Плывущий в темноте

Оги Канаме лежал на узкой, жесткой корабельной койке и пытался заснуть. Дрёма то охватывала его, то опять уходила. Он ворочался, переваливаясь с боку на бок, но глаз не открывал. Во-первых, потому, что они очень быстро уставали — может от специфического освещения в лодке, а может из-за сухости воздуха. Глупо и смешно если подумать: недостаток влаги, хотя повсюду вокруг них метры и метры воды! А во-вторых потому, что ему не хотелось видеть окружающей обстановки – серых, металлических, слегка скруглённых стенок отсека, плавно переходящих в его потолок, странно бледной лампы, вроде бы освещающей углы, но будто не до конца. Оги никогда не страдал клаустрофобией, но… Обыкновенно, скажем на транспорте, зона людей отделена от зоны машин, непохожа на неё. Ты не видишь постоянно двигателя. Вокруг тебя – в автомобиле ли, в автобусе, в вагоне поезда, более или менее свободное, притёртое под человеческие потребности пространство. Есть окна, глядя в которые можно и вовсе позабыть, что находишься внутри искусственно созданного аппарата, движущегося благодаря работе скрытых от глаз механизмов. Подводная лодка ни на минуту не позволяла забыть, что ты у неё в брюхе. Не то чтобы ему было здесь давяще тесно, хотя при его нетипично высоком для японца и вообще азиата росте в 186 сантиметров просторными отсеки субмарины Оги тоже назвать никак бы не смог. Главным было другое. Здесь он ощущал себя словно бы живой деталью громадного агрегата. С плотью и кровью, с возможностью рассуждать, но в целом таким же точно, как вон тот манометр, или вот эта труба, по которой что-то прокачивается с неведомыми ему, скромному винту Оги Канаме, целями. Да, он важен. Вероятно, без него вся громадная машина может встать, но это – лишь догадки, домыслы. Гайка, шайба, пружина – они не знают, ради чего двигаются, что конкретно зависит от них, какова их роль и функция. И не сумеют понять никогда. Но и отказаться, прекратить вращаться, сжиматься и разжиматься, подкручивая друг друга, они не могут. Ведь тогда всё – бессмысленно. Каково им живётся? Дурацкая мысль, но неотвязная. Неслучайная. После того импровизированного совещания, где он принял решение идти прямиком в Японию, Оги по молчаливому согласию всех остальных, остался за командира. Да. Вот только едва ли много найдётся командиров хуже! Он по-прежнему не смыслил ничего ни в мореплавании, ни в морской тактике. По большому счёту его единственной задачей было самому выражать уверенное спокойствие и заражать им остальных. Так с ней он тоже не справился, и её успешно провалил! Потому что как раз уверенности у него не было. Все, кто только ни находился на лодке, ждали, с лучше или хуже скрываемыми нетерпением, волнением, страхом, надеждой одного: момента, когда Зеро вспомнит о них. Выйдет на связь – и, как это всегда у него выходит, будто волшебник, парой фраз сделает непонятное - очевидным, а невозможное – реальным. Когда прозвучат твёрдо и спокойно его приказы. Но радио безмолвствовало, а сами они не решались нарушать молчания из боязни оказаться услышанными врагом. При этом в лодке вообще ничего не происходило. Не было тем для разговоров, даже формальных, вроде бесед о погоде. Ещё бы — внутри субмарины-то! Шутки, стоило им только вылететь у кого-нибудь изо рта, тут же тяжеловесно падали, как будто резко выплеснутая на сильном морозе вода мгновенно обратилась в ледышку. Все они казались неуместными и совершенно несмешными. Вскоре шутить перестали. Напряжение погони, опасности, страшной угрозы, висевшей над ними занесенным клинком, ощущалось и не ощущалось одновременно. Все, разумеется, знали и не могли забыть – всё держится на тонком волоске, не столько на расчёте, сколько на везении. Что думают британцы? Где они их ищут? Может быть, ближайшие корабли Королевского флота в тысяче километров отсюда, а может – прямо по курсу, только чуть ещё пройти… Когда мнимый покой взорвётся