Чудотворцы

Двигатель на самом деле показал себя молодцом. Для изделия безвестных полукустарных китайских верфей, на которых трудились недообученные инженеры и совершенно необразованные рабочие, он дал много больше, чем можно бы было рассчитывать. Субмарина по приказу Оги Канамэ двигалась на полном ходу - и двигатель его обеспечивал. Дизель-генератор проработал без сбоев не час, как - он потом в этом признался сам, предполагал, уходя от Оги, Акио, не два и не три, а целых шесть, что было почти что чудом. Но никогда нельзя долго рассчитывать на чудеса. Работа шноркеля сама собой не наладилась. Наступил критический перегрев. Как ни старался Акио с помощниками, но подручными средствами сдержать рост температуры не удалось. В конечном счете, в моторном отсеке стало просто тяжело находиться – он сделался настоящей душегубкой, в которой с каждого вошедшего моментально начинал градом лить пот. Во избежание деформации элементов машины пришлось радикально сбросить ход. Генератор начал остывать, но очень медленно. С другой стороны из-за резкого снижения оборотов в океан ушло довольно значительное количество неотработанного топлива – лодка начала следить. В довершение всех бед, при уменьшившимся до ничтожных 3-4 узлов ходе, в испорченный шноркель стал существенно хуже поступать свежий воздух с поверхности. И это грозило экипажу субмарины катастрофой. Контроль качества воздуха показал, что доля кислорода начинает падать и приближаться к опасным пределам. Полчаса, или около того – и людям станет трудно дышать. Можно было, конечно, дополнительно вбросить в отсеки кислород, получаемый на самой лодке путём разложения электролизом забортной воды – только вот всякое вмешательство в тонко настроенную систему могло привести к непредсказуемым последствиям. Вполне можно было переборщить и добиться того, что все, кто находится на лодке, получат мощное кислородное опьянение. Ну а в худшем случае, если где-то возникнет хоть маленькая искра, получать чудовищный, негасимый пожар. Наконец, кислород кислородом, но и доля углекислоты тоже довольно неспешно, а всё же росла – и вот её девать было уже точно некуда. Когда моторист Акио вместе с отвечавшим за аккумуляторы подслеповатым, но крепким очкариком Мичи Тосубо и следящим за скруббером и газоанализаторами Томико Фуи предстали перед глазами Оги, то они больше всего были похожи на неупокоенных призраков: бледные, медленно и плавно пошатывающиеся, с красными, болезненного вида глазами. Позади них стояло ещё несколько матросов, но рассмотреть их за спинами этой троицы было тяжело. - Мы пришли…, - начал Акио – и запнулся, помедлил, оглядел остальных, кивнул самому себе, убедившись, что его голос – не единственный, и товарищи, если надо, поддержат, - чтобы сказать: больше не получится! Мы всё перепробовали, чтобы выполнить ваш приказ, Канаме-сан, но теперь – край. Томико, Мичи (тот, когда прозвучало его имя, зачем-то выступил вперёд, сжав кулаки, будто для драки) и я едины во мнении – нужно всплывать. Иначе или, как минимум, окончательно угробим лодку, или, что вероятнее, утонем вместе с ней. Задохнёмся, либо… Оги не особенно вслушивался. Он уже задыхался, а единственной мыслью, непреклонным требованием к себе было стоять прямо и твёрдо, так, будто превратился в изваяние. Жаль, что это невозможно на самом деле. Впрочем, наверное, и деревянная статуя сейчас вспыхнула бы ярким пламенем. Оги буквально сгорал от стыда. Когда, едва не падая в обморок от жара, матросы под командой Акио трудились в моторном, ему хотелось броситься туда, помогать, делать что-то. Оги сдержался только потому, что понимал – там он будет ещё более бесполезной обузой и помехой. А главное – тогда всем на борту станет очевидна глубина его паники. Их немногим более 40 человек на субмарине, из которых только 19 вообще имели когда-либо отношение к морю и кораблям. В числе последних были не только матросы торгового флота, но даже люди, занимавшиеся судовым ремонтом в доках, рыбаки-одиночки, имелся один недоучившийся курсант, а в военно-морских силах империи Восходящего солнца до вторжения успели отслужить только четверо. Среди них — Акио. Не было ни одного офицера. В своё время счастьем казалось уже то, что для лодки нашёлся успевший даже повоевать тогда, 11 лет назад, торпедист – да только выяснилось, что он ходил вовсе не на подлодке, а на эсминце. И ни разу не стрелял в боевой обстановке. Большинство же Чёрных рыцарей на субмарине были представителями самых разных профессий и занятий, вплоть до сугубо и совершенно сухопутных. И, всё же, они спокойны. Может быть, притворяются? Или просто не знают, не понимают того, что знает и понимает командир? Не важно – их не бьёт мелкая дрожь по всему телу! Да возьми, возьми же, наконец, себя в руки! ...И – что? Опять уверенным тоном скажи глупость? Вновь, исполненный чувства достоинства, соверши ошибку!? Оги так и не успел ответить ничего определённого, когда один из членов своеобразной депутации вновь подал голос: - Канаме-сан, после резкого падения оборотов машины мы трудились без перерыва больше 5 часов. За это время температура в отсеке упала с 72 до 58 градусов. Мы терпели, - произнеся эти слова Тосубо умолк. Он не рисовался. Просто давал понять, - Но теперь… При физическом усилии уже можно почувствовать, что дышать становится тяжелее. Если вбросить в отсеки кислород, то мы наверняка поплывём. Я уж не говорю о том, что будет, если повреждённый генератор выдаст искру. Увеличим ход в нынешнем положении – полностью погубим машину и встанем в море намертво. Всё равно всплывать придётся – и парус ставить, потому как иных способов стронуться с места у нас не будет: только если течение понесёт! Вы – командир, Канаме-сама. Мы подчинимся вашему решению, но…мы должны были сейчас предупредить… - Всплывайте, - сказал Оги на выдохе, тяжело и кратко. Это было так неожиданно, что Акио даже переспросил: - Что? Прямо сейчас? - Нет, - всё так же стыло ответил Оги, - Мы сможем выждать до темноты? Акио и остальные задумались. Наконец, Томико Фуи сказал: - Главная проблема сейчас – воздух. До критических перемен в его составе у нас минут сорок, не больше. Сейчас около 9 часов утра. Теоретически мы можем... Он умолк, глядя на стоящего и держащегося рукой за борт отсека командира. Оги выглядел жалко. Казалось, что он вот-вот свалится на пол. И так оно на самом деле и было. Наверное, никогда за всю свою жизнь он не чувствовал себя таким потерянным. Ни разу. Про проклятую темноту Оги сказал с одной единственной целью – чтобы не было ощущения, что он просто идёт на поводу у явившихся к нему людей, поскольку сам не может предложить вообще ничего. Никаких идей, которые имели бы смысл! И именно этим Оги нагляднее всего показал, что вообще, абсолютно не ориентируется в обстановке! Он дошёл до того, что понятия не имеет утро ли сейчас, день или вечер. Ты едва может отвечать сейчас за самого себя. Куда тебе распоряжаться ими – собранными, волевыми, знающими своё место и дело!? Тем временем, Фуи всё же продолжил: - …Теоретически мы можем полностью застопорить ход, держаться на минимальной глубине – 1-2 метра от поверхности, дать в отсеки кислород. Если окажется, что доза слишком велика, и мы пьянеем, то кто-то да успеет направить лодку на всплытие и отдраить люк. При таком расстоянии это всё займёт минимум времени. Если же опьянения не будет, то мы сможем ждать ещё… не могу точно сказать сколько. Возможно, до вечера. А может и нет. Тут уж как повезёт. Но всё это, конечно, очень ненадёжно… - Ясно. Что надёжно? - Боюсь, уже ничего, Канаме-сан, - вступил в разговор Акио, - Если бы решение о всплытии было принято после моего первого доклада… Но теперь… Лодка наследила. За нами могут, используя этот хвост, наблюдать и идти прямо сейчас. Нет ничего хуже, чем немедленная атака субмарины на всплытии – в этой ситуации почти невозможно сразу уйти назад. Риск велик. Но в других вариантах он не меньший. В тот момент, когда моторист напомнил о своём первом докладе, Оги в первый раз в жизни захотелось по примеру даймё прошлого попросить кого-нибудь отрубить ему голову. Он плюнул на всё. Единственное, сжав зубы – от того и голос получался странным — силился любой ценой не показать им своего страха. - Что вы предлагаете? Теперь несколько опешил уже Акио: - Канаме-сан, мы докладываем. Не наша прерогатива – принимать такие решения. Мы только… пытаемся… помочь, - было видно, как мучительно он подбирает слова, - Стараемся дать максимально точную картину. Такую, которая не оставит места для иллюзий. Вот что мы обязаны сделать. И… ждать ваших приказов. Оги хотелось поклониться этому человеку. Тому, что он может… так. Но всё, довольно! Нужно выбирать! Необходимо!!! Но он не может. Оги вообразил, будто Зеро здесь. Что не он сам по себе, но в его присутствии должен принять решение. Оги думал, что мысль эта поможет ему. Придаст сил. Не один! Есть тот, кто всегда знает, что делать. И не колеблется. Но сделалось только хуже. Оги лишь отчётливее понял – он другой. Ему никогда не сделаться похожим на этот эталон. Не научиться относиться ко всему как к игре – опасной, с громадными ставками, но увлекательной и азартной. Он не мог увидеть пешки, потому что видел глаза – усталые, больные, но с преданностью, с ожиданием чего-то, что всё разрешит и внесёт ясность, глядящие на него. А Оги – акробат, воздушный гимнаст, который несёт над пропастью их хрупкие, как фарфор, жизни. И всякая неловкость, любая ошибка его будет стоить… будет значить… Зеро эта мысль о том, что он жонглирует чужими жизнями, наверное, лишь распаляет. А Оги чувствовал себя так, будто на каждый его палец повесили гирю. На него накатывало что-то. Ему то делалось жарко, его распирало, то он едва мог устоять на ногах. Нет! Он не сможет! Оги осознал это как-то отстранённо. Так, будто некто посторонний ровным и бесстрастным голосом зачитал приговор, а он лишь его подслушал. Командир… Он так и останется стоять, открывая рот и закрывая его, как раздавленная жаба. Жалкий. Какой позор! Отчаяние требовало действий. На ум лезли одни только глупости. Прогнать с криками делегацию. Запереться… где-нибудь! Или – наоборот, раньше всех выскочить на палубу всплывшей лодки, чтобы если враг, если самолёт, если выстрел с эсминца, то его – первого! Или… Он вдруг, к собственному удивлению, вообразил иное. Не Зеро. Не стыд. Не конец. А что здесь, на этой лодке, вместе с ним – Чибиуса. И от него, от сочетания его отваги и осмотрительности, от точности каждого его движения, от любого сказанного им