Сын

Солнце клонилось к горизонту, и тени деревни становились длиннее, растягиваясь по пыльной земле. Воздух был пропитан ароматом нагретого песка, жаром выжженной земли и лёгким привкусом крови, оставшимся после недавнего боя. Камила стояла возле своей лошади, лениво перебирая пряди своих тёмных волос, которые теперь выбились из тугого узла и спадали на плечи. Она сменила боевые одежды: теперь на ней был лёгкий, но плотно облегающий тело белый хитон, перехваченный широким поясом, подчёркивающим узкую талию. Вырез платья приоткрывал её ключицы, а тонкие золотые цепочки свисали вдоль шеи, переливаясь в последних лучах солнца. Ткань, разрезанная по бокам, обнажала длинные ноги, а на запястьях поблёскивали тонкие браслеты, оставшиеся невредимыми даже в бою. Она выглядела спокойно, безмятежно, словно бой, хаос, смерть — всё это было не более чем заурядным эпизодом её вечности.   Эвтида стояла рядом, настороженно поглядывая то на неё, то на Сета, а сам бог хаоса лениво опирался на седло своей лошади, закатив голову к небу, будто от скуки. Вокруг царила тишина — деревня затаила дыхание, а её жители наблюдали за чужаками с тревогой и суеверным страхом.   Из тени одного из домов появился Амен. Он двигался медленно, спокойно, но в этой спокойной походке чувствовалась напряжённость, будто он пытался скрыть глухую бурю, бушующую внутри. Он подошёл к своей лошади — белоснежной, словно отражение его самого, — перекинул через её спину сумки, проверил ремни. Ему казалось, что время застыло. Всё, что происходило несколько часов назад, вертелось у него в голове, раз за разом, как песчинки в песочных часах. Её губы, её зубы, её кровь. Как она смогла прокусить его кожу? Как исцелила его? Эти вопросы пульсировали в его сознании, но ясного ответа он не находил.   Он оглядел всех. Теперь он был уверен — они не люди. Это ощущалось во всём: в их взглядах, в их слишком лёгких движениях, в том, как они стояли, будто сами тени, будто им нет места под этим солнцем. Он ждал, что в какой-то момент они раскроют свою истинную природу, но они оставались такими же — загадочными, чуждыми, пугающе прекрасными.   Его губы всё ещё горели. Там, где она его коснулась, будто остался её след — невидимый, но ощутимый, словно клеймо, оставленное жаром. Он поднял взгляд и встретился с её глазами.   Камила не отвела взгляда, напротив — лениво скользнула им по его телу, словно оценивая. Амен знал, что видит её первый раз в таком свете. Она была другой. Уверенной, откровенной в своей силе, в своей природе. В золотистом свете заката её кожа отливала бронзой, а мягкие линии тела, едва скрытые хитоном, будто бы подчеркивали её женственность.   Он сжал челюсти, злясь на себя за то, что вообще разглядывает её так. Но Камила хмыкнула, будто заметив это.   — Ты снова смотришь на меня так, будто хочешь задать вопрос, но не знаешь, готов ли ты услышать ответ, — её голос был низким, чуть хрипловатым.   Амен скривился.   — Ты мне уже ответила. Я просто наблюдаю.   Она усмехнулась, медленно сделала шаг к нему.   — А что ты видишь?   Он хотел ответить, но в тот момент, когда её взгляд медленно скользнул по его телу, ему показалось, что он ощущает её прикосновения, хоть она даже не дотронулась до него. Это было странно, непонятно, но от этого его сердце ударилось сильнее. Он видел, как её глаза задержались на его ключицах, на полосе свежих царапин на груди, на напряжении его рук. И он чувствовал это — будто её пальцы действительно скользнули по его коже, медленно, лениво, изучая.   Он стиснул зубы, отвёл взгляд.   Камила улыбнулась.   — Ты чувствуешь это, да? — её голос прозвучал едва слышно, почти как шёпот.   Амен не ответил, но её слова резанули его по живому.   Он снова посмотрел на неё — её глаза, её губы, изгибы её тела, плавные, изящные, но в то же время опасные, как клыки змеи. Он чувствовал жар внутри себя, непонятный, раздражающий, но от этого не менее реальный.   Камила, всё ещё ухмыляясь, развернулась и ушла.   Он смотрел ей вслед, наблюдая за тем, как ветер подхватывает подол её хитона, как тонкие браслеты на запястьях отражают последние лучи солнца, как она удаляется, не оборачиваясь, не оставляя ему ничего, кроме воспоминания о своём присутствии.   Через час они покинули стены деревни. Солнце окончательно растворилось за горизонтом, уступая место ночи, и впереди их ждали только бескрайние земли, усыпанные песками, кровью и тайнами, которые Амену только предстояло раскрыть. Лошади мягко ступали по золотым барханам, их копыта бесшумно утопали в песке, оставляя за собой едва заметные следы, которые вскоре скрывало дыхание пустыни. Воздух был сухим, наполненным тяжёлым ароматом горячего камня и чего-то пряного, словно самой магии, растворённой в ночи. Песчаные дюны, то вздымаясь высокими гребнями, то опадая мягкими ложбинами, простирались до самого горизонта, где небо встречалось с землёй в тонкой полосе мерцающего марева. Над головой разворачивался бездонный небосвод, звёзды вспыхивали и угасали, словно мигающие глаза древних богов, наблюдающих за странниками.    Сет ехал впереди, уверенно ведя коня, его осанка была безупречно прямой, а плечи широкими и сильными. Красные, как пламя, волосы слегка выбивались из-под капюшона его тёмного плаща, но ветер подхватывал пряди, играя с ними, словно языки огня. В свете луны его кожа казалась бронзовой, а высокие скулы и резкие линии лица придавали ему вид истинного божества — жестокого, надменного, но неоспоримо величественного. Под тонкой тканью одежды угадывались напряжённые мышцы, тело, закалённое веками битв и хаоса. Он не просто двигался — он скользил по пескам, словно сама пустыня подчинялась ему, направляя его по верному пути.   Амен держался чуть позади, но не терял бдительности. В отличие от богов, он не чувствовал магию, не ощущал запахов, но полагался на собственные инстинкты. Он не знал, куда ведёт их след, но был готов встретить врага лицом к лицу. Его светлые волосы, обычно гладкие, сейчас слегка трепались на ветру, капюшон едва держался, а на коже оседали песчинки. Мускулистый, выносливый, он казался созданным для долгих переходов по раскалённым землям, для битв и схваток. На нём был свободный тёмный наряд, облегающий его атлетическое тело, но не сковывающий движений. Клинки были закреплены на поясе, рукоять меча покоилась у бедра, готовая к мгновенному рывку. Амен неотрывно следил за Камилой, хотя старался не показывать этого.   Путь сквозь пустыню был полон загадок. То и дело среди дюн появлялись древние обелиски, испещрённые символами, их каменные поверхности сияли, словно отражая свет невидимых звёзд. Иногда ветер приносил отдалённые шёпоты, то ли воспоминания забытых богов, то ли голоса тех, кто когда-то бродил по этим землям, но не нашёл выхода. Несколько раз на горизонте мелькали тени, похожие на животных, но не оставлявшие следов, и каждый раз, когда кто-то поворачивался, они исчезали, словно растворяясь в песке.   Когда на небе проявилась богиня Нут, Камила остановила коня. Сет и Амен, заметив её взгляд, тоже замерли, а остальные всматривались в темноту, ожидая чуда.   