Часть 5. Tenebris Intus.

Гермиона нервно дёрнула плечом и поправила мантию, которую сняла с Киры, наспех нацепила её на себя и снова перепроверила чужую палочку, висящую на поясе. Она была готова к убийству. Её глаза с холодным расчётом изучали комнату в поисках мнимых признаков движения, пока сердце бешено колотилось в груди. Всё, что она слышала в этой пустой ветхой хижине, было лишь тихими шорохами ветра, завывающего за окном. Гермиона тяжело вздохнула, понимая, что скоро опять столкнется с ними. Её пальцы оцарапали Темную Метку, которая извивалась по всей длине её костлявого предплечья. Она помнила их злобное ликование, когда они насильно выжигали уродливое клеймо на её коже. Когда она мучительно корчилась в агонии на грязном полу, судорожно хватая ртом воздух... они знали. Они знали, на что она способна. Она не думала о том, как они использовали ее тело для удовлетворения своих желаний. Она думала лишь о том, как они будут страдать из-за ее действий. Пожиратели думали, что тьма Метки убьет ее и, поглотив своим мраком, погубит её душу также, как они погубили её плоть. Но она не позволила этому случиться. На самом деле, годы, проведенные бок о бок с Северусом, да и ее собственный, вечно пытливый, ум научили её гораздо большему в Темных Искусствах, нежели великий Лорд Волан-де-Морт мог бы когда-либо знать. Если он, конечно, всё ещё был жив. Гермиона зашипела сквозь стиснутые зубы, когда решила рассмотреть свою Метку ближе. Темно-красный шрам покрывал больше половины предплечья, проходя по диагонали через всё запястье и заканчиваясь чуть ниже локтя, словно две змеи, свернувшиеся клубочком, переплетающиеся, чтобы создать единое целое. Змея, которая всегда будет напоминать всем о самых мрачных моментах её жизни. Девушка ощутила резкий магический импульс под уродливым шрамом, когда исследовала его палочкой. Гермиона неотрывно смотрела, как зеленоватое свечение окутывает её руку и предплечье, прослеживая края черной змеи, выгравированной по всей Метке, и думала о том, что именно произойдет, если они обнаружат, что она задумала. Нет, они были слишком глупы, чтобы даже попытаться понять смысл её действий. Когда Гермиона постукивала по тьме, извивающейся под ее кожей, она вспоминала слова Северуса, которые он ей когда-то говорил. Что же такого увлекательного в Темных искусствах? Почему волшебники не могли противиться их зову? Почему одни триумфально преуспевали, а другие падали замертво, не в силах вынести данные им знания? Гермиона горько хохотнула, задаваясь вопросом, была ли она в самом деле исключением из правил, и были ли эти познания действительно только ее. И если так... действительно ли она уничтожит всё, что любила, чтобы стать кем-то другим? Ответ на этот вопрос был предельно ясен. Что бы ни случилось потом, она должна сделать то, что необходимо. Темные искусства были такими опасными и такими захватывающими, потому что они заставляли заклинателя столкнуться со своей темной стороной лицом к лицу, принять её полностью и следовать за ней всё глубже и глубже в пустоту. Лелеять собственную внутреннюю Тьму означало добиться успеха. Но еще важнее было то, что Гермиона собиралась положиться на неё, чтобы найти путь к Свету. Если такое слово вообще можно было применить к её иссушенной, испорченной и черной душе... Её мысли прервались, когда она почувствовала что-то перед собой. И это что-то приближалось. Знакомый запах опавших листьев и грозы заполонил лёгкие вместе с легким дуновением дыма. Гермиона застыла, её дыхание стало вдруг тяжелым и прерывистым, а глаза закрылись. Адское пламя. У неё всегда была внутренняя предрасположенность к огню. Он помогал ей успокоиться, когда она в этом нуждалась. Огонь не был живым существом, которого она боялась или ненавидела, он был просто тем, кем была она сама. Гермиона слабо улыбнулась и приготовилась произнести заклинание, снова открывая глаза и поворачиваясь к двери ненавистной хижины. Адское пламя питалось самыми грязными желаниями волшебника. Как и каждое