Кто ты?

Ночь окутывала храм мягким, почти удушающим покрывалом, и трое богов сидели на холодных каменных ступенях, молча глядя в небо. Луна висела над ними, словно равнодушный глаз, а звёзды рассыпались по бескрайнему своду, вспыхивая и угасая. Ветер лениво шевелил их тёмные одежды, песок тихо пересыпался под ногами, но никто из них не говорил.   Сехмет крепче сжала пальцы, её ногти впивались в ладони, но боли она не чувствовала. В груди всё кипело.   Амулет. Кто-то украл её амулет.   Тот самый, который должен был скрывать её силу.   Тот, благодаря которому она могла оставаться незамеченной, могла существовать в этом мире как призрак, без взглядов, без внимания, без лишних вопросов.   Но теперь…   Теперь её будут чувствовать.   Будут видеть.   Будут знать.   И этот мир, с его слабостью, с его страхом перед богами, с его ненавистью к ней, не оставит её в покое.   Она тихо выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается ярость. Всё это время она надеялась, что хворь исчезнет, стоило ей лишь спуститься на землю. Она думала, что её присутствия будет достаточно. Но нет. Бедствие не утихало. Оно ширилось, оно распространялось, как пожар по сухой траве.   А ещё…   За все эти дни, что она была здесь, ни разу, ни разу она не вспомнила о своих детях. Ни о Нефертуме. Ни о Маахесе. Её сыновья.  Дети, которых она родила, но которых никогда по-настоящему не знала. И они тоже её не искали. Не призывали, не звали, не чувствовали её присутствия. Они забыли о ней. И разве их можно винить? Люди боялись её. Но дети? Они тоже её боялись.   Даже тогда, когда видели её за чтением древних свитков. Даже тогда, когда она варила им отвары от болезней. Они не застали её с мечом в руке, не видели, как она топчет поля сражений, заливая пески кровью. Они знали её только как мать. Но и той матерью, что им была нужна, она не могла стать.   Сехмет не могла любить. Потому что сама была рождена без любви.  Её союз с Птахом не был союзом сердец. Он был предрешён, он был продиктован высшими силами. Созидатель и разрушитель. Но они не были едины. Птах строил, направлял, создавал, наполнял этот мир смыслом и светом.  А она — сжигала.   Она видела в людях их слабость, их страх, их разложение. Она карала тех, кто забывал, кому они обязаны жизнью. Она шла за войнами, как тень, и смеялась, когда их боги отводили глаза. Между ней и Птахом было миллион ссор. Он говорил, что она безжалостна. Она отвечала, что **он слеп. И однажды она больше не выдержала.   Она ворвалась в великий зал под открытым небом.   Гнев пылал в её глазах, а голос звенел от решимости, когда она встала перед Ра и объявила, что разрывает эту священную связь. Её осудили. Её упрекнули. Как могло быть так, что богиня войны подчинилась своим слабым, ничтожным чувствам?   Она не ответила.   Но с того дня её начали сторониться.   Она стала изгоем среди богов.   Раньше её храм был великим. Теперь он угасал. К ней перестали приходить.   Её имя звучало всё реже.   Она стала посмешищем. И её ярость росла.   А затем…   Когда на земле появилась эта хворь, она почувствовала в ней отражение себя. Этот мор был живым, он напоминал ей саму себя, её гнев, её боль, её отчаяние.   И тогда она исчезла.   Она ушла с небес.   И теперь она здесь.   Но ничего не изменилось.   — Ты молчишь слишком долго, — произнёс Хек, не отводя взгляда от ночного неба.   — Мне нечего сказать, — резко бросила она.   — Тебя сжирает злость, — протянул Сет с усмешкой. — И мне это нравится.   Она резко повернулась к нему, глаза её сверкнули.   — Ты думаешь, что это смешно?   Сет пожал плечами.   — Я думаю, что это неизбежно.   Хек перевёл взгляд на неё, его голос звучал спокойно, но твёрдо:   — Это не просто хворь, Сехмет. Кто-то направляет её. Кто-то использует её. Она медленно кивнула.   — Я знаю.   И тогда внутри неё впервые за долгое время родилась жажда мести. Ночь сгущалась над деревней, наполняя воздух тревожным предчувствием. Ветер тянулся сквозь узкие улочки, шептал что-то глиняным домам, касался ликов богов, высеченных в камне, теребил фибулы на одеждах людей, которые наблюдали за троими темными фигурами. Их шёпот был похож на шелест сухих листьев, но никто не осмеливался заговорить громко.   