Нут была прекрасна. Она раскинула руки, её длинное, мерцающее звёздами тело изгибалось над землёй, словно само небо ожило и спустилось к смертным. Её кожа сияла мягким, серебряным светом, а волосы, чёрные, как ночь, стекали по спине, сливаясь с тьмой. Глаза её были печальны, в них отражались сотни звёзд, тысячи историй, вековая мудрость. Она не говорила словами, но её присутствие ощущалось во всём: в шёпоте ветра, в покачивании песков, в тихом дыхании мира.   Когда она взглянула на Сехмет, в её глазах мелькнула тень сожаления. Затем, подняв руки, она заставила звёзды на миг замереть, а потом они медленно сложились в сияющий иероглиф.   Сехмет прочла его сразу. Маахес. Её сын. Он пропал.   Губы богини дрогнули, но она не дала себе показать слабость. Она лишь благодарно кивнула Нут, которая ответила ей таким же кивком, полным печального понимания. Затем небесная богиня вновь растворилась в ночи, оставляя их наедине с тревожной тишиной.   Запах черного перца исчез, словно кто-то оборвал след.   — Я потеряла след… — сказала Сехмет, напряжённо всматриваясь в пустыню.   — Я тоже, — процедил Сет. Он замер, прикрыл глаза и вдохнул полной грудью, вбирая в себя воздух, пытаясь уловить хоть что-то. Его тело напряглось, он даже слегка приподнял голову, будто зверь, выискивающий добычу. А затем его глаза вспыхнули красным огнём, на мгновение озаряя темноту. — Но я всё ещё чувствую его, хоть что-то его и скрывает. Вперёд.   Они вновь тронулись в путь, накинув капюшоны.   Камила чувствовала, как позади неё тяжело дышит Амен. Он держался рядом с Эвой, но его мысли были далеко отсюда. Его гнев почти осязаемо пульсировал в воздухе, он не доверял ни богам, ни магии, но продолжал идти с ними, потому что хотел знать правду.   Камила не смотрела на него, но ощущала каждый его взгляд, каждое движение, каждый вздох. Он принадлежал ей. Этот смертный, этот упрямый, несломленный человек, с телом, которое знало боль, с душой, которая знала войну, был её. Не по воле судьбы, не по приказу богов, а потому что сам выбрал этот путь. Потому что защищал её город. Потому что не отвернулся от неё даже тогда, когда понял, что она не просто женщина.   Впереди их ждал ответ. Впереди их ждал сын богини войны. И что-то подсказывало Камиле, что эта встреча изменит всё. Ночь нависла над городом густым покрывалом темноты, лишь слабые огоньки масляных ламп в окнах да редкие вспышки факелов разгоняли мрак. Город был пуст, дома заперты, люди скрывались, затаив дыхание, опасаясь выйти наружу. Они знали, что в ночи прячется нечто худшее, чем просто зараза. Воздух был тяжёлым, пропитанным страхом, но Сехмет не боялась. Она шагала вперёд уверенно, её босые ступни касались земли, оставляя за собой едва заметные следы света, который видели только боги. Иероглифы, вспыхнувшие на её руках, танцевали в воздухе золотыми искрами, образуя тексты древних заклинаний. Она знала, кого увидит впереди, знала ещё до того, как он повернулся, прежде чем его янтарные глаза блеснули в темноте, прежде чем свет луны раскрыл его силуэт.   Маахес.   Он вырос. Теперь перед ней стоял не мальчик, а мужчина, высокий, широкоплечий, сильный, как и подобает сыну богини войны. Тёмная кожа, украшенная золотыми иероглифами, словно сама пустыня оставила на нём свои метки, короткие волосы, тёмные, как сама ночь, подчёркивали резкость его черт. Грудь вздымалась медленно, ровно, но внутри него бушевал ураган эмоций. Белоснежные клыки блеснули в ночи, когда он нервно прикусил губу. Он не сделал ни шага навстречу, но и не отвернулся. Он ждал.   