боем (вероятно и даже скорее всего, последним)? Или – случится? Сбудется? Доплывут!? Или… Но говорить об этом, о действительно важных и серьёзных вещах, никто не хотел. Выводящее из себя, скребущее изнутри темя острыми когтями сомнений бездействие… Все, у кого не было чётких и не терпящих отлагательств обязанностей по управлению и поддержанию в работоспособном состоянии их посудины, разбрелись каждый в свой угол, будто побитые собаки. Правда, с учётом небольших пространств лодки, всё равно оказывались недалеко друг от друга, но старательно создавали иллюзию уединения и никого не замечали. Казалось, будто все разом заболели какой-то хворью, и теперь тревожно и чутко прислушиваются к тому, что происходит у них внутри. Как всегда во время долгого ожидания, когда не можешь ничего изменить, быстро нарастало напряжение: подавляемое, ни на что и ни на кого конкретно, вроде бы, не направленное, но всеми ощущаемое — так иногда чувствуется в воздухе приближение грозы. Никто не хотел давать повода, чтобы эта буря обрушилась на него первым. Но Оги уже сейчас казалось: всеобщее раздражение вызывает именно он, его беспомощность, неуклюжая бесполезность. Неумение не то что быть в реальности, но даже играть роль, выглядеть как настоящий командир. Оги ужасно стыдился и не знал что хуже – лежать вот так, как теперь, или же подняться, начать совать всюду нос, изображать кипучую активность и чудовищный, тошнотворный, обязательно-лекарственный оптимизм, вроде того, который часто излучают младшие медицинские работники и медсёстры? И ведь всё равно – кого он обманет? Только яснее станет, что у него нет настоящих, стоящих идей. Он не знает, как надо поступать! Это тут же увидят. Недаром говорят: бездельник болтлив. Лучше лежать и не путаться у других под ногами. Так он хотя бы ничего не сумеет испортить! И он лежал. Но сон всё не шёл. Оги то и дело вздрагивал от раздающихся здесь и там звуков. Со слухом в лодке вообще творились странные вещи. Случалось, что уши внезапно закладывало, и мир будто бы погружался целиком в мягкую, скрадывающую всякий шум перину. А бывало, что какой-то обыкновенный, непрестанно повторяющийся звук, с которым работал тот или иной механизм, словно бы решивший вдруг сыграть сольную партию музыкант из оркестра, внезапно выдвигался вперёд, и весь организм настраивался на него, как бы даже сам начинал моргать, дышать, отмерять ритм сердцебиений в том же темпе. Когда нет дела, за которое можно бы зацепиться уму, эти сами по себе не страшные звуки приобретали зловещий характер, а под конец могли сделаться и вовсе сущей пыткой. Впрочем, прекращалось это столь же неожиданно, сколь и начиналось. Когда в первый раз Оги испытал подобное, то даже слегка испугался, решив, что на лодке вышел из строя какой-то важный её механизм. Сейчас он слышал глухое пыхтение. В нём было нечто старческое, похожее на дыхание спящего дряхлого деда, который вот-вот собьётся на храп. В какое-то мгновение Оги настолько чётко вообразил себе эту картину, что даже непроизвольно открыл глаза, чтобы осмотреться, хотя отлично знал: всё – лишь иллюзия. Сколько прошло времени, прежде чем воображаемый старик замолчал? Полчаса? Час? Больше? Наверное, не так много, но каждая минута двигалась для Оги так медленно, словно муха, угодившая в варенье: гляди – и совсем замрёт, утонет, остановится. Буквально через пять минут после «старика» начала шипеть какая-то «змея». Эдак негромко, тонко. Свистящим и злым был этот шип, будто незримая гадина готовилась к броску. Оги понял – нет, ему не удастся сейчас уснуть! В очередной раз перевернувшись, он вдруг почувствовал, будто под ним не ровная поверхность койки, а наклонная плоскость, и секунду спустя крепко ударился локтем о борт. Странно… Металлическая стенка словно сама собой переместилась в пространстве, делая его лежбище ещё менее удобным. Рука ныла… Может такое быть, что субмарину действительно