темное заклинание, оно проникало прямо под кожу, пробираясь в самую чёрную глубь души мага и выискивая самые извращенные секреты, чтобы вытащить их на поверхность. Сейчас мерзкая похоть была на вершине её разбитых чувств. Прошло уже почти двенадцать часов, а Гермиона всё еще чувствовала внутри себя остаточную волну оргазма — это была достаточно мощная энергия, чтобы напитать и Метку, и заклинание. Было слишком много способов, которыми ведьма представляла себе этот день в своей голове. Однако, она не ожидала, что они будут пытать её так, как они это делали, и Гермиона не знала, должна ли она благодарить за это Вселенную или проклинать ее ко всем чертям и обратно: каким-то образом их черные души сами вырыли себе могилу, и девушка совершенно точно не собиралась упускать такой шанс. — Пожиратели смерти точно были идиотами, — заключила Гермиона, рисуя защитный контур на грязном полу хижины. Он впустит их, но, пылая Адским огнем и ее чистейшей тьмой, уже не выпустит. Никогда. Она заставит их почувствовать все удовольствия от связи с Темной меткой, прежде чем они буквально сгорят дотла. Их крики агонии разнесутся по этой каменистой пустыне так же, как когда-то её. Это то, чего они заслужили. Они причинили всем столько страданий, что никакое наказание не исправит их проступков. Она примет на себя бремя их жизней как подарок. Гермиона вовсе не была слабой или трусливой, как многие другие, она никогда не была такой и не будет. Она будет улыбаться, заставляя их дергаться в агонии, царапая собственную кожу, неспособных освободиться от похоти и боли, но она добавит только больше... Ведь именно так поступали они сами. План Гермионы был прост и опасен одновременно. Каждый Пожиратель Смерти был связан Меткой, создавая определенный канал между каждым из них и связывая их магией заклинания. Именно так Волан-де-Морт призывал их когда-то давно, и именно так он обрел свою силу. Конечно, не только своей харизмой и амбициями, но и питаясь магией своих последователей. Он знал, как изолировать канал, поэтому ничего не чувствовал, наказывая свою веселую банду. Он обратил всю силу Метки на себя, делая себя еще могущественнее. Гермиона тоже знала, как изолировать Метку, и она была достаточно умна, чтобы сделать именно это. Она собиралась накормить их своими лучшими Crucio, Ardenti Desiderio и Hellish Fire. В конце концов, далеко не каждый из них был приличным окклюментом, чтобы сохранить свой разум нетронутым, разрывая собственную кожу на части от боли, и уж точно ни один из них не был самым ярким волшебником своего поколения. И вот сейчас она тихо стояла посреди комнаты, а вдалеке безумно ревел гром. По какой-то неизвестной причине этот звук ее успокаивал и вызывал умиротворение. Всё было в точности, как когда-то говорила ее мать: «Если в этом мире и есть утешение, то оно в звуке грома». Это было в другой жизни, когда она не была тем монстром, в которого себя превратила, и однажды она позволит этим воспоминаниям развеяться... Когда старая дверь открылась с оглушительным скрипом, она торжествующе встретила их. Порыв надрывного ветра распахнул полы ее мантии, а ее ритуальное платье сияло в предрассветной темноте. Волшебники перед ней одновременно подняли свои палочки. Главарей было двое. Долохов, с лицом, искаженным яростью и злобой, и Яксли, с выражением полной ненависти, зеркально отражавшим чувства Гермионы. Их дружки с безумным ликованием сжимали свои палочки, готовые заполучить ее в последний раз. Она подняла палочку выше, а ее губы изогнулись в кривой ухмылке. Это наконец-то закончится. Сегодня. Сейчас. — Tenebris Intus! — закричала она, когда кончик палочки коснулся ее Метки, и контуры ловушки вспыхнули, оживая. Все волшебники, стоящие вокруг, замерли. Время будто бы остановило свой ход. На их лицах отразились шок и недоверие. Глупые Пожиратели беспомощно смотрели друг на друга, сбитые с толку и потерянные. Но заминка резко прошла: внезапно их окутали тени — Адское пламя начало лизать пол, подползая все ближе