Сехмет скинула плащ, позволяя ночному ветру прижать тонкую ткань одежды к телу. Она была прекрасна, опасна, её длинные волосы развевались, словно языки пламени, а янтарные глаза горели в темноте. Она знала, что он видит в ней силу, но не ту, которую он боялся в детстве. Сейчас перед ним стояла не безжалостная воительница, а женщина, мать, та, что когда-то дала ему жизнь, но так и не дала любви.   — Нет, львёнок… — её голос прозвучал тихо, но отчётливо, как удар кинжала.   Маахес вздрогнул. Сердце дрогнуло, сжалось на мгновение, но он быстро подавил это чувство. Сколько лет прошло с тех пор, как он слышал это имя? Он ненавидел его. Он ненавидел её.   — Я не смогла явиться тебе в полном облике, потому что слаба, — продолжила она, не отрывая от него взгляда. — Это не потому, что я не доверяю тебе, сын мой. Это потому, что я потеряла ту былую силу.   Его ноздри раздулись от гнева.   — Не зови меня так, Сехмет, — выплюнул он, сжимая кулаки. — Ты предала всех богов. Ты предала моего отца. Ты предала нас.   Она приняла его слова спокойно, лишь лёгкая тень промелькнула в её глазах.   — Как скажешь, — мягко ответила она и сделала шаг вперёд.   Маахес тут же отступил, рефлекторно, даже не осознавая этого. Он не мог позволить ей приблизиться.   — Зачем ты спустился сюда? — её голос был ровным, но в нём звучало что-то, от чего его кровь закипала.   — Потому что уважаю тебя, — выпалил он, будто пытаясь убедить не её, а самого себя. — Потому что чувствую… — он махнул головой, раздражённо сжав челюсти, словно само это слово обжигало его губы. — Я спустился, потому что обязан тебе.   Сехмет покачала головой.   — Нет, ты ничем не обязан мне.   Он засмеялся, но в его смехе было больше горечи, чем веселья.   — Потому что я больше не твой сын?   — Нет, — её голос был спокоен, но он видел, как чуть дрогнули её пальцы. — Я вынуждена была сказать те слова. Пойми меня… так было бы лучше. Лучше, если бы ты и твой брат ненавидели меня. Если бы не хотели видеть. Если бы просто наблюдали с небес.   Маахес стиснул зубы.   — Наблюдали за тем, как ты связываешь себя с обычным смертным?   Она улыбнулась. И его сердце вновь дрогнуло.   Его разум затопили воспоминания. Он видел себя маленьким мальчиком, который бегал по двору с деревянным мечом. Он помнил, как закричал, полный восторга:   — Мама, смотри!   Она смотрела. Сжимала руки. Её глаза были наполнены чем-то, что он тогда не понимал, но сейчас понимал слишком хорошо. Она не улыбалась.   — Дети играют, — наконец произнесла она. — Ты не ребёнок. Ты — Лев.   А затем, без лишних слов, она бросила ему настоящий меч. Тяжёлый, опасный.   — Ты хочешь, чтобы я гордилась тобой? Тогда не играй. Будь тем, кем должен быть.   И он хотел. О, как он хотел.   Следующее воспоминание ударило по нему, словно пламя. Он впервые убил. Стоял над трупом, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Его руки дрожали, в глазах стояли слёзы. Он убил.   Сехмет подошла к нему. Не обняла. Не утешила.   Она просто положила ему руку на плечо. Холодную. Чужую.   — Теперь ты мой сын. По-настоящему.   Но он не чувствовал себя её сыном. Он не чувствовал гордости. Только пустоту.   А затем пришёл последний удар.   Та ночь.   Он уже был взрослым, но всё ещё мальчишкой, который жаждал услышать, что его любят.   — Почему ты уходишь? — спросил он. Голос был ровным, но боль в нём нельзя было скрыть.   Она молчала.   — Ты отрекаешься от меня?   Наконец, она подняла глаза.   — Ты не нуждаешься в матери. Ты стал сильным.   А потом исчезла.   Он звал её. Кричал.   Разрушил всё, что мог.   Молился у алтаря.   Но она не вернулась.   