слегка тряхнуло, сместило в её пути под водой? С чем она могла столкнуться посреди открытого океана? Оги решил, что об этом ему лучше не думать. Но о чём же тогда? Главная, с усилием подавляемая, корчуемая из сознания мысль молниеносно опять всплыла, встала перед ним. Зеро… То, как он снова бросил их… Лидер Чёрных рыцарей. Кто он? Чего хочет? Поразительно, но после всего, что было: совместной борьбы, побед и итогового, как казалось, провала Восстания, после тюрьмы и невероятного спасения, будучи формально правой рукой главы Ордена, Оги сумел бы ответить на эти вопросы ничуть не лучше, чем в первый день, когда Зеро выручил их отряд в Синдзюку! Выходит… А нужны ли тебе на самом деле эти ответы? ...Да! Пусть Карен, например, поверила в Зеро как в пророка – и этой веры, не знающей сомнений, а потому не ведающей и уныния, ей достаточно. Он, Оги, не может так! Цель Зеро – свобода для Японии? Чем дальше, тем меньше это было похоже на правду. А главное… Кто мы для него? Да, именно так! Вот что важно! Кто для него мы все, его Чёрный орден? Оги знал про себя – никогда, ни при каких обстоятельствах и ни для какой цели и выгоды он не сумеет пожертвовать Карен. Да и некоторыми другими ребятами тоже. Нет, он не станет укладывать их в ящик и укрывать сверху ватой – неспокойная как огненный сполох Кодзуки-сама, лучший пилот Ордена, сама бы не простила и не позволила ему подобное. Она вместе со всеми ходит в бой, рискует и может погибнуть, всё так. Но не Оги будет решать, жить ей или умирать. Не его расчёт, а… судьба, её собственная ловкость и сноровка. Но не он. Может быть, с точки зрения дела это – слабость. Только Оги Канаме почему-то гордился ею. А кем, сколькими и ради чего готов пожертвовать Зеро? В Чёрном восстании полегли сотни тысяч людей, поверивших ему, понадеявшихся на возможность победы. Успеха немыслимого, но ведь он и творил невероятное. Ни разу Зеро, возвратившийся будто из небытия теперь, год с лишним спустя, ни словом, ни намёком не помянул их. Оги, наверное, понял и принял бы его аргументы, если бы глава Чёрных рыцарей стал отстаивать правильность своего решения. Может быть, простил бы, если бы тот стал каяться в совершённых ошибках. Но так... Все погибшие люди — их будто стёрли… Нет, сняли с доски – отыгранные пешки. И – всё, больше они его не интересуют. Их нет в планах, в будущем, а значит, они не важны. Их подвиги, боль, смерть. Может быть, ты просто не знаешь? Вдруг у него душа кипит? Может, в глазах Зеро стоят слёзы, когда он отдаёт тот или иной приказ – а мы, слепцы, не видим ничего за гладкой поверхностью шлема? Нет! Потому что если так, то он бы не ушёл! Его исчезновение в разгар схватки… Это не объяснить ни стремлением сохранить тайну, ни строгим и ровным мужеством, ни попыткой сильнее запутать врага, никому, в том числе и своим (а ведь и среди них бывают предатели и шпионы), не раскрывать того, что в действительности тобой владеет. Да, правильно. Всё это – нужно. Так и обязан вести себя воин, примерно это предписывает ему и знаменитый кодекс Бусидо. Но лидер, полководец, даймё не должен оставлять тех, кто пошёл за ним! Только… Зеро – не полководец. Он никогда в прямом смысле этого слова не водил полки в битву. Он… игрок. А мы – фигуры. Партия сыграна – пешки и ферзи опускаются в коробку. Поражение? Досадно. Но разве вспомнит шахматист после окончания игры о тяжёлой доле и суровой участи пожертвованных им пешек? Новая партия – и новый план. Атака на королевском фланге – на императорскую семью. Поначалу наступление развивается удачно, но – провал, противник отразил удар. Ход чёрных. Гроссмейстер думает, вычерчивает в уме новый замысел, просчитывает на четыре, на пять, на десять ходов вперёд. Время идёт, но спешить не нужно – ведь кони и слоны не сдвинутся сами... И ведь действительно так! Они терпеливо и трепетно ждут прикосновения руки шахматиста! Да! Все они! Те, кто плывёт на этой лодке! Вдруг