и ближе. Гермиона ухмыльнулась, увидев, как Долохов поднял палочку и начал бормотать себе под нос заклинание. Но слова, казалось, застряли в его горле, древко верной палочки задрожало от разочарования. Гермиона удовлетворенно кивнула, наблюдая, как волшебник изо всех сил пытается освободиться от своего проклятья. Затем, медленно и без предупреждения, словно играючи, она наложила на них заклинание похоти. Им всегда нравилось смотреть, но сегодня она была по ту сторону трибун. Они были всего лишь тенями в ее глазах, и все же, когда ее магия изливалась волнами и поглощала их, Гермиона чувствовала тепло их тел — их души горели изнутри. Ее кровь кипела от удовольствия, чувствуя, как они извиваются и кричат под ее командованием. Она не позволит им сбежать; теперь они принадлежали ей. Пока они пытались сгруппироваться, пытаясь освободиться от ее натиска, усиленного в пять раз, ее личная сила росла. Жар внутри усиливался, превращаясь в бушующий ад с интенсивностью, от которой у нее по спине пробегали мурашки. Ее волосы дико развевались вокруг нее, танцуя в воздухе, словно они были одержимы собственной волей. Ее зубы были оскалены, а глаза широко раскрыты. И ее щиты твердо встали на место, когда весь этот ад вырвался на свободу... И тут, внезапно, заклятье прекратилось. Пламя угасло, оставив после себя лишь кучку пепла и обугленных костей. Гермиона уставилась на останки своих жертв, и ее глаза засветились торжеством. Она обошла свое импровизированное поле битвы, осматривая безумие, за которое она была ответственна, а затем покинула хижину и вышла наружу. Впервые за шесть месяцев. Гермиона запрокинула голову, слизывая капли дождя с губ. Дождь лил как из ведра, промочив ее одежду насквозь и заставив ее некогда шикарную шевелюру безвольно липнуть на лицо и уши. С легким смешком Гермиона вытерла рукавом случайную каплю со щеки. В ее голове не было ни единой мысли, пока она медленно шла к крыльцу усталыми ногами и тяжело села. Гермиона засунула пальцы в карман мантии Киры и выудила оттуда сигарету. Синее пламя вспыхнуло на ее ладони, когда она зажгла наркотик и с удовлетворением поднесла его к губам. Никотин почти мгновенно ударил ей в ноздри, подарив ощущение спокойствия и умиротворения. Дым наполнил ее чувства, и сладкий вкус задержался во рту, когда она глубоко вдохнула. Она чувствовала, как дождь почти мирно падает на ее плечи и позволила себе откинуться на деревянную лестницу, глубоко вздыхая. Она посмотрела на свои босые ноги почти с любопытством. Не было никакого холода, боли или агонии. Только она, ее шрамы и рассвет. Небо было чистым, и теперь можно было вживую увидеть каждую мерцающую звезду, когда редкие облака бесшумно проплывали над ней, не оставляя ничего, кроме легчайшего намека на оранжевый оттенок на горизонте. Это было прекрасно. Как жаль, что она не осознавала этого раньше. Прямо над ее головой бушевала отвратительная погода. Молния сверкнула в небе, освещая темноту. Все эти вещи, делавшие мир реальным, прекрасным, были ничем по сравнению с долгожданной пустотой в ее мыслях и покоем, который она чувствовала утром. Пока она тихо курила и ждала рассвета, первые солнечные лучи уже начали освещать небо. Ее глаза слегка расширились, и она наклонила голову набок — одинокая слеза непроизвольно скатилась по ее щеке. Девушка чувствовала себя свободной в своем разорванном ритуальном платье, когда ветер пробегал по ее почти обнажённому телу. Тихий вздох сорвался с ее губ, когда Гермиона откинула голову на лестницу, впитывая красоту раннего утреннего солнца, медленно выглядывающего из серых дождливых облаков. Гермиона не слышала ни приближающихся шагов, ни громкого, почти невероятного вздоха, который последовал за этим, ни звуков женского плача, только глубокий голос, который снова вернул ее руны к жизни. Только запах мокрой земли. Только шум дождя. Только ощущение воды, бьющей по ее телу, и дыма, заполняющего ее ноздри, почти ошеломляющего ее. Только ее имя, повторяемое снова и снова... — Грейнджер?