слова, зависит её жизнь! Оги казалось, что он буквально ощутил, как в его кровь вливается нечто тёплое. Выводящее его из оцепенелого морока. Он начал рассуждать. Что делать? Если оставаться под водой, то кислородное опьянение может погубить всех. Да, считанные метры от поверхности – но и их нужно преодолеть. Хоть кто-то должен… Но что если на лодке не окажется никого, кто сохранит ясность ума? И – ведь это всё равно всплытие. Причём с полуживой командой, которая будет совершенно не готова, не способна опять скрыться под водой. Оги представил себе лодку, находящуюся так близко от спасительного свежего воздуха, но ставшую морской могилой. Вообразил Чибиусу — задыхающуюся, в лучшем случае точно тихо засыпающую, а в худшем – хватающую себя за горло, бьющуюся о стены, с безумными, выпученными глазами, в которых лопаются кровеносные сосудики, заливая их красным… Чудовищно. Он не должен допустить… Ни за что! Всплыть немедленно? Все будут в нормальном, боеготовом состоянии с работающим рассудком. Но удар врага… Крупных кораблей на дистанции прямой визуальной видимости, откуда можно бы было рассмотреть рубку лодки, нет – они засекли бы их. Да и сами эти суда тогда со своей аппаратурой наверняка уже заметили бы субмарину. Но остаётся самолёт. Визуально различить с неба цель в несколько метров размером, серо-голубую на фоне глади моря? Сильно зависит от высоты полёта. Но – в любом случае, это сложно. Даже разглядев что-то, пилот едва ли сможет сразу и точно определить, с чем имеет дело. Чего только не плавает по водам Тихого океана! Ему потребуется второй заход. И, если так, у лодки будет шанс уйти. Всё решат секунды. Лётчику нужно будет убедиться в обнаружении цели. Потом… Есть ли у него разрешение на немедленную атаку? Или ему придётся сперва связаться с командованием? Допустим худшее – оно у него есть. Но всё равно он обязательно должен сначала проанализировать ситуацию, прежде чем пустить смертоносную ракету. Может быть, ему потребуется ещё один заход. А им – задраить люк, погрузиться. Успеют ли? Даже если нет – так погибнут не все. Одно попадание не сможет сразу погубить весь экипаж, разрушить все отсеки. Если они будут на поверхности, то кто-то да выживет. Спасётся, уцепившись за обломки, на надувных лодках, в жилетах, или может сам по себе не сдастся воде. А после их подберут британцы. Плен. Для него, Оги Канаме, наверняка конец – второй раз казнь уже точно не сорвётся. Но для остальных, вероятнее всего, жизнь. ...А, может быть, и повезёт? - Всплываем! Дать команду по отсекам! Не спешим, поднимаемся плавно, чтобы как можно меньше привлекать внимание возможных наблюдателей. Акио, соберите сразу всех людей, которые вам понадобятся для осмотра и ремонта шноркеля. Фуи, будьте готовы, когда мы отдраим все люки, организовать усиленное проветривание в отсеках. Мичи, пользуясь поступлением воздуха, попытайтесь дополнительно остудить двигатель. Нужно поставить человека на запуске сигнала тревоги, чтобы он при первых признаках угрозы включил сирену и все отсеки разом и одновременно оказались бы осведомлены и задраены. Оги говорил, лишь понемногу успокаиваясь, но видел со всё увеличивающейся радостью, какое действие возымели его слова: моряки вытянулись, распрямились, у них стали более ясными лица, а Акио даже в открытую улыбался. Наконец, моторист отчеканил: - Будет исполнено, Канаме-сама! - Все по своим постам! Начинаем по моей команде! Три (И в мыслях - ошибка недопустима!). Два (Мы справимся!). Один (Пусть нам сопутствует удача!). Всплытие. Мысли ушли из головы Оги Канаме. Осталась только пустота. Всё его существо будто начало вибрировать, как струна. - Пять метров! Три! Полтора метра! Есть всплытие! Никогда Оги не был азартным человеком. Не находил удовольствия в том, чтобы испытывать судьбу, дёргать её, как кота за усы. А сейчас ему казалось, что он всю жизнь не вылезал из-за рулеточного стола, и теперь не наблюдает даже, а чувствует, как катится шарик. Красно или чёрное? Спасены, или мертвы? Тишина. Ничего. Нет выстрелов. Но это ничего пока и не значит. - Открыть люки! Акио был в готовности с тремя матросами. Внезапно он зычно прокричал: «Юки о дасите!» – «Смелее!» и с этим кличем полез наверх, начал с усилием откручивать люк, потом подтолкнул крышку плечом и… Яркий солнечный луч ударил внутрь субмарины, разом показавшейся Оги тесной и затхлой, как старый погреб. По взмаху руки моториста один за другим матросы стали выбираться из лодки. Оги подмывало крикнуть «Как оно там?», или просто подбодрить, но он запретил себе это, так же, как ещё раньше выкинул из головы мысль о том, чтобы отправиться наружу вместе с Акио. В критической ситуации командир должен быть на виду у всех: целый, думающий только о лодке, а не о собственном спасении. Он как камешки перекатывал между зубами слова – отрывистые, страшные: «Противник! Задраить люки! Немедленное погружение на максимальную глубину!». Но… Нет. Пока что? ...Почему бы ему не поверить в успех!? В то, что пронесло, и у них получилось? Три минуты. Пять. Внезапно сверху буквально свалился матрос. Лицо его было озабоченным. Отдав честь, он хотел было начать говорить, но Оги нетерпеливо перебил его, за что потом ему немедленно сделалось стыдно: - Ну, что там? - Плохо, Канаме-сан. Шноркель довольно сильно механически повреждён. Оги нахмурился: - В чём причина? - Непонятно. Судя по силе воздействия, это было нечто тяжёлое, вероятно – металлическое, но держащееся на плаву. Пустая железная бочка. Или даже сорванная каким-нибудь штормом с причала и унесённая в океан рыбацкая лодка. Или… В общем, мы уже не узнаем теперь, но что-то сильно ударило по верхней части трубы и буквально вколотило поплавковый механизм внутрь. К счастью, он по-прежнему не пропускает забортную воду в двигатель, но канал выхода выхлопа очень сильно сужен. - Это можно исправить до прибытия в порт? - Да – но это потребует времени. - Сколько? – спросил Оги, предвидя худшее. - Часы, -подтвердил его опасения матрос. - Мы очень сильно рискуем, всплыв. - Тоёмису-сан сказал, что нет смысла всё делать теперь же. Сейчас – проветрить лодку. Исправить чуть-чуть. Остальное – ночью. Тогда можно будет всплыть с меньшим риском. Оги едва не переспросил кто такой Тоёмису-сан, но вовремя догадался, что это Акио. - Сколько времени нужно сейчас? - Пятнадцать минут. Оги молча кивнул в ответ. В реальности дело затянулось почти на полчаса. Всё это время Оги стоял, расставив ноги и вытянувшись, до того напряжённый, что под конец у него заболели мышцы, а левая щека начала подёргиваться. Он запретил себе не только сомнения и страх, но вообще всё, что может отвлечь, хоть на долю мгновения уменьшить скорость его реакции, если что-нибудь случится. Оги старательно, раз за разом подрезал всякий росток мысли, который мог бы, разросшись, занять его ум. Было непросто – и для концентрации он всё всматривался в устройство перископа, находившегося буквально в метре, или чуть больше от него. Окуляры, сама металлическая труба, чёрные рукоятки. Оги так долго и упорно вглядывался в этот прибор, что, если бы только его собственные неумелые руки не подвели его, смог бы, уйдя в другую каюту, по памяти нарисовать его с точностью фотографии: каждый оттенок цвета, царапинку на металле – всё. Он настолько сжился с перископом, что на мгновение ему даже показалось: если сейчас переменить свою позу, повернуть голову, то и тот сдвинется, переместится в пространстве. Несмотря ни на что, совсем уж сделать голову пустым котлом не получалось. Напротив, в этой вымученной пустоте особенно громко и грозно, как удары гонга, возникали не озвученные словами, но яркие и живые картины. Эдакое немое кино. Оги видел морскую гладь с высоты птичьего полёта, засекал тёмное пятнышко, не желавшее колебаться в унисон барашкам волн. И вот он оттягивая штурвал морского бомбардировщика (очень похожий по цвету и фактуре на ручки перископа). Самолёт молниеносно уходит в пике! А вот уже Оги – на борту лодки: слегка покачивается, но держит равновесие, осматривается по сторонам и замечает… Нет, не крылатую машину даже, а что-то вроде пронизанной молниями тёмной тучи, которая тяжёлой громадой обваливается с небес, падает, чтобы раздавить, смять, уничтожить прямо на рубку субмарины, точно на голову. Всё ближе, ближе…. Оги даже не пытался отереть пот, выступивший у него на лбу, и тот неприятно щипал его. Двадцать минут прошло. Двадцать одна… На двадцать второй он начал подумывать о том, чтобы приказать Акио и остальным вернуться внутрь. На двадцать пятой уже почти решился. Остановила его глупая, смешная, но, при всём этом, таки заставившая его молчать мысль: не стоит нарушать тишины. Вдруг шум от его крика, как это бывает в горах, станет катализатором обвала? На двадцать седьмой минуте Акио нырнул обратно в лодку – и в очередной раз устыдил Оги своим молодцеватым и довольным видом. - Канаме-сан! Прошу меня простить, что немного задержал с ремонтными работами. Но мы достигли результата. Лодка больше не будет испытывать проблем с получением воздуха с поверхности. Новых всплытий для проветривания не потребуется. С выхлопом хуже, но я могу твёрдо гарантировать спокойный ход на 7-8 узлах до ночи, когда мы, если вы это одобрите, проведём полноценный ремонт. А сейчас лодка готова к погружению. Конечно, если остальные специалисты и вы сами не считаете нужным дополнительно задержаться на поверхности... Оги смотрел на моториста, на его ровные, белые зубы, которые тот демонстрировал в улыбке – Акио пытался убрать её с лица, но она появлялась, проступала снова. Его матросы выстроились за ним, гордые тем, что сделали – и своим командиром. Настоящим. Таким, каким нужно. Оги пожалел в эту секунду, что в Ордене чёрных рыцарей нет своих орденов, медалей, или хотя бы нашивок – любых наград, которые можно бы было присвоить отличившемуся. В очередной раз он подумал, что в этом есть своя логика. Орден – детище Зеро. Игрока. Шахматиста, который видит смысл в том, чтобы продвинуть пешку до ферзя, развить свою фигуру, усилить её способности. Но награды? На что они фигурам? В итоге Оги просто отдал честь, а потом, тихо, почти шепотом — он даже не уверен, что хоть кто-то услышал его, одними губами произнёс «Спасибо». На самом деле, конечно, ему многое хотелось сказать Акио Тоёмису. И благодарил он его в первую очередь даже не за проделанную работу, не за смелость, а за то, что пример моториста придал, наконец, храбрости и уверенности самому Оги. Акио вывел его из тупика. Он и Чибиуса, которая после недавнего сна