прямо сейчас, или через пять минут, а может через полчаса, они получат, наконец, долгожданную радиограмму от Зеро – и там будет приказано плыть не к берегам Японии, а куда-нибудь в совершенно другое место? Они повинуются? Оги не удивился бы, если бы Зеро, отдавая новое распоряжение, был убеждён, что они так и стоят в том самом месте, где он их оставил. Там, где рука игрока отпустила фигуру, сделав предыдущий ход. А может, ими уже пожертвовали? Разменяли на что-то, или отдали ради того, чтобы выиграть темп? Либо – отвлекающий манёвр? Гамбит? Вся Британия сейчас ловит их – а значит где-то в это время могла притупиться бдительность, ослабеть защита… Кто знает, может когда обломки их судна будут погружаться на дно, заставляя подняться фонтанами ил и песок, Зеро, пользуясь этим, будет ставить вилку, или даже давать шах? Вспомнит ли он о них тогда? Помянет ли после? Что при этом почувствует, если конечно, вообще ощутит что-нибудь? Удовлетворение. Пожалуй, да – от того, что жертва была выигрышной. Оги стало противно от этой мысли. Но… Он ведь и сам – на одной с нами доске! Зеро тоже рискует! …Верно. Вот только риск у него осознанный, зрячий. Всякий раз есть какой-то расчёт, который, даже если он и не обещает много шансов, всё равно ему самому понятен. А мы… Но какова альтернатива? Если пешки начнут ходить сами по себе, то партия неизбежно окажется проигранной. Обрести свою волю, поставить под сомнение право игрока распоряжаться, значит сделать бессмысленными все предыдущие утраты, отказаться ото всего и всё похоронить. Без Зеро они — крохотное тёмное пятнышко на очередном донесении о том, что в Одиннадцатой колонии поддерживается должный порядок, а власть великой Британской империи незыблема. Это факт. Непреложная истина. Без его гения всё, что они могут, это или бессильными крысами сновать по тёмным углам городов, страшась и нос показать на свету, или гордо, но абсолютно напрасно погибнуть. С ним, пусть в роли пешек, они участвуют в турнире, где приз — это даже не будущее Японии, а судьба всего мира. Если мы не сдались, не опустили рук, то ответ на вопрос «Что же делать?» очевиден. Вот она – участь детали: верить в правильность работы машины, потому что другого выбора уже не осталось… Может быть, это и верно? Так и надо? Без обыкновенных людей не бывает великих. Без пешек нет королей. Зеро не бог, не пророк, но только с ним возможна победа. А всё же хотелось бы посмотреть ему в лицо – настоящее, не маску. Увидеть… Спросить… Оги никак не мог додумать до конца эту мысль. Несколько раз начинал заново, но где-то словно спотыкался – и снова шёл сначала. В голове будто пересыпались яркие песчинки. Наконец, Оги заснул. Ему снилось, будто он танцует с Чибиусой. С той, прежней, улыбчивой, доброй, открытой ему. На голове у неё широкополая шляпка с голубой лентой – его подарок. Она так идёт ей. Как они встретились? Где находятся? Что она помнит? Оги не хотелось думать, да он и не пытался. Нет. Он любовался её зелёными глазами – и внутри у него, от живота через грудь — и к шее, точно птица взлетала. Счастье захлёстывало его. Оги словно тонул в искрящемся, пенящемся шампанском. Он пьянел и боялся только, что может сделаться от этого неловким и перестать попадать в такт. А ещё – он страшился отвести взгляд, начать осматриваться – и упустить хоть на мгновение её лицо. Боялся, что повернётся – и те же самые, милые, прекрасные черты будут источать равнодушную, холодную злобу, как тогда, в Академии Эшфорд, когда она нажала на курок. Он тогда мог бы, наверное, попытаться выхватить оружие у неё из рук – или даже просто позвать подмогу, но её полный презрения голос как кнутом ударил его по лицу. Так, что Оги ничего не успел, не сумел из-за этой внезапной боли. Но не оборотень же она! Не лисица-кицуне! Значит, было что-то в той британке Виолетте! Нечто, открывшееся ему в Чибиусе! А нереальный, волшебный танец их продолжался. Он