Сехмет, Хек и Сет стояли в центре деревни, их тёмные накидки почти сливались с тенями. Они готовились уйти. Лошади были оседланы, сумки — собраны. Всё было решено.   Но прежде чем они могли двинуться в путь, из толпы вышла женщина.   Эвтида.   Она шагала осторожно, но в её движениях не было страха — лишь непоколебимое любопытство. Её глаза скользнули по каждому из богов, задержались на их лицах.   — Куда вы идёте?   Камила прищурилась.   — Ты смеешь задавать вопросы, человек?   Голос её был твёрдым, как отточенный клинок.   Эвтида не отвела взгляда.   — Да, я человек… А вот вы?.. Кто вы? От вас веет сильной магией. Вы не простые черномаги. Вы кто-то большее…   Сет усмехнулся.   — Ты права, шезмочка…   Он двинулся к ней медленно, наслаждаясь тем, как её дыхание стало чуть прерывистым. Он ходил вокруг неё, скользил взглядом по лицу, словно пытался выловить там хотя бы проблеск понимания, но видел лишь страх.   — Мы те, кто разрушает, кто внушает ужас. Мы те, за кем смерть идёт по пятам. Мы воплощение самого худшего кошмара человечества…   Он выдохнул и отступил, скучно махнув рукой.   — Мы те, кого забыли. Те, кого когда-то почитали. А теперь мы… просто увядаем, — произнёс Хек.   Камила ухмыльнулась, но её улыбка была холодной.   Тишина, нависшая над деревней, была разорвана лёгким хрустом шагов.   Из тени выступил мужчина.   Охотник.   Эпистат.   Его светлые глаза сверкнули в неверном свете факелов. Он медленно, почти лениво улыбнулся, но в этой улыбке было что-то зловещее.   — Так кто же вы?.. Ну же, скажите… Вы пришли в деревню, нарушили мой покой, мои порядки… А теперь уходите, даже не отдав дань господину?   Он сделал ещё шаг вперёд, остановился прямо перед Камилой. Его голос приобрёл гулкую насмешку:   — Кто же ты, Ка-ми-ла?.. Безупречная, совершенная? Пришла сюда и собралась так легко уйти? Нет, нет, нет…   — Ты прав, эпистат, — голос богини был спокоен, но в нём звучала ледяная насмешка. — Абсолютно прав. Мы нарушили твой покой, вторглись в твоё пространство, поставили под сомнение твою власть. И мне не жаль.   Она сделала шаг вперёд, почти вплотную к нему, но не отводила взгляда.   — Я посмотрела на тебя, на твою силу, и поняла, что деревня под защитой. Теперь мы можем уйти, зная, что ты будешь искать истоки хвори, пока мы будем следовать по её следу. Ты останешься здесь, в своём маленьком королевстве, но помни: слуга может убить хозяина и занять его место. С каждым её словом эпистат мрачнел.   Она его дразнила. Она его унижала. Она, женщина, осмеливалась отчитывать его — правую руку фараона, генерала, главного охотника! Его пальцы сжались в кулаки, дыхание сбилось. Она не боялась его. Он видел в её глазах равнодушие, как будто он был для неё мухой. — Сумасшедшая… — прошипел он, склоняясь ближе, втягивая аромат вина с её кожи.   И в этот момент…   — Господин!!! — чей-то голос прорезал ночную тишину, заставив его отпрянуть.   На башне стоял солдат, его силуэт раскачивался в неверном свете факела.   — Сюда кто-то движется!   Сет резко закрыл глаза, в нос ударил резкий, тяжёлый запах. Запах трупов. Запах проклятия. Он не слышал их мыслей. А это было хуже всего. Он медленно открыл глаза и посмотрел на Камилу. Её лицо оставалось бесстрастным.   Он чуть слышно прошептал:   — Они здесь. Теперь, стоя на стенах деревни, они смотрели вдаль. Тьма дрожала, словно зыбкий мираж. А затем…   Из неё появились они. Чёрные силуэты.   Длинной вереницей они двигались к деревне, спотыкаясь, падая, но вновь поднимаясь.   Они шли. Неправильные.   Сломанные.   Люди, поглощённые безумием. Хворь выжгла их разум, лишила их самих себя.   И теперь они шли. Шли сюда. Сет крепче сжал копьё, его мышцы напряглись, тело рвалось в бой, но… Тонкая, сильная рука остановила его. Он почувствовал, как Камила сжала его ладонь, и вздрогнул. Она смотрела вниз, на фигуру эпистата, что застывал на стене, вглядываясь в надвигающуюся угрозу.  Её губы растянулись в холодной усмешке.   — Вот и всё, эпистат. Он медленно повернул голову, её слова цеплялись за его разум, словно когти зверя.   — Слуга сам нашёл тебя. Её голос звучал почти мягко.   Почти. — Он свергнет тебя с твоего престола. Захватит деревню. И твоей власти придёт конец. Эпистат резко обернулся к ней. Глаза его сузились. Пальцы дрогнули на рукояти меча. И затем…   — Лучники, на позиции!!! Его голос разорвал ночь.   