поселилась в какой-то боковой части сознания Оги, который чувствовал это и не мог перед ней показать себя глупцом или трусом. - Фуи, что с воздухом? - Полный порядок, Канаме-сан! Успешно провентилированы все отсеки. Не то чтобы совсем до конца – всё же времени прошло не так много, но удушье нам теперь не грозит. Плюс после ремонтных работ команды Тоёмису поступление воздуха заметно улучшилось. - Что с машиной? По внутренней связи вызвали моторный отсек. Вскоре через люк в переборке пролез и предстал перед Оги после короткого «уффф!» Мичи Тосубо. - Докладываю, командир! В настоящее время генератор удалось почти полностью остудить. Температура в отсеке упала с 58 до 37 градусов – это почти норма. Угрозы потери работоспособности машины больше нет. Но, конечно, полной мощности она пока дать не сможет. Это Оги понимал. Что ж, решено: ночью Акио займётся ремонтом. В том, что тот окончится успехом, сомнений у Оги не было. А сейчас… - Всем в отсеках! Слушай мою команду! Погружение на 30 метров. Полтора часа идём строго на глубине. Откорректировать курс лодки – поворот на 30 градусов влево. Потом компенсируем отклонение, а сейчас немного повиляем на всякий случай, чтобы надёжнее сбить ищеек со следа. Ход – 8 узлов, но если генератор начнёт греться, то разрешаю сразу сбрасывать, во избежание дальнейших осложнений. Всплываем в полночь. К этому времени всё необходимое для ускоренного ремонта должно быть подготовлено. Выполнять! В первый раз с того момента, как он очутился на борту субмарины, Оги Канаме чувствовал себя по-настоящему спокойно. Казалось бы, для этого не было особенных причин. Ничего не изменилось принципиально ни в их положении преследуемых, ни в тех опасностях, которые им грозили. Произошло другое. Нечто переменилось в нём самом. Он не мог точно описать этого, но… Спустя четыре часа после недолго всплытия лодки, проконтролировав её выход на перископную глубину (там же мог начать свою работу и шноркель), Оги сидел на своей койке и играл с Карен в го. Игру, как оказалось, пронёс на лодку Фуи. Старенькая доска, гладкие, отполированные прикосновениями камешки. Сам он, конечно, не осмелился бы предложить командиру сыграть, но Оги, теперь ставший внимательным к деталям, заметил, как матросы переговариваются о недавней партии, и после этого специально отыскал главного ответственного за корабельную атмосферу. Томико ожидал разноса. Шутка ли – азартная игра, которую он принёс на лодку без спроса, не оповестив старших командиров Ордена. Однако вместо этого и к огромному его удивлению и облечению, получил предложение сыграть. Сражение получилось упорным. Когда-то, ещё в школьные годы, Оги играл хорошо, но с тех пор уже очень давно не брал чёрных и белых камешков в руки. Фуи был игроком средним, но зато с регулярной практикой. В итоге из пяти партий Томико выиграл две первых, но потом стал терпеть одни поражения. Наконец он сказал, что не ему тягаться с командиром Канаме и окончательно признал себя побеждённым. На том бы всё и завершилось, если бы не громкое «Ааапчхи!», которое выдало притаившегося за переборкой соглядатая. Карен даже побледнела, когда Оги подошёл ближе и позвал её, а он в свою очередь подумал: какая же ты всё-таки большущая свинья! Так погрузился в свои опасения и переживания, что умудрился вовсе позабыть о том, кому куда тяжелее! Пусть она и не говорила этого в открытую, но, единственная из всего экипажа, Карен Кодзуки не просто надеялась, а почти исступлённо каждую минуту ждала того, что вот-вот из ниоткуда появится человек в блестящей маске. Может спрыгнет с облака, или поднимется с самого океанского дна и… Что конкретно тогда случится, она, конечно же, не знала, но что-то… особенное. Всеобщее сдержанное, опасливое, либо скучающее равнодушие выводило её из себя, как всякого, кто среди толпы скептиков верит в скорое и потрясающее явление чуда. Всеми силами своей души Карен совершала беспрестанную, скрытую от глаз, но оттого не менее напряжённую работу. Если описывать её, то всего ближе по своей сути она была к молитве. Только Карен, конечно, не молилась. Она убеждала, приказывала, требовала… У кого? У всего мира? Не важно! Требовала, чтобы свершилось, осуществилось – немедленно! Прямо сейчас! Чтобы Зеро совершил нечто, что всё перевернёт и посрамит недоверчивых! Но не менялось ничего. Изо всех членов экипажа лодки, именно на Карен хуже всего действовало их подвешенное в пустоте (а на самом деле в безмолвных и тёмных водах) положение. Там, где остальные волей-неволей успокоились, она вымоталась. И теперь на всё окружающее Карен Кодзуки смотрела мутным взглядом тяжело больного. Оги почти насильно посадил её за доску, начал игру. Удивительно – а может и закономерно, но чем чаще он думал о других, чем больше усилий прикладывал к тому, чтобы Карен хоть немного приободрилась, или хотя бы просто отвлеклась от того, что её гложет, тем лучше чувствовал себя сам. Примерно к седьмой партии Оги до того преуспел, что на лодке послышались звуки девичьего смеха – естественного, нормального – впервые с того момента, как Зеро покинул своих подчинённых и оставил лодку саму по себе. А ещё немного времени спустя… Нет, не то чтобы стало хорошо – всё же, конечно, нельзя было совсем позабыть об опасности, но укрепилась надежда, стало как-то вольготнее дышать. Фуи, страшно уставший от утренней работы, теперь, с позволения командира, прилёг вздремнуть — благо данные скраббера обнадёживали. Оги был даже благодарен ему за это. Теперь он остался с Карен один. А ведь такого — возможности как в старые времена, немного ирреальные, уже и в памяти ставшие похожими на выцветшую фотографию, посидеть вместе, поиграть в го, поговорить не о необходимом, а о том, что ложится в разговор, у них не было очень давно. Даже сейчас, когда он знал, что напротив - один из лучших в мире пилотов найтмера, управляющий грозным для врагов Алым Лотосом, Оги смотрел на Карен как на младшую сестрёнку. Может быть, двоюродную. Или приёмную. В каком-то роде так оно и было. Он принял её от Наото и теперь… Не хотелось опять про ответственность. Надо как-то продолжить эту мысль на радостный лад. Но Оги Канаме не успел этого сделать. Время летело быстро. Вошёл Акио с докладом о готовности ремонтников и сообщением о том, что до заветного момента нового, долговременного всплытия осталось десять минут. Он спокойно, почти буднично перечислял те процедуры, которые команда во главе с ним будет проделывать со шноркелем. Оги же при этом всё прикрывал спиной доску-гобан. В который раз за день ему стало стыдно: пока он играл, рисковавший сегодня больше всех, неизбежно уставший и физически, и морально моторист думал о деле. Наконец, Оги встал, решив, что ведёт себя глупо, точно нашкодивший школьник, и вместе с Акио двинулся в направлении рубки. По дороге он размышлял над тем, стоит или нет как-то продвигать этого мужественного и толкового человека в Ордене? Буквально за пару дней Оги проникся к Акио Тоёмису искренним и глубоким уважением, но о том, что располагает возможностями и властью, чтобы как-то вознаградить его за всё сделанное в этом их морском походе, вспомнил только теперь. С одной стороны, такие люди, без сомнений, нужны на командных должностях – особенно после тех потерь, которые Чёрные рыцари понесли год назад. А с другой… Весь флот Ордена ограничивался одной лишь этой субмариной, если не считать катеров – и что-то подсказывало Оги, что в следующий раз выйдет она в море нескоро. Если вообще успешно, целой и боеспособной доберётся до родных берегов. А Акио – моряк. Он хорош здесь, в океане. Но, кто знает, вдруг для него жизнь и работа руководителя подпольной ячейки окажется такой же непривычной, неизвестной, не своей, как для самого Оги то, что он делает сейчас? С точки зрения чистой эффективности это было не так уж важно – морские битвы и походы Акио всё равно не светят, а здесь… Человек всегда адаптируется рано или поздно. Или ломается, но Тоёмису не похож на таких, кто мог бы в подобных обстоятельствах дать трещину. Выходит, вопрос закрыт? И, всё же, Оги не чувствовал себя в праве без спроса решать, быть или не быть столь значительной перемене в жизни человека, которого он ещё совершенно не знал. Нужно переговорить с Акио. Наверное, лучше всего будет это сделать после того, как он успешно покончит с неполадками – тогда настрой у всех будет подходящим. Наконец, они вошли в отсек, над которым располагалась рубка. Внезапно к Оги почти подбежал матрос с волосами ежиком. Вид у него был неважный. - Командир Канаме! Я как раз хотел доложить…, - зачастил он. - Так. Спокойнее, по порядку. - Шумопеленгаторный пост. Мы засекли что-то. Судя по всему, это крупный объект. И движется в нашу сторону! - Это корабль? – спросил Оги. - Что ещё это может быть? – не удержался и ответил вопросом на вопрос его явно взволнованный, если не сказать перепуганный собеседник. Первым взялся восстанавливать дисциплину Акио: - Отставить панику! Отвечать точно на поставленные вопросы! - Так точно! Да, Канаме-сан, по всем признакам, это корабль. - Дистанция? – спросил Оги. - Примерно 13 километров. Но, думаю, уже ближе. Мы идём сближающимися курсами. По предварительным расчётам, если никто не отвернёт, то пересекающимися. Пока матрос докладывал, Оги взглянул на часы на руке у Акио (к слову, тот, судя по всему, был левшой). Почти полночь. Осталось только две минуты. Конечно, ни о каком всплытии и остановке в сложившейся ситуации и речи быть не могло. Вообще, если совершить малейшую оплошность, то всё окончится катастрофой. Корабль… Всё зависит от… - Нас засекли? Они нас видят? - Не могу знать, Канаме-сан. С момента обнаружения курс и скорость объекта остаются неизменными. Оги начал лихорадочно сопоставлять и соображать. Что делать? Начать уходить? Что видит, что знает капитан этого внезапно выросшего из самой ночи корабля? Если тоже только шум? Тогда резкая попытка поменять курс будет точным и окончательным подтверждением, указанием – это враг. И – приговором для субмарины. В нынешнем её состоянии любое современное судно, даже громадина-линкор, догонит их лодку без каких-либо проблем. Значит, бежать нельзя? Тогда… Уход на предельную глубину? Устранение любого движения и шума. И – ждать... Да? Ждать? И, очень возможно, дождаться не одного единственного, а массы британских судов, которые перекроют даже в теории все пути отхода! Атаковать? Сблизиться на дистанцию пуска торпеды? Или выждать когда противник приблизится сам? С какого максимального расстояния они сейчас могут ударить? И насколько