйста, просто подожди еще немного... И она это сделала, ее румынская деревенская ведьма, которая уже никогда не сможет узнать своего мужа, раздвинула бедра для исследования Гермионы. Она была слишком сломлена их похитителями и слишком устала, чтобы сопротивляться этому маленькому удовольствию, которое, о, так щедро предлагали им Пожиратели Смерти, подбадривающе воющие на заднем плане сцены. Гермиона легонько провела пальцами по длинным ногам ведьмы, отчаянно ища ее прикосновения, и опустила голову к пальцам ног, когда-то аккуратным и нежным, а теперь грязным, сломанным и кровоточащим, как и всё остальное. Она взяла большой палец ноги в рот и провела по нему языком. Девушка нежно покусывала его зубами и ласкала языком, заслужив тихий всхлип женщины. — Не бойся, — тихо пробормотала Гермиона, пока ее губы прокладывали горячие и влажные поцелуи по всей длине ступни, а затем и вверх по ноге. Она переместила губы к колену Терезы и лизнула изрезанную и окровавленную кожу, применяя немного своей магии и туда. Тело Терезы задрожало от волнения, когда Гермиона потянулась и встала на колени между ее обнаженных бедер, готовая снова превратить ее невыносимую боль в удовольствие. Сердце ведьмы нетерпеливо пульсировало, пока ее туманный взгляд молил Гермиону о ласке. Она слегка улыбнулась, двигаясь вперед и нависая над обнаженной плотью некогда прекрасной женщины. Ее сухие губы коснулись нежного бедра Терезы, оставляя небольшой след горячей влаги, прежде чем она прижалась к нему в долгом поцелуе, слегка прикусывая его. Тереза громко вскрикнула, а ее бедра непроизвольно дернулись вверх, навстречу желанным ласкам. — О, Боже...! Гермиона почувствовала лёгкое покалывание, пробегающее от кончика носа до самых пальцев ног, когда она двигала свой язык все ближе и ближе, нежно облизывая гладкую кожу, наслаждаясь ее мягкостью. Ее руки скользнули вверх, касаясь изгибов Терезы и медленно поползли обратно, запуская табун мурашек по дрожащей коже. Тереза закинула свои длинные ноги на плечи Гермионы, подтолкнула свои бедра для большего, безмолвно умоляя о ласке. Пальцы Гермионы скользнули по животу женщины и протолкнулись между ее бедер, раздвигая ее теплые, мокрые складки. Ведьма снова громко застонала, судорожно хватаясь за голову Гермионы. Она провела рукой между ног девушки и начала гладить ее клитор размеренными и нежными движениями, пока ее пальцы скользили внутри её горячей влажности. Двигаясь то внутрь, то наружу, она продлевала приятные ощущения и довела Терезу до края. Глаза Гермионы были полуприкрыты от всепоглощающей похоти, в то время как ее рот жадно двигался от опухших губ к пульсирующей сердцевине, ее язык жадно метался по каждому дюйму нежной кожи, как будто это было самое сладкое лакомство, которое она нашла за последние темные месяцы боли и отчаяния. Медленно ее язык сделал последний сладострастный толчок, и мир за закрытыми веками Терезы взорвался, утопив ее в вихре удовольствия. После этого Гермиона осторожно села рядом с почти бессознательной женщиной, нежно погладила ее щеку, пока ее грудь тяжело, но с наслаждением вздымалась. Вид ее был почти болезненным, и так много любви лилось из этих больших зеленых глаз, смотрящих на нее сквозь густые ресницы. Она выглядела спокойной и благодарной. Как будто Гермиона только что дала ей обещание эвтаназии, и Тереза приветствовала это с распростертыми объятиями. Гермиона закрыла глаза, когда почувствовала первое осторожное прикосновение Терезы к своему животу и вниз по дорожке каштановых кудрей. — Красавица... Ты моя красавица, — прошептала Тереза, подкрепляя свои слова поцелуем. Теперь, снова и снова слыша эти слова в своей голове, Гермиона зажмурилась, пытаясь сдержать боль, вспоминая, как жизнь сочилась из изумрудных глаз Терезы. В конце концов им удалось сломать ее. Слишком много боли, слишком много отчаяния и слишком много пыток сделали свое жестокое дело, так рано положив конец ее жизни. Гермиона вспомнила, как она подползла к Терезе и прижала ее уже слишком слабое тело к своей груди, в тщетной попытке облегчить ее боль. Увядающая ведьма узнала ту, кто так нежно ласкал ее лицо, и протянула руку к ее шее, пытаясь снять амулет кого-то Святого с ее шеи и вдавить его в онемевшие пальцы Гермионы. — Он сможет уберечь тебя и провести через весь этот ад, Красавица, — прошептала она и закрыла глаза. С этим последним прикосновением руки к пальцам Гермионы она просочила всю свою оставшуюся магию в магическое ядро Гермионы. Она покинула этот мир с блаженной улыбкой и выражением спокойствия на лице. Гермиона не плакала и не кричала. Она просто держала ее, безмолвно всхлипывая в ее некогда прекрасные волосы, пытаясь навсегда запечатлеть в памяти тепло Терезы, когда она в последний раз коснулась ее. Он был защитником всех страдающих от душевной или физической боли, и Гермионе хотелось безумно смеяться над иронией этого открытия. Тем не менее, она сжала амулет в кулаке, когда надела его на шею. — Путешествуй безопасно, сестра моя, пусть Завеса будет к тебе добрее, чем когда-либо был реальный мир. Гермиона оставалась на коленях у тела Терезы до самого рассвета. Холодная, сырая земля под ногами не имела значения. Ничто больше не имело значения. Из глаз текли слёзы — тихие, беззвучные, как сама ночь, — и падали на бледные пальцы мертвой женщины, чья рука всё ещё касалась её, как будто пытаясь утешить даже из-за границы жизни. Это была последняя нить, связывавшая её с миром, где еще существовала забота. Последний голос, который за последние месяцы звучал для неё не приказом, а утешением. Последний человек, кто смотрел на неё не как на оружие, не как на солдата, а как на девочку, пережившую слишком много. И теперь этот голос умолк навсегда. Когда солнце всё же взошло, Гермиона не сдвинулась с места. Всё хорошее в ней умерло той ночью, оставив только черную пустоту на месте, где когда-то было ее сердце. Она была готова отомстить. Готова выследить каждого Пожирателя Смерти, который пытал и убивал невинные души. Готова убить любого врага, который встанет у нее на пути. Готова уничтожить любого, кто причинит боль другому живому существу. В тишине этой роковой ночи рождалась новая сила. Она была холодной, выверенной и яростной. Гермиона поднималась медленно, будто сама земля пыталась удержать её — не давая шагнуть в бездну, из которой уже не будет пути назад. Но она поднялась. С грязью на коленях, с запёкшейся кровью на губах, с глазами, в которых полыхал пожар. Она больше не была одна. Её магия оживала — и пылала, как буря, как неостановимая стихия, как крик из самых глубин души. Ей не нужна была палочка. Не нужна была пощада. Только цель. Она сжала кулаки — и верёвки, державшие её, вспыхнули, обратившись в пепел. Воздух вокруг дрожал от напряжения. Она сделала глубокий вдох — и впервые за долгие месяцы ощутила в груди не страх, а решимость. Мир вокруг нее уже не был прежним, но и она — больше не была прежней. Она стала пеплом. И пламенем. Гермиона Грейнджер была готова начать охоту.