Люди бросились в бойницы, натягивая луки, а за стенами деревни тьма продолжала двигаться, сгущаться, медленно, но неотвратимо приближаясь. Сет стоял на стенах, наблюдая, как стрелы пробивали тела мертвецов, но вместо того чтобы рухнуть безжизненно, они снова вставали. Медленно, зловеще, как будто неведомая сила поднимала их на ноги, заставляла двигаться вперед.   Как будто они шли на чей-то зов. Запах гниющей плоти заполнял воздух, тяжелыми волнами прокатываясь по деревне.   Сет сузил глаза, бросил быстрый взгляд на Сехмет, но она не выказала никаких эмоций, только наблюдала за происходящим с холодным интересом. Тогда он повернулся к эпистату, склонил голову, ухмыляясь:   — Эй, охотник, разве так должно быть? Разве они не должны были падать замертво?   Эпистат сжал челюсти.   — Должны… — в его голосе мелькнуло сомнение.   Сет шагнул ближе, его улыбка растянулась.   — Но они не падают…Интересно, не так ли? Это уже случалось раньше?   Эпистат покачал головой, все еще не сводя глаз с мертвецов, которые приближались к стенам деревни.   — Нет. И теперь, когда они были совсем рядом, можно было различить, какими они стали.  Сломанные тела, движущиеся рывками, как куклы на оборванных нитях. Руки, вытянутые вперед, словно они искали что-то. Голоса — не голоса, а хриплые звуки, сливающиеся в пронзительный, мучительный хор. И тогда Камила посмотрела на Амена.   — Нужна помощь? Мужчина поморщился, но девушка только рассмеялась, щелкнула пальцами. Из глубины деревни вышли бойцы. Десятки фигур в черных капюшонах. Но… что-то было не так. Их шаги были медленнее, чем раньше. Их движения — слабее.   Камила нахмурилась, обернулась.   Хек.   Он лежал на земле, его пальцы дрожали, как будто он пытался удержать невидимую силу, которая вырывалась из него. Камила опустилась рядом, легонько хлопнула его по щеке.   — Ну же… Хек застонал, его глаза были мутными.   — Я… не могу…— его голос дрожал. —Слишком сильная темная магия. — Ты же бог магии! — Но не такой. Это… что-то сильнее. Даже сильнее, чем ты. Это сила кого-то свыше. Камила резко выдохнула.   Кто-то свыше. Фыркнув, она поднялась на ноги, кивнула Сету. И они прыгнули вниз. Сражались рядом. Наставник и ученик. Бог хаоса и богиня войны. Их бой был великолепен. Они двигались слишком быстро. Они сливались с тенями, исчезали и появлялись в неожиданных местах. Они были похожи на два танцующих лезвия. Амен, наблюдая за ними со стены, чувствовал, как кровь стучит в висках.   Они не люди. Но кто они? Вопрос стучался в его голову снова и снова.   И тогда он тоже прыгнул вниз. Боль взорвалась в его коленях, когда он приземлился, но он не остановился. Теперь они сражались втроем. Красные, черные и белые волосы мелькали в бушующей гуще битвы. Мечи разрезали воздух, тела падали. Камила заметила, как двигался эпистат.   Мощно. Точно. Смертоносно. Его белоснежный торс был забрызган черной жидкостью, смешанной с кровью.  Его волосы слиплись, его дыхание было прерывистым, но он не останавливался. Его движения были полны жестокой, почти звериной грации. Но… он пропустил удар.  Мертвец рванул к нему, руки вытянулись, готовые вонзиться в его тело.   Камила метнулась вперед.   Её тело взмыло в воздух, она перепрыгнула  эпистата.   Лезвие сверкнуло.   Голова мертвеца покатилась по земле. И всё закончилось. Амен стоял, тяжело дыша, сжимая меч в дрожащих пальцах.   И снова, в голове, точно набат:   Кто ты? Кто вы? Песок под ногами был пропитан кровью. Ночная тьма отступала перед огнем факелов, застывших в руках людей, чьи тени дрожали на стенах деревни. Воздух был тяжелым, насыщенным запахом гари, металла и смерти, но поверх всего этого витало напряжение, густое, ощутимое, готовое разразиться бурей.   Амен стоял среди тел, его грудь тяжело вздымалась после боя. Он был укутан в полупрозрачный плащ, некогда белый, но теперь залитый кровью и пылью. Под ним обнаженный торс, кожа которого была покрыта мельчайшими порезами, черными разводами запекшейся крови и песком. На плечах алели свежие царапины, оставленные чьими-то когтями, а на животе неровно тянулся тонкий порез, который он даже не заметил во время битвы. Его длинные, спутанные волосы прилипли к влажному лбу, несколько прядей падали на глаза, но он не обращал на них внимания.   