это будет действенно? Если они промажут, то…! Но самостоятельно пойти вперёд? Что если там, за пределами достягаемости шумопеленгатора, ещё корабли? И главное – что сама засечённая ими цель? Это судно… оно видит лодку? Если нет, то это одно. А если да? Почему тогда не атакует? Может быть, слишком велика дистанция? Но в какой-то момент общее их сближение съест спасительный отрезок моря, дав возможность комендорам открыть огонь на поражение… Впрочем, если это линкор, или тяжёлый крейсер, то он должен уже быть в готовности для удара: 13 километров это явно меньше, чем дальность стрельбы современного крупнокалиберного морского орудия. Выходит, всё же не видит? Или не может? Если это лёгкий крейсер, эсминец… Но шумопеленгатор говорит о большой цели… Авианосец? Оги, склоняясь над самым ухом сидящего у борта матроса, коротко спросил: - Что сейчас? - Дистанция – 11 километров. Курс прежний. Скорость хода пока не могу точно рассчитать, но не слишком большая. Думаю, что если всё останется как и теперь, то он пересечёт линию нашего курса через 20 минут, или около. - Что это за судно? - Крупный корабль. - Конкретнее!? - Невозможно сейчас это так определить. Нечто большое и шумное! - Это может быть эсминец? - Нет. Больше. - Тогда что!? Крейсер? Авианосец? Линкор? - Нужно больше информации! Пеленгатор вам в любом случае класса корабля не даст – даже если он у нас над головой плыть будет. Нужен визуальный контроль! - Так. Значит, визуальный? - Поднять перископ и…, - начал было матрос, но Оги прервал его жестом руки. Он уже смекнул и сам. Всплыть на перископную глубину, сойтись с загадочным судном достаточно близко, чтобы в ночи можно было его достаточно ясно разглядеть, понять, что это – и, исходя из увиденного, принимать решение. Вроде бы смотрится весьма разумно. Только вот опасность в этом случае грозит просто чудовищная. Чем ближе лодка к поверхности, тем проще её обнаружить. Да и уничтожить субмарину тогда тоже намного легче. Конечно, трубы шноркеля и перископа – мишени очень маленькие, а ночная темнота делает возможность разглядеть их ещё более призрачной, однако, ничего гарантировать нельзя. Кто вообще знает, чем может быть оборудован современный боевой корабль? Тепловизоры, которые смогут обнаружить горячий дым — отработанные газы, выходящие из шноркеля? Инфракрасные датчики? Оги не имел представления, какие технические «глаза» сейчас могут всматриваться во тьму в их поисках. Но главное – даже не это, а движение в сторону врага. Если у них есть хотя бы такой же шумопеленгатор, то с каждым десятком метров, пройденным навстречу друг другу, вероятность того, что субмарину засекут, будет возрастать. А всего хуже то, что они здесь узнают о том, что волны океана больше не служат им прикрытием, только тогда, когда по ним сделают первый выстрел. И им очень повезёт, если он же не окажется и последним. Но что тогда делать? Сближение с противником может быть оправдано только в одном случае… - Слушай мою команду! Передать по внутренней связи в торпедный отсек – подготовить все аппараты к залпу! На предельно малой скорости, с минимумом шума, подходим к цели с таким расчётом, чтобы в итоге оказаться у неё по борту. В тот момент, когда станет возможным прицельный пуск торпед, всплываем на перископную, чтобы точно не промахнуться! У Оги внутри всё сжималось, когда он отдавал эти звонкие, хлесткие приказания. Но он был горд собой. Кажется, похожие чувства испытывали и окружавшие его члены команды. На их лицах то и дело проскальзывающая ещё неуверенность, сменялась решимостью. Готовностью ударить и победить. Оги уже хотел было повернуться к шумопеленгатору и задать его оператору несколько уточняющих вопросов, как вдруг раздался громкий голос. - Одну минуту, Канаме-сан! Разрешите обратиться! Это был Акио. Он явно хотел добавить что-то важное, это было ясно. И встали, замерли там, где в этот момент находились, все. Оги, глядя на это, в первое мгновение даже позабыл, что должен позволить мотористу говорить дальше. Он смотрел на матросов, которые, точно в детской игре, где водящий крикнул заветное слово, застыли прямо посреди движения, как один повернули головы, чтобы ничего не пропустить. Если смелость, дельность, знание своей профессии, умение сохранять холодный рассудок там, где другие находятся на грани паники, Оги отметил в Акио Тоёмису и раньше, то только теперь – да как наглядно – он увидел авторитет, влияние на других, которое моторист приобрёл на судне. Да, всё, решено! Оги предложит ему возглавить одну из ячеек ордена. А, может быть, даже сразу перевести его в штаб? Здесь, конечно, придётся согласовывать это с Зеро… Ну и пусть! У Оги найдутся аргументы, которые смогут убедить даже лидера Чёрных рыцарей! Главное теперь – это мнение самого Акио. Оги по-прежнему считал, что обязан сперва узнать его. Но теперь он не будет просто спрашивать. Нет. Он будет настойчив, красноречив. Потому что такие нужны. Необходимы, чтобы орден смог воскреснуть по-настоящему. Потому, что быть командиром, это не своевольно выбирать то или другое, не сознавая до конца последствий, не с отстранённой холодностью стоять одному выше всех, а окружить себя такими людьми, на которых всегда можно с уверенностью положиться! Акио Тоёмису подходит. Оги теперь точно знал это и… Мысли неслись в его уме со стремительностью летящей птицы, но, всё равно, молчание оказалось слишком долгим и… Акио, не дожидаясь разрешения, начал говорить сам: - Правильно ли я понял ваш приказ? Вы собираетесь с помощью перископа только уточнить направление пуска торпед? Атаковать, не устанавливая ясно характера встреченного нами судна? - Да. Именно так. Здесь есть риск, но я уверен… Оги начал говорить не без определённого внутреннего удовлетворения. Наконец, окончательно ушла в прошлое опасливость, пропали губительные сомнения. И вот он — спокойный, ясно мыслящий, смотрит в такие же ясные и спокойные глаза отважного моториста. А тот… раскрывает рот, прерывая его излияния, и так чётко, что кажется, будто почти по слогам, произносит: - Этого делать нельзя. - Почему? Оги так опешил, что буквально выпалил этот мгновенно выскочивший, как кочка на пути бегущего, вопрос. Внутри у него, как бомба, взорвалось разочарование. - Это может быть гражданское судно. Мы уже не так далеко от берегов Японии. Район судоходный. Мы вполне можем встретить танкер, или сухогруз, который идёт в какой-нибудь из тихоокеанских портов Метрополии, или в одну из Зон Южной Америки. Теперь разочарование быстро стало обращаться в негодование. - Может быть гражданское, а может и нет! …С чего вы взяли! И вообще, если это британский корабль, пусть и не военный, то он тоже может быть осведомлен о нас, а значит способен предупредить… Мы должны действовать! Нам… - Я сам много лет ходил на танкере. Не в этих водах, но не так уж далеко – нашим портом приписки была Хиросима. Уверен, это тоже гражданское судно. Быть может, британское по флагу – ну да и мы все по бумагам, у кого они сохранились, тоже подданные Его Величества Чарльза. Наше, с японским экипажем, по сути. Сейчас основная часть команды спит. Никто, разумеется, не ждёт атаки. Если торпеда, то, почти наверняка, никто не спасётся, кроме какого-нибудь судьбой поцелованного счастливчика. Мы, не разобравшись, потопим и погубим своих! - Откуда такая уверенность!? Оги с командирского, громкого, но спокойного тона сорвался уже на крик. В ту саму минуту, когда Акио завершал свою тираду, матрос на шумопеленгаторе не выдержал и дёрнул Канаме за рукав. Это было, конечно, совершеннейшей наглостью, но, увидев его огромные, почти буквально вылезающие из орбит глаза, Оги раздумал ругать его, а этот малый – совсем ещё мальчик, как теперь было видно, одними губами прошептал: 8 километров. На дискуссии, даже с таким человеком, как Тоёмису, времени больше не было. - Он не проявляет агрессии. Идёт тихо. Судя по всему, не эскортируется. Если бы это был большой военный корабль, то у него наверняка имелось бы охранение. Поднимите перископ. Я знаю, что говорю, Канаме-сан! Поднимите – и вы убедитесь сами! - Мы не можем себе позволить…, - начал было Оги. - Мы можем! Но боимся. А потому будем бить наугад. И, если там такие же ребята, как я… Как вы... Если там - наши моряки… Я себе не прощу их смерти. - Но если враг… - Мы не знаем, враг или друг! Слишком опасным считаем подняться и посмотреть! …Если вы всё уже решили и не станете ко мне прислушиваться, то… заприте меня где-нибудь до того, как мы причалим к берегу. Знаю, места на лодке маловато, но, думаю, какая-нибудь клетушка для карцера да найдётся. Чужие жизни не должны оплачивать наш страх! Это недостойно черного рыцаря, черного самурая! Я понесу то наказание, которое вы сочтёте нужным на меня возложить, Канаме-сан! Но не хочу, чтобы мои руки были свободны в тот момент, когда японцы запустят торпеду по японцам. Мирным и спящим. Акио демонстративно свёл позади спины руки, как-бы признавая себя арестованным. Оги ожидал чего угодно, но только не этого. Поддержание дисциплины на лодке, прерогативы командира однозначно требовали кары для практически открытого бунтовщика. Но две вещи не давали Оги Канаме дать приказ выполнить пожелание моториста и где-нибудь его до поры закрыть. Первое – ясное понимание, что если сейчас унизить этого гордого и мужественного человека, то больше он уже так, как прежде – с полной отдачей и открытым сердцем, не будет работать на благо Ордена никогда. А задуманное Оги предложение решительно отвергнет. Второе же – собственная совесть. Акио запросто мог оказаться прав. В конце концов, именно он, а не Оги, ходил по морям. Акио Тоёмису. Именно он, а не Оги, подолгу делил с другими матросами кубрики, знакомился, срабатывался, почти наверняка становился со своими талантами центром того особого не просто уже сплочённого коллектива, а братства, без которого в океане – беда. Могло быть даже так, что кого-нибудь из тех, кто сейчас трудится на борту идущего им наперерез судна, если это и в самом деле не враг, Акио знал лично. Да, в Японии даже и теперь, когда она стала частью Британской империи, немало моряков, но всё возможно. Ударить по своим. Какими бы ни были повод и цель, для Оги само это словосочетание казалось неприемлемым. Он вновь подумал о Зеро – тот, вероятно, и минуты на раздумья бы не потратил: привычно, как только он один был способен, переломил бы волю и всякое сопротивление своего оппонента, а после повторил бы ещё раз приказ. Лодка и те, кто в ней, должны дойти до берегов Одиннадцатой зоны. Это необходимо