держал её за руку – тёплую, гладкую. Вдруг она стала медленно придвигаться к нему, чуть заметно приподнимаясь – он был ненамного, но выше. Её губы – небольшие, нежные, прекрасные, точно два лепестка сакуры на закате, с цветом, переходящим из насыщенно-розового в чуть заметно сиреневый, были так близко! Оги не мог не ответить, не податься тоже вперёд. За мгновение до того, как они встретились бы в поцелуе, он закрыл глаза. Это была его ошибка. Он словно прошёл через воздух, сквозь пустоту. И точно! Когда он вновь, объятый страхом, поднял веки, Чибиусы не было. Оги будто получил удар в висок. Его закачало. Из последних сил он начал вертеть головой, пытаясь высмотреть её, но не находил. Пропали и прочие танцующие пары, которые Оги краем глаза замечал до того. Пустынно стало на чёрно-белом каменном полу. Лишь в отдалении маячили какие-то фигуры – скорее статуи, чем люди: во всяком случае, он никак не мог разглядеть их лиц. Оги хотел было броситься на поиски пропавшей возлюбленной, но… его ноги точно приросли к полу! Чем больше усилий он прикладывал к тому, чтобы сдвинуться с места, тем, казалось, меньше у него выходило. Оги будто одеревенел. Смутная догадка забрезжила поздно, когда ещё могла шевелиться только голова. Оги понял, где находится. Он стоял на клетке гигантской шахматной доски. И знал – сейчас им пойдут. Кто ведёт игру? Куда поставят его? Что будет, если под бой? Он умрёт? Что другие фигуры на доске – они тоже были людьми? Сейчас его поднимут и переставят. Вот окаменение дошло и до головы, он уже не мог поднять её, но каким-то невероятным образом чувствовал приближение этой исполинской руки – вершительницы его судьбы. Сейчас всё случится. Сейчас… Сейчас! Оги проснулся – как из омута вынырнул. Хотелось отфыркиваться, в голове звенело. Свет, ещё недавно казавшийся ему тусклым, теперь с силой бил в глаза. У входа в отсек стояла тёмная фигура, которую он пока мог различить лишь по контурам. В первое мгновение ему показалось, что это сам Зеро. Как!? Каким образом он – здесь, на лодке!? Невероятно. Но Оги готов был поверить… - Канаме-сама! – нет, голос другой. Наваждение прошло. Оги проморгался и вскоре ясно уже видел главного моториста лодки, - Не хотелось будить, но у нас неприятность. - Враг? Нас обнаружили!? – по спине всё ещё лежащего Канаме пробежала холодная волна. - Никак нет. Но… это имеет отношение к… В общем, что-то попало в выходную трубу шноркеля – не то водоросли, не то плавучий мусор, а может быть даже и какая-то морская живность, но только мы теперь выпускаем от силы половину того объёма выхлопа, который… Оги не решался поначалу, боясь явно продемонстрировать свою некомпетентность, но всё же спросил: - Подожди, подожди. А что такое шноркель? Моторист явно удивился вопросу, но начал пытаться объяснить: - Ну, как бы сказать, чтобы было понятнее... Мы – под водой, так? Но воздух-то нам нужен: и самим дышать, и для дизеля. А как его брать? Раньше – всплывали, открывали все люки, и проветривали, как проветривают дом, распахивая окна. Но это для лодки опасно – могут засечь. Делали по ночам, но всё равно рискованно. А потом какой-то немец додумался: не обязательно выходить на поверхность – можно приделать трубу. На ней – воздухозаборник, плюс клапан с поплавком – чтобы вода не заливалась. Лодка идёт на глубине трубы – небольшой, а всё лучше, чем если всплыть. Вот как-то так. Сама труба двойная. Одна подаёт воздух в лодку, а другая – выхлоп выводит. Понятно? - Да. Оги кивнул, хотя ещё не до конца представлял себе, как это всё работает, и хотел уточнить кое-что, но собеседник уже продолжал: - Так вот, какая-то дрянь повредила трубу выхлопа, или просто на неё намоталась. Мне отсюда не понять. А только мы теперь отработанных газов выпускаем вполовину меньше, чем надо. Двигатель нет-нет, а скоро начнёт сбоить. Так что у нас два варианта есть – оба со своим риском. Можно всё же