Когда его застали за слабостью, его выпороли. И тогда он понял: если она не будет его матерью, то он не будет её сыном.   Маахес резко моргнул, отбрасывая эти мысли. Посмотрел на неё — такую же прекрасную, такую же далёкую.   Его глаза метнулись к другой женщине. Камиле.   Она стояла чуть в стороне, но её присутствие ощущалось даже на расстоянии. Её волосы, цвета тёмного золота, спускались мягкими волнами по спине, а кожа, отливающая бронзой, светилась в лунном свете. Её лицо было спокойным, но взгляд… Она смотрела на него так, как будто знала его боль. Словно чувствовала её.   Её губы тронула легкая улыбка, но не насмешливая. Сочувствующая.   Маахес сжал кулаки.   Он не хотел сочувствия.   Он хотел забыть.   Но мог ли он? Маахес не сдержался. Боль, гнев, обида — все эти чувства, которые он носил в себе веками, взорвались внутри него, как вулкан. Он рванул вперёд, выставив меч, стремительно преодолевая разделявшее их расстояние. Песок взметнулся из-под его ног, а сам он больше походил на разъярённого зверя, чем на бога. Он был готов рассечь её напополам, готов выплеснуть на неё всё, что сжигало его изнутри.   Но она не двинулась.   Сехмет просто стояла перед ним, раскинув руки в стороны. Спокойная. Тихая. Ожидающая.   Он видел её лицо, освещённое лунным светом, видел, как в её янтарных глазах застыла бесконечная, печальная нежность. Он ненавидел эту нежность. Потому что её никогда не было раньше.   Его меч остановился в считанных сантиметрах от её груди. Грудь вздымалась в бешеном ритме, дыхание было прерывистым, руки дрожали. Он стиснул зубы и закричал:   — Сражайся! Зачем ты это делаешь?!   Сехмет не отвела взгляда. В её глазах появились слёзы, но они не скатились по щекам — просто застеклили её взгляд.   — Потому что даю тебе возможность выместить на мне всю твою злость, все твои обиды, — её голос был мягким, наполненным чем-то, чего он никогда раньше не слышал. — Давай, сын мой.   Сын мой.   Маахес стиснул меч так сильно, что костяшки побелели.   — Я не могу… — его голос сорвался, а в глазах вспыхнула растерянность. Он выглядел таким же, каким был когда-то — ребёнком, который бегал с деревянным мечом, ожидая похвалы. — Сражайся, пожалуйста.   Он тяжело сглотнул, будто эти слова застряли у него в горле.   — Я должен тебе кое-что передать, но я не могу просто так отдать это.   Сехмет кивнула, и что-то дрогнуло в её взгляде — нечто, что он не смог бы назвать словами.   Она вынула меч и приняла боевую стойку.   Маахес бросился на неё.   И теперь он больше не сдерживал свою ярость. Каждый удар был наполнен ненавистью, злостью, болью. Меч рассекал воздух, сталкивался с её клинком, издавая глухие, металлические звуки. Но Сехмет не атаковала. Она только защищалась. Блокировала его удары, ловила на себя его ярость.   Она знала, что уже ранила его — много лет назад. Знала, что эта битва не была битвой. Это была исповедь.   Маахес бил яростно, но постепенно его удары становились менее точными, менее мощными. Он выдыхался. Эмоции жгли его изнутри, но их запас не был бесконечным.   И тогда Сехмет просто подставилась.   Его меч пронзил её тело.   Маахес замер.   Секунда длилась вечность.   Он смотрел, как его собственное оружие торчит у неё из боку. Как на светлой ткани её одежды расплывается тёмное пятно крови. Он слышал её дыхание — оно было ровным, спокойным, будто всё шло так, как и должно было быть.   Он хотел кинуться к ней, схватить её за руки, попросить прощения. Но не смог.   Она вынула меч сама, ухмыльнулась, словно он всё ещё был тем мальчишкой, который упрямо сражался с деревянным оружием.   