для того, чтобы Орден смог нормально функционировать дальше. Остальное – частности. Но… Оги видел теперь за этими частностями лица людей, запертых в воздушных карманах пораженного торпедами, перевернувшегося корабля. Ещё не утонувших, но уже обречённых и знающих это. Видел, как они посылают своё последнее проклятие неизвестному им адресату. Но сам то ты, Канаме-сан, чтобы демоны-они сожрали и тебя, и твоё командование, знаешь, на ком будет лежать ответственность… - Дистанция? – он спросил это просто чтобы ещё немного потянуть время, отложить момент, когда будет произнесено последнее слово. - 7 километров. Курс прежний. Скорость тоже. - Это не военные корабль, - повторил Акио хрипло, - Если бы это было британское судно, то, пусть оно даже и не видит лодки, капитан, находясь в этом районе, должен бы был получить предупреждение, что тут можно повстречать вражескую субмарину. Без прикрытия, без эскорта идти строго по прямой и так медленно – это просто целенаправленно подставляться под удар! Он должен бы был маневрировать! На минуту воцарилась тишина, но очень скоро она была нарушена: - Всплываем на глубину три метра, - отчеканил Оги не своим голосом. Матросы в отсеке переглянулись в молчании. - Командир, - робко начал один из них. - Глубина пять метров! Немедленно! У Оги внутри рушилось что-то, будто таран пробил и обвалил каменную стену. Он устал пытаться быть расчетливым. Тем более, что всё равно выходило плохо. Отныне совесть назначает он своим единственным компасом! И, даже если и будет ошибка, то невзгоды и последствия Оги Канаме будет переносить со спокойствием человека, который делал лишь то, что считал правильным, и никогда осознанно не шёл на подлость. После повторного приказания с ним уже никто не решился спорить. Акио, не смея, конечно, в голос хвалить или подбадривать командира, просто смотрел на Оги глазами, полными... Нет, не то чтобы благодарности, а... Смотрел так, что тот понимал: теперь моторист окончательно признал в нём не просто командира, но что куда ценнее, достойного человека. Такого, с которым можно завязать крепкие узы боевого товарищества. И, как бы ни окончилась их вылазка в океан, это уже не изменится. Тем временем, лодка стала подниматься - Оги ощущал это каким-то странным, внутренним чувством, которое можно сравнить, пожалуй, с тем, которое порой испытываешь при взлёте самолёта. Из-за этого, из-за напряжения нервов, натянутых, как тетива лука, а может из-за чего-то ещё, странно исказилось восприятие времени. Секунды будто муравьи, на муравейник которых наступила чья-то невнимательная нога, метались совершенно разнонаправленно и никак не могли выстроиться в общую и прямую цепочку. Оги казалось, что они уже должны были давно выскочить из воды. Да что там! Пожалуй, они неизбежно уже летели бы по небу, если бы отдельные несообразительные мгновения своей суетой не отбрасывали субмарину и её экипаж вспять. Свою роль, конечно, сыграло и то, что в этот раз никто не отсчитывал пройденные в направлении поверхности метры. Все сидели тихими мышами, точно боясь, что, если это всё-таки противник таится в ночи, то он сможет услышать их голоса. Только в самый последний момент с похоронной интонацией прозвучало: - Пять метров. Мы на перископной глубине. И опять молчание. - Поднять перископ! Оги, сам того не желая, своим раздавшимся в тишине, будто нарочито громким, каким-то каркающим вскриком злобной птицы, заставил всех вздрогнуть. Однако приказание было исполнено молниеносно. После недолгих колебаний Оги отошёл чуть в строну, давая возможность пройти вперёд штурману Макото, человеку грузному и довольно медлительному. Габариты его были таковы, что, имейся у него самого и у Ордена возможность выбирать, его никогда не заставили бы служить на тесной подводной лодке. При всей своей тяжеловесности (в иные, более молодые годы Макото пробовал себя на ринге сумо, но на глиняном полу дохё удача сопутствовала ему редко) штурман был человеком зорким и знающим своё дело. Почти сразу после того, как он встал у трубы перископа, отсек огласил басовитый выкрик: -Вижу огни! Непогашенные! Оги тут же начал сопоставлять и анализировать факты. Огни!? Выходит, судно, которого они так боялись, действительно было не военным!? Или это – просто признак уверенной, наглой, не сомневающейся в себе силы? Скажем, линкор... Или верна мысль на счёт авианосца? Ему может быть необходим свет, чтобы находящиеся в небе самолёты могли успешно сориентироваться и приземлиться. Авианосец. Это объясняет отсутствие стрельбы – ему просто нечем поразить лодку. Но стоит только вернуться авиагруппе... А если ударить? Успеть потопить его!? Сделать так, чтобы возвращаться стало некуда? Чтобы погасли огни, и вновь воцарилась спасительная для лодки тьма? Но она не будет длиться вечность. От точки потопления британцы мигом проведут линии, очертят квадрат поисков – гораздо меньший, чем прежде – и отомстят быстрее, чем они здесь успеют отпраздновать свою победу. А ведь её ещё надо одержать! Слишком большой риск. Чересчур! Но… Если он всё же их видит!? Если ждёт. А где его эскорт? Действительно отсутствует? Или просто не заметен? Допустим, на эсминцах огни всё же потушены – ведь им они сейчас не нужны. А шум? Перекрывается мощным звуком винтов авианосца! Значит – опять погружение? Или…? Ну? Что же делать!? Быстрее, быстрее!!! - Что там? - выдавил из себя Оги, не прекращая мысленно перебирать один за одним варианты. - Огни приближаются. Обширная, широкая палуба. Крупный тоннаж… Макото говорил отрывисто, с большими паузами между короткими предложениями — и совершенно неожиданно умолк, будто позабыв, что все ожидают продолжения фразы. - Шумопеленгатор!? - Оги отвернулся на миг от перископа. - Звук нарастает. Дистанция не больше 5 километров. - Другие корабли? - Мы не видим, но исключить…, замямлил было напряжённо вслушивающийся в свои наушники оператор пеленгатора, но закончить не смог. - Понятно! – рявкнул, прерывая его, Оги, так, что сам себе удивился. Самому вглядеться в ночь через перископ? Но что ты увидишь? И много ли поймёшь? Ты же совершенно не знаешь, как и что нужно делать в море… Ааа, всё равно это лучше, чем слушать чужой сбивчивый, неточный пересказ! Он двинулся вперёд, чтобы или заставить штурмана сказать, наконец, нечто определённое, или самостоятельно занять место у окуляра, когда раздался буквально с каждым слогом набирающий силы и радостной уверенности крик: - Это контейнеровоз! Бас Макото рокотал. Кажется, можно было не только услышать, но даже ощутить общий выдох облегчения как волну, отчётливое колебание в спёртом воздухе отсека. - Ребята! Это просто контейнеровоз! Гражданский корабль! Точно! – надрывался, позабыв про субординацию и вообще, про всё на свете, почти обезумевший матрос, глядя в широкую спину штурмана, будто это было написано на ней. Акио ободряюще похлопал его по плечу. А Оги... Ему хотелось обнять их всех разом, пуститься в пляс - и плевать, что любой прыжок в лодке мог окончиться только шумным ударом и большой шишкой. Они живы! И вне опасности! Её вообще не было — тревога ложная. Сплошная иллюзия. Чепуха. Наверное, так чувствует себя мышь, выбравшаяся из подпола в кухню, которая, стоя на открытом, гладком полу вдруг видит внезапно падающую на неё тень, слышит шорох и шум. И некуда и некогда бежать, не помогут никакие уловки! Только укусить напоследок побольнее врага, а потом всё равно смерть. Но… это - лишь воробей, спикировал и уселся на окно. Мирный. Безвредный. Мирный! Это слово заставляло растянуться в улыбке губы. Оги решил взглянуть - уже убеждённый, не сомневающийся - просто так. Он подошёл вплотную к Макото. Приказывать подвинуться не хотелось, но тот сообразил сам и уступил командиру место. Оги прильнул к окуляру, чуть покутил ручку. Да, вот и он! Сухогруз на удивление ярко, точно он весь светился, выделялся на фоне сплошной черноты чуть разных оттенков. Конечно, нельзя было рассмотреть ни груза, ни названия, ни, тем более, матросов, но всё равно... А как спокойно, с неспешной грацией кита рассекает он морскую гладь! В другой ситуации, конечно, Оги не увидел бы здесь ничего особенного, но сейчас сам облик этого массивного корабля был ему чем-то приятен. Акио тоже приблизился и в первый раз позволил себе выказать немного гордости и удовлетворения - вполне, надо сказать, законных: - Я же говорил! Благодаря нашей выдержке они живы. Оги, понемногу приходя в себя, стал думать над тем, как дальше их субмарине действовать в эту ночь. - Думаю, нам всё равно лучше ему не показываться и не обнаруживать явно себя. Капитан сухогруза вполне может сообщить о появлении неизвестной субмарины, даже если британские официальные лица не стали оповещать о нас гражданские суда. А ведь они вполне могли даже объявить о вознаграждении за любую информацию, которая поведёт к обнаружению лодки. Сам по себе, конечно, сухогруз нас не засечёт, но сохраняем концентрацию. Погружаемся, идём прежним курсом до тех пор, пока шумопеленгаторы не потеряют след нашего внезапно встреченного в океане соседа. Потом можно будет, тщательно всё обследовав из-под воды с помощью перископа, всплыть для запланированного ремонта. Тоёмису? - Я и отобранная команда ремонтников готовы, командир. - Боюсь, что на сон этой ночью у вас будет немного времени. - Самурай, находящийся на службе, должен жить сегодняшним днем и не заботиться о дне завтрашнем, ибо, если он день за днем ревностно и усердно исполняет свой долг так, что ничего не остается несделанным, ему не о чем сожалеть и не в чем упрекать себя. Так гласит Бусидо, - сказал Акио с преувеличенной серьёзностью, а потом, уже куда более весёлым голосом добавил, - Успешно сделаем работу сейчас — завтра днём сумеем отоспаться. Не сделаем — потом много времени на сон у нас точно не будет. Моторист улыбнулся ясной белозубой улыбкой, и Оги неожиданно понял, что он почти его ровесник, просто кожа огрубела от работы и морских ветров, а в самой постановке тела было что-то основательное, точно Акио сам себя крепил к полу, как всё закрепляют на кораблях, чтобы не смогла поколебать никакая качка. А ещё он похож на Наото. Не внешностью, нет, и не совсем характером, а… постоянной готовностью. Энергией — будто что-то непрерывно кипит внутри, не давая и на секунду остыть, всегда толкая вперёд. Так вот почему ты решил продвинуть его! Некогда Оги подменил Наото, не потому, что хотел, или даже был готов, а просто стоял так близко, что отступить было бы предательством. И теперь решил воспитать того, кто, если будет надо, сделает