всплыть, разобраться, поправить, да и лодку провентилировать старым способом – это точно будет надёжно. Чем плохо? Могут заметить. А можно ход сбросить. Мы сейчас на полных оборотах идём. Узлов на пять-шесть уменьшить – и нынешней пропускной способности шноркеля должно хватить. Но тогда времени нам на плавание придётся почти вдвое больше потратить. - А других вариантов нет? Оги спросил это машинально, не особенно задумываясь, просто потому, что оба предложения моториста, действительно, не сулили ничего хорошего. - Ну… Можно ничего не делать и надеяться, что мотор дотянет так. Но я бы особенно на это не рассчитывал. Моторист умолк, но продолжал стоять, явно ожидая ответа. Оги поднялся с койки, отряхнул и поправил одежду, причём делал это очень тщательно и долго – чрезмерно, очевидно излишне и не вовремя. Он чувствовал сам и знал: Акио — так, кажется, звали моториста — тоже видит, что командир намеренно затягивает паузу. Оги было чудовищно стыдно под пристальным взглядом тёмных глаз. Но он продолжал всё более глупо молчать, потому что не мог сделать выбор. А вернее – не знал как, на основании чего его совершить. Все возможности казались ему потенциально одинаково опасными. Его знаний, навыков, интуиции не хватало, чтобы решить, где тут меньшее зло. Можно, конечно, вынести этот вопрос на всеобщее обсуждение, вроде того, с которого начался их путь домой, к берегам Японии. Вот только, как и в прошлый раз, всё опять вернётся к нему. Именно на него возложат эту обязанность – сказать окончательное слово. И вот тогда не один только Акио, а и Ракшата, и Тодо, и Карен поймут, что Оги не способен, не может, боится, не умеет сам… Что он – пешка, которая разучилась двигаться самостоятельно! Или…? Эта мысль, вернувшая его к странному, необычному сну, к рассуждениям о Зеро, будто бикфордов шнур подожгла что-то у Оги внутри. Взрыва пока ещё не было, но он чувствовал, что, дай только огоньку на конце разгореться, позволь ему пробежать до конца маршрут – и тот станет неизбежен. Да кто ты, в конце концов!? Марионетка, кукла из театра бунраку!? Или человек? Ведь были же времена – ещё до Зеро, когда ты стоял во главе группы сопротивления в Новом Токио! И принимал решения – верные и ошибочные, продуманные и спонтанные, компетентные, глупые – разные, но все они лучше, чем этот трусливый паралич! Ты, Оги Канаме! Да! Ты принимал их, когда Зеро бежал. Потом — в заключении. Ты, никого не спросив, ни с кем не советуясь, рискуя, но решил спасти и вытащил из объятий шинигами раненную девушку-британку. Не зная, кто она, что видела, какую опасность может представлять не только для тебя, но и для всего Ордена. Взял на себя ответственность – и отыскал, выходил, взрастил, как цветок хризантемы, свою любовь и судьбу! И… А ведь он простил её. Теперь, после этого волшебного танца в мире грёз, Оги окончательно это понял. Виденное во сне стало будто бы более реальным, чем ледяной взгляд, ядовитые слова и даже сухой щелчок выстрела. Впрочем, ты ведь никогда, даже в самые тёмные дни тюрьмы, не был способен думать о ней – не только Чибиусе, Виолетте тоже, с ненавистью… Оги с трудом вернул свои мысли, которые не желали повиноваться, взбрыкивали и всхрапывали, точно кони, рвались к ней — невероятной, несбыточной, глупой мечте о новой встрече, на прежнюю дорогу. Итак, ты! Не Зеро. И не кто-то ещё, а ты должен выбрать. Сейчас. Но что? - Акио, сколько времени займут ремонтные работы, если мы всплывём? - Не могу сейчас точно сказать, Канаме-сан. Если это просто водоросли, или какая-нибудь другая пакость, то убрать её с трубы — дело минутное. А вот если сам шноркель получил повреждения, то всё будет зависеть о того, как конкретно там обстоят дела. Возможно, хватит получаса. А может там всё так погнуто и перекорёжено, что это вообще сейчас в море не исправить. Оги отчаянно напрягал ум. Рискованно. Очень. Минутное дело? Допустим. Но даже и за несколько минут на