Когда он смотрел на Камилу, его взгляд был тяжелым, полным ярости, замешанной на страхе, но он не понимал, чего именно боялся больше: её силы, её чуждости или той странной тяги, что поднималась изнутри, заставляя сердце биться быстрее.   Она стояла перед ним, расслабленная, будто и не участвовала в битве, будто не только что сражалась с ожившими мертвецами. Свет факелов подчеркивал изгиб её тела, плотно затянутого в боевые одежды: темный, почти черный хитон, с запахом на талии, приоткрывающий бедро при каждом движении, и узкие кожаные ремни, оплетающие её запястья. Волосы, длинные и чернильно-черные, были собраны на затылке, но несколько выбившихся прядей обрамляли лицо, отбрасывая мягкие тени на кожу, бронзовую, словно отлитую из солнца. Её глаза, в которых плескался алый отсвет пламени, смотрели на него с насмешливым интересом, как хищник, нашедший новую игрушку.   Он не знал, что двигало им в этот момент — гнев, усталость или желание получить ответы. Но, не раздумывая, он схватил её за запястье и дернул на себя. Её тело столкнулось с его, горячее, гибкое, будто сотканное из тени и огня одновременно. Они оказались настолько близко, что он мог чувствовать её дыхание на своей коже. Её губы были так близко, что стоило бы чуть податься вперед, и они бы коснулись его щеки.   Она улыбнулась.   — Ты боишься меня, Амен.   Её голос был низким, почти мурлыкающим, он проникал в кожу, растекался по венам, отдавался внутри грудной клетки. Он сжал её сильнее, желая сломить эту насмешку, но она только рассмеялась.   — Скрытый, невидимый мальчик, который потерял самого себя в этих битвах…   Её пальцы коснулись его щеки, скользнули по линии скул, замерли у уголка губ. Он вздрогнул, но не отстранился. Взгляд завороженно приковался к её лицу, к глазам, в которых отражалось пламя факелов, превращая их в два горящих солнца.   — Не бойся… — продолжила она, ведя пальцами ниже, вдоль линии его шеи, затем к ключице, до того самого тонкого пореза, который он до сих пор не замечал. Она склонила голову, изучая его, словно что-то решая про себя. — Ты под моим покровительством, никто тебя не обидит. Ты в моей власти, Амен.   Его сердце гулко ударилось о ребра, его ладонь, сжимавшая её запястье, напряглась, и он резко потянул её ближе, настолько, что теперь она ощущала жар его тела, а он — её легкую улыбку, скользнувшую по его коже.   — Кто ты? — его голос прозвучал низко, угрожающе.   Она наклонилась еще ближе, её губы почти касались его щеки.   — Ответы перед тобой, Амен.   Её пальцы сомкнулись на его шее, сжались, не угрожающе, но властно, и прежде чем он успел осознать её намерения, она впилась в его губы.   Это был не поцелуй. Это было нападение.   Он почувствовал резкую боль — её зубы впились в его нижнюю губу, прокусили кожу, и горячая алая струя крови тут же скатилась по его подбородку.   Он не отстранился.   Всё внутри него горело, но он не оттолкнул её.   Близость, внезапная, хищная, без предупреждений, всколыхнула в нем что-то, что он слишком долго подавлял. Её губы были горячими, её дыхание — тёплым, и он чувствовал, как его собственное тело реагирует — напряжение, глухая пульсация в висках, ощущение жара, нарастающего внизу живота.   Она отстранилась.   На её губах алела его кровь.   Он провел языком по губам, почувствовал вкус железа.   Она смотрела на него, и её голос прозвучал мягко, но с оттенком чего-то неизбежного:   — Я та, кто уничтожает…   И прежде чем он успел осмыслить её слова, она вновь накрыла его губы своими, но теперь её язык прошелся по ранке, и боль исчезла, будто её и не было.   — Я та, кто лечит.   Этот поцелуй был другим — всё еще жестким, все еще властным, но в нем чувствовалась странная забота, пусть и окрашенная насмешкой.   Её руки скользнули к его плечам, по линии мышц, едва касаясь кожи, но оставляя за собой жар. Он почувствовал, как его ладони сами собой сжимаются на её талии, но прежде чем он успел притянуть её ближе, она резко отпрянула.   Она улыбалась, но теперь в её взгляде появилось что-то тяжелое.   — И я та, кто не умеет любить.   Её голос эхом разлетелся в его груди, оставляя после себя пустоту, острую, болезненную, почти невыносимую.