то же, когда ты сам… Нет. Не в этом дело! Совсем нет! Хотя, наверное, и в этом тоже. - Превосходно, - сказал Оги, думая сам о том, пора или нет? …Пора! Он осторожно за руку отвёл моториста немного в сторону, где, если говорить не очень громко, их не должны были услышать остальные. - У меня к вам есть серьёзный разговор. Предложение… Улыбка погасла на лице Акио, как потушенная быстрым движением пальцев свеча. Он внимательно, почти не мигая, глядел на командира, а тот теперь не знал, как продолжать. Что это? Сосредоточенность? Или недоверие? Но ведь ему показалось, что теперь… Оги силился сформулировать более точно и правильно, о чём он хочет сказать Акио. Что был бы рад видеть его в штабе Ордена? Но последнее слово здесь за Зеро. Чтобы моторист был готов к возможному повышению? Он ответит на это чем-то вроде уже процитированного изречения из кодекса самурая. И будет прав – только так и может хороший солдат отреагировать на подобного рода пустые фразы. Что же ты в действительности хочешь ему сказать? Как часто бывает так: то, что выглядит таким стройным и понятным, пока остаётся мыслью, совершенно не желает облачаться в слова, теряет при этом нечто. И ведь не в бедности языка дело, а просто… Разве можно произнести вслух что-нибудь вроде: я бы хотел, чтобы ты стал одной из опор Ордена, куда лучшей, чем я сам – почти случайно там оказавшийся человек, который просто не может отойти в сторону, признаться в собственной неспособности, потому что если не он, то кто ещё… Потому что… Опять ты всё о себе! …Одним из лучших в Ордене… в командовании Ордена, но только если ты сам захочешь и поверишь… и согласишься… Слова не хотели скрепляться друг с другом, будто сухой песок. Оги стыдился своего молчания, но понимал – нет, не сейчас. Если он изложит всё так, то Акио никогда не согласится – только последует прямому приказу, если такой будет отдан. Но нужно то совсем другое! - Командир? – не выдержал, наконец, моторист. - После. Сейчас нужно полностью сосредоточиться на предстоящем ремонте. Когда всё будет сделано, я ещё с вами побеседую. Оги чувствовал себя весьма глупо. Подманить человека, загадать ему загадку, сказать А, не говоря Б – разумеется, это лучший способ не отвлекать его! Очень способствует сохранению концентрации! Кроме того, выходило, будто он обусловил своё невысказанное предложение успешным проведением ремонта. Но… по крайней мере, кажется, Акио не догадался, какая каша в голове у его командира. - Тогда я пойду, соберу людей – ещё раз всё обсудить и сверить точно не будет лишним. - Хорошо, идите, - Оги повернулся к штурману Макото, - Сколько у них времени? - Контейнеровоз примерно в километре от нас. С учётом того, что это не военный корабль, и все средства обнаружения, которые им доступны, это заспанные глаза вахтенного, - Макото басовито хохотнул, - думаю 6-7 километров будет достаточно, чтобы гарантировать безопасность всплытия. Это если без огней. - Акио, вам нужно будет освещение? - Да, но нам хватит самых скромных источников света – несколько карманных фонарей. С учётом рассеивания не думаю, чтобы кто-то мог засечь их даже и в паре километров. Оги кивнул и вновь обратился к Макото: - Хорошо, с этим понятно, но я спрашивал про время, а не про дистанцию. - Ну, здесь нетрудно посчитать, командир. Мы сейчас идём на пяти узлах. Если 7 километров, то… Минут сорок. Да, подумал Оги, немного. Словно отвечая на его мысль, Акио сказал уверенным тоном: - Нам хватит. Оги пропустил его вперёд, давая возможность пройти в другой отсек. Сам он твёрдо решил, что не ляжет спать всё время до окончания работ. А в ближайшие полчаса… Нет, он не будет уходить из рубки и ложиться на свою койку – тогда его точно смотрит. Тем более, что какая-то отступившая на время, но готовая в любой момент взять реванш часть его души мечтала о том, чтобы, вновь заснув, поймать за хвост мелькнувшее и сменившееся кошмаром чудо. Он и Чибиуса. Вместе. Снова? Да нет, просто всегда. Стоило только пройти для лодки моменту опасности, а самому Оги, может и временно, но примириться с собой, как мгновенно вспомнились имя, чувство, образ – и теперь танец с любимой просто не выходил у Канаме из головы. Он стоял, прислонясь к стенке отсека в странном балансе. Закрытые глаза — чтобы не видеть окружающего и дать возможность полнее, живее работать воображению. И в то же время Оги специально уперся затылком в какой-то не то штырь, не то уступ — так совсем уснуть точно будет невозможно. К его огромному сожалению, танец из сна всё же был куда сочнее того, что он мог припомнить и представить бодрствуя. Исчезла уверенная лёгкость: сейчас Оги знал, что всё — лишь работа его ума. Если тогда он жил в своей мечте, а потому не сомневался и не задавал вопросов, то теперь стал словно бы придирчивым художником, постоянно подходящим и отходящим от полотна, чтобы убедиться в том, достаточно ли хорошо рисунок передаёт суть. Оги видел черты Чибиусы: изгиб плеч, шею, острый подбородок и изящный, напоминающий гладкое, плавно очерченное семечко, овал лица. Серебристые волосы – вот они! Но он не мог погладить их, взять в руку, как не способен живописец прикоснуться к созданному им изображению и почувствовать что-то иное, чем холст. Кажется, вот уже почти. Чуть-чуть, но… То проклятый штырь, то голоса, то шумы самой лодки разрушали хрустальную связующую нить. Чуда не случалось. Странным образом, Оги не ощущал ни злобы, ни даже досады – наверное, потому, что всё было правильно. Не в смысле человеческих представлений о справедливом и несправедливом, заслуженном и незаслуженном, а просто таков естественный ход вещей. Была только лёгкая печаль. Такую иногда испытываешь, когда проснувшись утром знаешь: ты видел нечто удивительное, особенное, яркое, как сама жизнь – и даже ещё больше, но не можешь вспомнить ничего, кроме отголоска чувства. Кроме лоскутов, не собирающихся воедино и медленно тающих туманом, улепётывающих от пробудившегося сознания резвыми солнечными зайчиками. Он действительно думал и чувствовал так – а потому тоска налетела особенно внезапно, как порыв злого ветра. Такого, от которого не спасает ни поднятый ворот, ни пушистый шарф. Который бывает в сырую, холодную пору под конец осени и будто бы несёт с собой дыхание увядания. Оги испугался того, что делает. Ему так хочется видеть её! Быть с ней! Хочется, чтобы их с Чибиусой совместная история не обрывалась выстрелом! Настолько, что он перерисует её в воображении, представит другой конец, а потом подсядет на него, как на наркотик. И в итоге затрёт до лоска дорогой образ, подменит его собственным вымыслом, который может разочаровать. Стать плоским и банальным, когда истощится созидательная сила твоего духа. Прискучить. Оги боялся того, что от любви — этой глупой, бессмысленной, даже вредной теперь любви, он погубит то единственное, что у него осталось – воспоминание. Подменит настоящую девушку – мифом, живые черты – статуей. Парадоксальный, но сильный страх. Можно ли любить статую? Штырь, на который Оги опирался, особенно болезненно впился ему в голову – казалось, что это вопрос всверливается в неё буравом. Его спас особенно громкий выкрик, источник и смысл которого, тем не менее, ему не сразу удалось установить. Макото? Да, это он. Оги приподнялся, оттолкнувшись локтями. Неужели он все же заснул? Как бы то ни было, сейчас Оги, чтобы снять болезненный спазм мышц шеи покручивая головой, был рад, что вышел из своей странной прострации. До чего же у него успели затвердеть в напряжении и мускулы, и разум! Это всё лодка, этот поход, эта ответственность, эти… На твёрдой земле, даже в тюрьме, не было так. Оги задумался: может ли сам факт того, что под ними километры воды, каким-то неясным образом влиять на работу тонкого механизма человеческой психики? - Командир Канаме! Сюда, скорее! – в голосе штурмана слышалось уже явное нетерпение. Оги быстро, подавив по дороге зевок, подошёл к нему. - Что, разве уже истекло необходимое время? - Прошло 30 с небольшим минут, командир. Но я не об этом. Молча и как-то особенно многозначительно штурман указал на установку шумопеленгации и сидящего там матроса. - Что-то нашли? И что там на этот раз? Снова контейнеровоз? Оги задал свой вопрос почти весёлым тоном. Но ответ был предельно серьёзным и заставлял задуматься. - Никак нет! Множественные цели. Шумы смешиваются, трудно определить точно. Три или четыре корабля. Небольших, существенно меньше, чем контейнеровоз, танкер или что-нибудь в этом роде. - Курс!? - Не могу определить. Когда был один крупный корабль, можно было, хоть и с натяжкой, определять его по смещению источника шумов – винтов и двигательной группы. Здесь же… Они слишком сильно забивают друг друга, да и сам производимый каждым судном по отдельности шум существенно меньше. - На перископную. Взглянем, кого теперь принесла ночь. На этот раз всплытие показалось Оги стремительным – гораздо быстрее, чем в первый раз. В этом имелась доля истины – глубина погружения теперь была несколько меньшей. Но, конечно, в первую очередь дело было в том, что на Канаме (и будто и на саму лодку тоже) почти вовсе не давили напряжение и страх. А почему, собственно? Ведь на самом-то деле недавняя встреча с контейнеровозом ничуть не сокращала риск пересечься с военным кораблём, не отменяла и не уменьшала ничего, из того, что с самого начала грозило лодке. В реальности всё осталось прежним – перемены произошли лишь у Оги внутри. Появилось чувство… Что удача улыбается им? Словно бы они уже видели… уже преодолели… Что? Встречу с мирным и совершенно не ведавшим об их присутствии кораблём? Нет. Встречу с неожиданностью. Великая и загадочная всё же вещь – человеческое сознание! - Перископ поднять! Оги стряхнул с себя последние остатки своей дремоты. Он не был беспечен, или чересчур самоуверен. Просто не ждал ничего… нового. Ничего особенного. Ночная тьма, вода, неизвестность и, может быть, что-то ещё хранят субмарину. Всё, что нужно – это просто взглянуть, наверняка убедиться, что… - Огней нет! – штурман произнёс это отчётливо и ясно, но Оги всё равно переспросил. - Что? - Огни погашены! – повторил Макото твёрдо. Он медленно оторвал голову от перископа, обернулся к Оги, начал говорить, - Я почти уверен – это… - Это враг! – даже несмотря на волнение в голосе матроса-шумопеленгратора, перебившего штурмана, слышалась убеждённость, — Только военные, получившие приказ, будут идти в судоходном районе в полной темноте. - Так, не паникуем. Что конкретно видно? Оги пытался сохранить бодрый и деловой тон, хотя в