А потом провела рукой по ране, тяжело вздохнула. — Всё хорошо, сын мой, — прошептала она. — Всё будет хорошо. Ты должен был сделать это.   Его губы дрогнули.   — Мама…   — Отдай мне то, что принёс. И уходи. Тебя уже ищут.   Маахес не сразу понял её слова, но потом уловил движение в небе. Силуэты. Фигуры богов, наблюдающих за ними.   Он сжал зубы, протянул ей свёрнутый папирус.   Она не спросила, что в нём. Она просто приняла его.   Маахес задержался на секунду, будто хотел что-то сказать. Но потом испарился.   Камила  откинулась назад, падая в песок. Сжала ладонь на боку, где всё ещё оставался след крови.   Закрыла глаза.   И позволила себе на мгновение забыть, кто она есть. Амен сидел в седле, не сводя глаз с происходящего. Он держал поводья, но пальцы сжимали их так сильно, что костяшки побелели.   Камила шагала вперёд, свет её кожи менялся — для него это было неразличимо, но он чувствовал что-то, какую-то вибрацию, невидимую глазу. Она шла к мужчине, который появился у входа в мёртвый город, и Амен понял — этот воин был не просто человеком. Что-то внутри него подсказывало это. Впрочем, ему уже давно следовало привыкнуть к тому, что он окружён теми, кто выше, сильнее, опаснее.   Но не привык.   Когда она назвала его «сын мой», дыхание застряло в горле.   — Сын? — Амен даже не сразу понял, что произнёс это вслух.   — Да, — голос Хека был спокойным, даже слегка скучающим. — Один из её отпрысков. Маахес. Бог войны, если тебе интересно.   Амен резко обернулся, но на лице Хека не было удивления. Только лёгкая тень любопытства, словно он наблюдал за представлением, заранее зная его исход.   — И почему он хочет убить её? — язвительно бросил Амен, хотя внутри вовсе не было места шутке. Он даже и сам не понимал, что ему только что сказали, а вопрос, вопрос вылетел так, как будто его это не удивило. — Семейные драмы, — пожал плечами Сет.— Ты же знаешь, как бывает.   — Я-то знаю. Но не так, чтобы хотеть убить собственную мать.   — Ты человек, Амен, — голос Хека был мягким, почти насмешливым. — Люди живут и умирают со своими обидами, но у них не так много времени, чтобы позволить им тлеть веками.   Амен снова посмотрел вперёд.   Он видел, как Маахес рванулся на неё. Видел, как Камила не двинулась с места.   В этот момент что-то внутри него оборвалось.   — Она не собирается сражаться, — хрипло произнёс он.   — Конечно, нет, — Эвтида впервые заговорила, и в её голосе не было сомнения. — Она мать.   — Но он может её убить. — Может, — кивнул Сет. — И что?   Амен резко развернулся, его глаза вспыхнули гневом.   — Ты серьёзно?   — Он не убьёт её, охотник. А даже если бы смог — ты правда думаешь, что она не знала бы, на что идёт?   — Вы, боги, просто смотрите на это, будто это… это…  — тихо сказала Эвтида. — Это то, что должно было случиться, — ответил Сет, улыбнувшись. Амен почувствовал, как внутри нарастает раздражение, смешанное с чем-то другим — чем-то, чего он не хотел признавать. Страх.   Он не мог объяснить, почему, но видеть её, стоящую под ударом меча собственного сына, было хуже, чем если бы он сам сражался против десятка врагов.   Он не знал Камилу.   Лишь чувствовал, что она была яростной. Неумолимой. Грозой любого, кто осмелился бы встать у неё на пути.   Но сейчас перед ним была не богиня войны.   Перед ним была мать, решившая принять удары.   Он смотрел, как Маахес бил. Снова. Снова. Каждый раз с большей силой.   И Камила лишь защищалась.   Это не была битва. Это было прощение.   Амен выругался, чувствуя, как его терпение лопается.   — Если он её убьёт, я перережу его собственным мечом.   Хек усмехнулся.   — Тогда тебе придётся драться с богом.   — Мне плевать.   Амен не заметил, как вцепился в рукоять своего оружия. Всё в нём кричало о том, что нужно остановить это, что он не позволит ей умереть.   Но он не двинулся.   Потому что знал.   Это было не его сражение.   А потом всё произошло слишком быстро.   Маахес сделал последний выпад.   Клинок пронзил её тело.   Амен не успел даже вскрикнуть.   — Нет… — Эвтида приложила руку к губам, но в её голосе не было паники, лишь что-то глубоко личное.   Маахес замер.   Сехмет… Камила… улыбнулась.   Амен не мог оторвать взгляда от этой сцены.   Она знала, что так будет. Она позволила этому случиться.   Зачем?   Ответ пришёл через несколько мгновений, когда она без труда извлекла меч. Амен почувствовал, как напряжение уходит из его тела, но оставляет после себя пустоту.   Что он только что увидел?   Зачем она это сделала?   Маахес передал ей свёрток — то, что должен был отдать.   А потом исчез.   Камила рухнула в песок, её рука легла на место ранения.   Только тогда Амен понял, что дышит так тяжело, будто сам только что сражался.   Он посмотрел на Сета.   — Скажи мне, — его голос был низким, опасным. — Это нормально для богов?   Сет не сразу ответил.   Потом хмыкнул.   — Мы не так сильно отличаемся от людей, как тебе кажется, охотник.   Амен не ответил.   Он только смотрел вперёд, на Камилу, лежащую в песке.   И вдруг понял.   Что бы она там ни говорила Маахесу…   Это был не только его гнев, что она приняла.   Это было что-то большее.   И Амену не нравилось, что он не знал, что именно. Он молчал.   Они стояли на вершине дюны, а внизу, на песке, лежала Камила. Лежала, словно уставшая от всего, что произошло, словно не только кровь, но и силы вытекли из её тела.   Но он знал, что это ложь. Она не была смертной. Она не была даже просто женщиной. Она была богиней. И ему это не давалось.   Амен стиснул зубы, глядя на пульсирующую тьму, что оставил после себя Маахес, на песок, в который впитались капли крови Камилы. Всё это должно было казаться чем-то запредельным, непостижимым… Но нет. Это было настоящим.   Слишком настоящим.   — Ты выглядишь так, будто вот-вот сломаешься, охотник, — усмехнулся Сет. — Заткнись.   Сет фыркнул, но больше ничего не сказал.   Амен провёл рукой по лицу, словно пытаясь избавиться от мысли, что только что стоял здесь и спорил с богами. Что позволил себе дерзить божеству. Что чувствовал влечение к…   Он сжал кулаки.   Нет.   Он не мог это принять.   Это было безумием.   Люди не предназначены для богов. Они служат им. Они их боятся. Они не позволяют себе думать о них… о ней… так, как думал он.   Но он думал.   Он вспоминал, как в первый раз увидел Камилу. Как она появилась в его лагере, не прося разрешения. Как говорила с ним — так, будто он был чем-то большим, чем просто человек. Как двигалась — плавно, хищно, опасно.   Как посмотрела на него, когда он вызвал её на бой.   Тогда он ещё не знал, кто она.   А теперь знал.   И не мог этого принять.   Амен отвернулся, глядя в пустыню.   Он позволил себе быть влечённым к ней. Позволил себе думать о ней, желать её.   Позволил себе быть ею поцелованным.   Сердце болезненно сжалось.   Этот поцелуй…   Была ли это просто прихоть? Игра? Или она…   Он резко провёл рукой по губам, словно стирая отпечаток, оставленный богиней.   Может, она поставила на нём клеймо?   Боги так и делают, верно? Отмечают тех, кого хотят подчинить?   Амен снова взглянул на Камилу.   Нет.   Она не хотела подчинять его.   Но это делало всё только хуже.   Потому что он сам, пусть даже на мгновение, хотел принадлежать ей.