поверхности их вполне может засечь какой-нибудь самолёт или вертолёт. Да, он их не потопит – не успеет. Лодку отправят на дно другие, которые придут по его наводке. И ведь всё может оказаться совсем не так радужно, как хотелось бы Акио. Вдруг на устранение неисправности требуются не минуты, а часы? А ведь если именно шноркель подаёт в лодку воздух, то нельзя исключить и такого варианта – в процессе ремонта он вообще на некоторое время не сможет исполнять свои функции. И тогда – всё. Даже не погрузишься под воду. Вернее, можно, конечно, только вот очень ненадолго. Другой вариант? Сбросить ход? Нет, это, пожалуй, ещё хуже. В первом случае очень многое зависит от удачи – и им вполне может и повезти. Теоретически он, Оги, обязан предполагать худшее и из него исходить, но ведь это не факт, не обязательно, что именно так всё и будет. А вот любая крупная задержка гарантированно ухудшает их положение. Как быстро британцы смогут наводнить весь этот район Тихого океана своими судами так, чтобы они начали толкаться друг с другом от тесноты? Оги не знал ответа на этот вопрос, но ясно понимал – всякое промедление лодки резко поднимает шансы врага. Потому что он медлить точно не будет. Каждый новый корабль, оказавшийся на пути следования субмарины, мог стать для неё камнем преткновения, заставить сменить курс – и ещё больше замедлиться. Мог обнаружить, или вовсе отправить на дно. Нет. Из двух равно плохих вариантов он выбирает третий: - Мы будем идти, как шли. Если действительно обнаружится неисправность – тогда всплываем, чиним, но не раньше. Ход не сбавляем. Немногословный Акио молча отдал честь и ушёл, хотя на его лице Оги и смог прочитать чуть скрытое, но всё равно весьма заметное неудовольствие. В общем, понятно – именно мотористу теперь непрерывно колдовать над двигателем, чтобы тот, работая в таком непривычном, критическом режиме, всё же дотянул до дома. Япония. Дом… Оги не смог самому себе соврать – у того, что он в итоге отклонил оба варианта, предложенных Акио, помимо прочих, была и ещё одна причина. И весьма веская. Чем быстрее лодка придёт к берегам Одиннадцатой зоны, тем меньше времени ему, Оги Канаме, ею командовать. Ему нужно как можно скорее сбросить с себя груз руководства — ради общего блага! Это не трусость, а трезвый реализм. Оги ясно сознавал: какие бы перемены ни происходили у него внутри, какая бы борьба ни шла в его душе, но морское дело от этого он лучше знать не станет. Действие? Бездействие? И то, и другое может привести к катастрофе – причём, случись она, и толку от него будет ещё меньше. Там, где каждое мгновение может стоить всем жизни, его сомнения – недопустимая… нет, не роскошь, а подлость по отношению к остальным. И, чем скорее он выведет всех из воды на сушу, чем раньше передаст бремя ответственности тому, кто… Как же тебя, оказывается, самого тянет сделаться послушным, безмолвным, деревянным – и ждать с готовностью приказаний… Слабак! Ты просто…! Или…? Оги сел на свою успевшую мгновенно остыть, с позволения сказать, постель, откинулся назад, левой рукой оттягивая себе мочку уха, а пальцами правой потирая лоб. Снова эта пауза, ожидание неизвестно чего. Мда… Как хорошо, что ничего не происходит! Не гремят глубинные бомбы, не воет сирена. Но до чего же это мучительно то, что не происходит ничего совсем! Он снова попытался задремать, с тайной надеждой опять отыскать – пусть не в реальности, но всё же – Чибиусу, однако скоро встал, выпил воды из фляжки, сам не зная зачем, сделал пару кругов по каюте – и опять вернулся на прежнее место. Одна мысль неотвязно была с ним, вопрос, на который, как его ни крути, он не мог отыскать ответа: какова граница между ответственностью и осторожностью с одной стороны – и трусостью и безволием с другой? Лезвие, острие отточенной катаны! И ты – на нём. Что, менее удобно, чем на шахматной доске? Терпи. Потому что вот она – плата за то, чтобы не быть пешкой…