действительности его спокойствие сильно поколебалось. Светомаскировка – это очень серьёзно. Ещё не гарантия. Пока не факт! Это могут быть… Контрабандисты, например. Могут быть… Ну, говори же, Макото! Штурман продолжал вглядываться в окуляр: - Да почти ничего. Одни только контуры – и то очень-очень смутно. - Но как-то установить тип…, - начал было Оги. - Не вижу. Луна закрыта. Могу только подтвердить вслед за шумовиком – нечто не очень большое. А конкретнее… Всё что угодно от корветов и до лёгких крейсеров. - Они приближаются? – Оги развернулся к шумопеленгатору. - Да. Я уже сказал, что не могу точно указать курс и возможную точку встречи, но в целом шумы неуклонно приближаются. - Как быстро!? Оги чувствовал, что время начинает разгоняться, точно бегун-стайер на последнем круге – ещё недавно шедшее так неспешно, оно с каждым движением расправлялось, ширило шаг. Новое мгновение как-бы подталкивало предыдущее – и они уходили. Проливались, как водопад со скалы, в пропасть, в никуда. - Быстро, командир. Ориентировочно я бы дал узлов пятнадцать. - Какова вероятность встречи!? - Всё зависит о того, с чем мы имеем дело. Если тут действительно боевые суда, а всё указывает на это, то они сознательно идут наперехват. Тогда вероятность 100%. На перехват? Но как? Почему? Дурацкие, детские вопросы – Оги понимал это, но сперва именно они застили ему ум. Ему хотелось крикнуть «За что!?». Ведь всё же только начало идти на лад! Или просто казалось, что… В сторону постороннее! Неужели они всё же засветились перед проклятым контейнеровозом!? Неужто он сообщил о них!? И корабли прибыли так быстро? Не может быть! Они не смогли бы успеть – субмарина приблизилась к японским водам, но всё ещё слишком далеко, чтобы можно было вот так приплыть к их лодке меньше чем за час. Для того, чтобы это оказалось возможно, проклятые британские корабли должны бы были заранее стоять в ничем не отмеченной на карте точке посреди открытого моря, чтобы по первому зову помчаться сюда. Так не бывает. Нет! Не может этого быть! Нельзя такое спланировать и подобных совпадений тоже нет на свете. Нет! Но, всё же… Какова вероятность того, что британский патруль, следовавший каким-то своим курсом, оказался рядом? И мог ли он просто так сменить его по сигналу гражданского судна? От ответов на эти вопросы зависели все дальнейшие действия Оги и жизни каждого человека на лодке – а он опять, точно быстро растущую температуру, ощущал наползающую на него волну позора. Ты не знаешь. Просто не знаешь и всё! Оги чувствовал себя так, будто на него неслась волчья стая, а ему нужно было избрать единственно верный путь бегства. Только всё ещё хуже. Нет дерева, на которое можно бы было влезть. Нет укрытия. Нет ничего. Только бескрайняя вода. Уже не важно, почему военные корабли вышли на них. Если лодку видят, то нагонят. А нет – так наведут других. Если их видят – они пропали. Но если это всё же не враг? А кто!? ну!? Кто!!? Британцы, 9 против 1 – затемнение это факт. Доказательство. Пойти на сближение при таких шансах – суицид. Но почему опять не стреляют? Контейнеровоз не мог – а эти? Хотят в упор, наверняка? Приказ: удостовериться в том, что лодка уничтожена? Хотят обработать глубинными бомбами? Установить устойчивый контакт? Не палят раньше времени, чтобы не спугнуть – ведь о нашей предельной скорости хода и проблемах с двигателем они знать не могут? Всё возможно – и в любом случае… - Нужен курс!!! – Оги прокричал это почти отчаянно. - Да сказал же я, что не могу! Делайте со мной что хотите! Это прибор. Он не может… Понимаете!? Он просто не может… Несчастный матрос сбился с исступленного крика в тихие, бормочущие оправдания, будто с обрыва свалился в овраг. Оги решил, что больше ждать нет смысла. Бегун продолжал разгоняться – скоро затопчет, если и они сами не побегут. - Общая тревога по лодке! Проверить готовность торпедных аппаратов! Минимальный ход! Если станет ясно, что они идут прямо на нас, то стопорим машины и, как только дистанция станет меньше километра, даём залп. - Напоминаю, - сказал Макото веско, – у нас только два торпедных аппарата. Даже если идеально попадём и потопим, всё равно кто-то уцелеет. И отомстит. - Ему нужно будет точно определить наше местонахождение. Если боги счастья будут с нами, если окажемся готовы, то мы можем успеть перезарядить… - Мы всё равно не сумеем дать второй залп прежде, чем координаты боестолкновения окажутся в Британском Адмиралтействе. Даже если мы потопим всех – а шансы на это уже минимальные, то потом, скоро, здесь окажутся другие. И не только корабли. Самолёты тоже попытаемся торпедировать? А если они… - Не важно. Что конкретно предлагаете? - Я за тишину. Оги промолчал. Прятаться имеет смысл, когда тебя не видно. В противном случае это – величайшая глупость и потеря времени. - Дистанция!? - 6 километров! - Макото, перископ! Штурман, отвлёкшийся было на разговор с Оги, вновь прильнул к трубе единственного глаза их субмарины. Он стоял, неколебимый, как гранитный валун-монолит, только изредка негромко сопел – всё время на выдохе, как если бы какой-нибудь механизм периодически стравливал воздух. Это длилось долго – настолько, что Оги весь извёлся от ожидания… хоть чего-нибудь! Он вился вокруг громады штурмана, напоминая самому себе ребёнка, чей старший товарищ, или брат первым успел занять заветное место у замочной скважины и не желает делиться тем, что увидел и услышал там, с медлительным малышом. Конечно, можно было приказать Макото доложить, что он смог разобрать в ночной темноте, или даже потребовать уступить место. Но Оги чувствовал – сейчас штурману мешать не следует. В какой-то момент позади раздался негромкий выкрик: «5 километров!», но особенного внимания на него никто не обратил. Наконец Макото внезапно произнёс: - Да, теперь я уверен, командир! - В чём? - Они встали. - Что? - Остановились, заглушили моторы! Подтверждая это, явно удивлённый матрос-шумопеленгатор громко крикнул: - Так точно, шумы… шумы стихают! - Но почему? - Не знаю, командир. Я пытался чисто визуально установить их курс. Это трудно. Я не уверен до конца, но мне всё время казалось – идут точно на нас. Уже почти смирился с мыслью о том, что явились по нашу душу. И, значит, нужно погибать, или рисковать – и тоже, скорее всего, погибать после этого. Решил, что вы правы, командир, и надо готовить торпеды. Но тут мне стало казаться, что движение теней замедляется. Я был уверен в начале – мне просто почудилось от напряжения. Только всё-таки решил вглядеться ещё – просто чтобы удостовериться в собственной неправоте. И – снова! Понял – надо пронаблюдать нормальный отрезок времени – тогда станет ясно. Вначале предположил – это потому, что маневрируют, меняют курс. Может один или два корабля отходят, берут в клещи, чтобы мы могли работать торпедами одновременно только по одной цели? Стал сравнивать положение и скорость: выходило – тормозят разом все. Во всяком случае, положение один относительно другого корабли не меняют. Они стали замедляться очень резко – теперь уже сомневаться не приходилось. И вдруг всё. Встали. - Зачем? – Оги облизал губы. - Я уже сказал – представления не имею. Исходя из всего, что я знаю о морском деле, это нелогично. Они будто намеренно подставляются под торпедный удар – ведь гораздо легче бить по неподвижным мишеням. Никаких выгод это им не даёт, кажется… Ведь зачем то они, всё же, это сделали. …Что теперь, командир? - …Я… отдам приказ, когда сам разберусь в обстановке. Благодарю вас, штурман, вы пока свободны. И кто-нибудь, передайте группе Акио – их выход опять откладывается. Пусть передохнут, если смогут. Оги нетерпеливо сменил Макото у перископа. Ему сильно помогло то, что всё же выглянул из-за туч месяц. Пусть слабо, но освещая морскую гладь, он чётко обрисовывал три особенно тёмных силуэта на фоне как-бы менее густых видов и оттенков тьмы. Да, вот они. Три неподвижных силуэта на расстоянии, вероятно, чуть более 3-х километров почти прямо впереди лодки. Что они делают? Не было видно ни вспышек от орудийного огня, ни вообще каких-либо источников света. Но ведь должна быть причина тому, что они бросили якорь! И что теперь делать здесь, на лодке? Не оборачиваясь – он знал, что штурман всё ещё тут, Оги отдал приказ: - Проложите курс в обход этих кораблей! - Есть, командир! Оги всматривался в темноту так, что у него слезились глаза. Но он боялся не разглядеть, упустить и малейшую деталь, способную намекнуть, приоткрыть завесу тайны. Оги пытался обследовать поверхность моря, рассмотреть: может быть они что-то ищут, или собирают? Может спустили шлюпки? Но в глубине души сознавал – бесполезно. Даже если это и было так, он не в состоянии на таком расстоянии точно определить истину. И, тем не менее, Оги Канаме не прекращал пытаться… - Командир? Оги обернулся и вновь увидел Макото. - Да? - Я произвёл небольшой расчёт. Мы идём точно между двух небольших островов – Микурадзима и Хатидзё. Мне точно известно, что на Хатидзё расположена военная база британцев. - Так вот откуда пришли корабли! - Нет. Там нет нормального порта. Так, катера, таможня. Но там есть небольшая полевая взлётка. Уверен, на острове оповещены о нас. В смысле о том, что Королевский флот преследует субмарину, которая, предположительно, движется к берегам Японии. Не стоит слишком близко подходить к островам. - Допустим, мы и не собирались. - Дело в том, что эта троица морских призраков стоит точно посередине пролива между Микурадзимой и Хатидзё. Если будем их огибать, то ближе чем на 8-10 километров подходить будет небезопасно. - Мы уже ближе. - И это уже очень рискованно. Нам надо будет отползать отсюда буквально темпами пешехода – иначе резкие манёвры и развороты под водой могут оставить след на поверхности. Плюс шумы… Вообще безопаснее всего было бы по широкой дуге обойти оба острова – ну и корабли в придачу. Но у нас мало времени. И, что ещё хуже, шноркель по-прежнему нуждается в ремонте. Так что это тоже не очень хороший вариант. - И что же нам остаётся? - Не знаю. Опасно всё. - Передайте по отсекам – мы выжидаем. Наблюдаем. И ждём. - Чего именно? - Движения. Может быть, они уйдут. Может – что-то ещё. Ясности. - Так точно! Макото вновь ушёл. Оги остался – наедине с перископом, с неизменной, въедающейся в мозг картинкой, похожей на театр теней, с безответными вопросами. Почему они встали? Зачем!? Почему!!? В висках гудело. Этот гул будто говорил с Оги негромким, но вкрадчивым голосом: «Разгадай эту загадку! Слышишь, дурень? Разгадай, или смерть!». Время шло… Всё оставалось прежним. Оги взглянул на часы. Не может быть! Он смотрит безотрывно на треклятые суда уже час и пятнадцать минут! Да что же это всё-таки!? Браконьеры? Противолодочные корветы, которые своими эхолотами тщательно просвечивают глубину вплоть до самого дна? Но почему тогда корабли так долго стоят на одном месте? За это время они успели бы уже или обнаружить лодку, или убедиться в её отсутствии в зависимости от того, как далеко распространялась область действия их поискового оборудования. Почти два часа - это явно слишком много. И кучность. Может быть в узком проливе, ограниченной с обеих сторон горловине, как та, что ждёт их дальше между Микурадзимой и Хатидзё, такое близкое расположение кораблей повысило бы точность и надёжность работы приборов, гарантировало бы то, что противник не проскользнёт незамеченным, даже если ему будет феноменально везти? Но в открытом море, конечно, корветы постарались бы максимально увеличить охват, пусть и ценой несколько большего риска. Нет. Здесь что-то другое… Минируют! Догадка блеснула, как порой сверкает под внезапным прикосновением солнечного луча монетка, лежащая до того незаметной на обочине, полузасыпанная пылью — и так же быстро потускнела при ближайшем рассмотрении. Как, откуда британцам знать, в какой именно точке бескрайнего водного пространства расставлять свои смертоносные сюрпризы? Ведь не могут же они всю Японию окружить минными полями? Или нет!? Как велика их ярость? Вдруг они, временно запретили всякие передвижения в порты Одиннадцатой зоны и из них, а для большей надёжности перекрыли пути при помощи оружия? Нет, это слишком сложно и дорого. Британцы практичны – они не будут из-за одной только мести, ради единственной подлодки губить всю торговлю, вывоз сакуродайта, поставки продуктов и материалов в Японию, а ведь резкое подорожание какого-нибудь товара всеобщего спроса может спровоцировать даже и бунт. Да и сами эти мины – для уничтожения их маленькой субмарины хватит всего одной-двух, а остальные потом придётся долго вытраливать. Но если не минёры, то кто тогда? Что вообще могут так долго делать корабли на одном месте в открытом море? Если бы встало так внезапно и резко одно судно, то можно бы было предположить поломку, аварию, какую-то неисправность. Но сразу три? Так не бывает. Конечно, они остановились намеренно. Спускаемые аппараты? Аквалангисты? Но зачем!? Оги уже хватался за всё подряд. Но должно же быть объяснение! Ведь не просто так, попугать их, спрятавшихся под водой, приплыли эти проклятые корабли! Кого-то ждут? Зачем? К примеру, чтобы эскортировать. Или чтобы что-то перегрузить. Прямо посреди океана? Неет… Два, два с половиной, три часа неподвижности. У Оги, будто бы это не лодка, а он сам завис между дном и поверхностью в неудобной позе, от напряжённого, статичного стояния полусогнутым возле окуляра перископа болела спина и затекли ноги. Чего ты хочешь разглядеть? Что увидеть? Тёмные силуэты судов скалами вросли в море. Всё оставалось по-прежнему. Оги казалось, что время не тянется и даже не ползёт, а это лично он толкает его вперёд, как неимоверно тяжёлый груз. Да. Толчок от сердца — и дальше, тревожной волной по всему организму: вот и новая секунда. Люди испокон веков в виде афоризмов, стихов, или в прозе говорили и писали о ценности мгновения, но только теперь Оги не просто умозрительно понимал эту мудрость, а ощущал её. Ему казалось, что за каждую минуту он расплачивается каплей крови и, что хуже, толикой решимости. Время, точно ржавчина, подтачивает всё. Можно заставить себя внутренне собраться – будто перед прыжком с вышки, сжать зубы, стиснуть кулаки – и перебороть испуг. Но когда проходят часы… Это чем-то похоже на задержку дыхания: можно сделать глубокий вдох и проплыть под водой, или пройти через удушливое облако, но нельзя вобрать в себя столько воздуха, чтобы стало не нужно дышать совсем. Чуть дольше, ещё немного – и придётся уступить. Покориться. Впрочем, всё же страх – не воздух. Великая сила всегда на стороне человека, с какими бы вещами он ни столкнулся, какие бы невзгоды ни претерпевал. Она уравновешивает, не до конца, но во многом, могущество времени. Это сила привычки. И как часто бывает так: что-то ещё совсем недавно казалось ужасным, просто чудовищным, а со временем становится обыденным, почти банальным. Кому, как не Оги, превратившемуся из школьного учителя сперва в подпольщика, а потом и в полевого командира, знать это? И, всё же, в этот раз ему не повезло. В ворота его души ударял всё сильнее самый худший из страхов. Тот, к которому невозможно привыкнуть. Страх неизвестного и непонятного. С точки зрения голого разума, с позиции строгой военной науки, конечно, это было не так, но Оги уже несколько раз успел подумать, что лучше бы вместо трёх небольших тёмных корабликов здесь было бы такое же количество крейсеров, или даже линейная эскадра. Да что там – целый флот: он и то боялся бы его меньше. В нём была бы ледяная, смертельная ясность занесённого клинка палача. Это был бы конец. Оги знал бы это – и верил, что смог бы отыскать в себе силы встретить его достойно. Они пошли бы в атаку на самый крупный корабль, до которого сумели бы достать. И они знали бы свои шансы. Ничтожно маленькие, нулевые, всё так! Но они знали бы их! Совсем по-другому выходило на самом деле. Из-за своей неизменности угроза казалась неумолимой. Она нависала над душой, будто закреплённый на тоненькой, почти уже разорвавшейся надвое верёвочке над самым теменем меч. Ожидание как самая изощрённая пытка. Сейчас – висит спокойно и мирно. А вот – дуновение ветерка – и верёвка покачнулась. Впрочем, нет. Всё ещё хуже. Непонятно, что происходит. Нельзя предугадать. Даже не разум, а весь организм Оги выворачивало, почти буквально корчило от инстинктивного неприятия. У него обнаружились какие-то странные пульсы в левой ноге. Три стратегии испокон веков есть в мире при встрече с опасностью. Бей! Беги! Или затаись. И лодка таилась – а охотник не уходил. Оги всё больше чувствовал себя загнанным в угол. Нужно как-то покончить с этим подвешенным положением! Сделать… что-то! О, конечно! Ты уже знаешь что сделаешь, думая, будто это – проявление отваги. Совершишь глупость. Ошибку вместо подвига. И ведь решать не только за себя – за несколько десятков живых душ. Он пока ещё сознавал это – что нельзя сделать ничего резкого, необдуманного. А ещё Оги Канаме понял окончательно – он не воин. Это правда. Он может быть и имеет кое-какой опыт, не собирается опускать руки и будет и дальше сражаться, но всё равно… В нём нет достаточного самообладания. Хладнокровия. Уверенности. Впрочем, а в ком они есть? Про кого можно сказать наверняка: вот он, такой человек, который ни при каких обстоятельствах не позволит себе и другим действовать сгоряча, непоколебимый, как скала под любыми ветрами? И вдруг имя пришло, а Оги понял – он должен с ним поговорить. Сейчас. Должен спросить его совета. Самого достойного звания Воин с заглавной буквы человека из всех, кого ему довелось знать. Обернувшись к успевшему заскучать в бездействии матросу-шумопеленгатору, он произнёс, пробудив того от полудрёмы: - Разыщите полковника Тодо. - Да, командир. Что ему передать? - Скажите, что он необходим в рубке. «Что капитан опять не может принять решение,» – конечно, глядя на быстро, почти бегом, если можно говорить о нём в тесноте субмарины, удаляющегося матроса, Оги так и не произнёс вслух этой второй части фразы. Тодо появился очень быстро, но даже не это в первую очередь обратило на себя внимание Оги. Стояла глубокая ночь, полковник не был задействован в управлении субмариной, так что, скорее всего, посыльный должен был разбудить его прежде, чем мог сообщить приказ командира явиться. Тем не менее, Тодо не то что не выглядел заспанным – он вообще ни в малейшей детали не отличался от себя в любой другой день и час: ровно таким же суровым, собранным, готовым ко всему, а потому бесстрастным, творец Чуда Итсукусимы мог смотреться и на обычном совещании штаба Ордена. Его форма идеально сидела на нём и казалась только что выглаженной, а сбоку уже висел меч. Но не под подушку же Тодо его кладёт, в конце концов!? И не начищает заранее, прежде чем как лечь, до блеска обувь и пуговицы!? Или… В сущности, не так уж важно, как он это делает. Главное, что Тодо, даже внешне – настоящий офицер и командир. Человек, которого невозможно испугать, со стальной выдержкой. В общем, полная противоположность Оги Канаме, который едва не трясся мелким тремором от напряжения. - Вы приказали мне явиться в рубку, Канаме-сан, - произнёс полковник с интонацией полуутверждения, полувопроса – Зачем? - Да, совершенно верно. Я попросил матроса вызвать вас. Мы… оказались в странной ситуации. Коротко и, к собственному неудовольствию, довольно сбивчиво, Оги пересказал Тодо, в каком положении находится лодка, и как на её пути оказалось препятствие в виде неизвестных кораблей, вот уже битый час не желающих сдвинуться с места. Тот не перебивал, только весомо кивал время от времени, показывая, что слушает. Когда же Оги умолк прозвучал вопрос: - Ситуация мне понятна, Канаме-сан. Не ясно – зачем понадобилось моё присутствие. - Мне нужен ваш совет, полковник, — выдавил из себя Оги. - Совет? Но я не моряк. И понятия не имею, что это за суда, с какой целью они встали посреди океана. Я знаю и понимаю столько же, сколько и вы – мне нечего советовать. - Да… В смысле нет. Есть ещё кое-что, чем вы можете помочь. - Чем же? Оги хотел как-то так обставить свой вопрос о том, какое решение ему следует принять, чтобы Тодо не понял, что именно его слово – решающее. Что на его испытанные плечи хотят переложить эту ношу. Но мысли путались. Оги был уверен, что любую неправду полковник сразу или почти сразу почувствует, и ему было заранее чудовищно стыдно. Открыто обратиться к Тодо тоже было позорно. Но Оги просто не мог лгать под взглядом проницательны и суровых глаз полковника. Он решился. - Лодка не может бесконечно выжидать, когда что-то проясниться. И я, откровенного говоря, тоже. Нужно принимать решение. Попробовать уйти? Ударить? Или… Я чувствую, что моих собственных нервов не хватает, чтобы быть в должной степени беспристрастным в выборе. Тодо слегка вскинул бровь – Оги готов был раствориться в морской воде, в бескрайнем её объёме по ту сторону обшивки, потому что в этом жесте ему почудилось презрение. Он попробовал объяснить иначе, чтобы это не казалось так явно трусостью: - На мне ответственность за жизни тех, кто сейчас плывёт в лодке. Несколько десятков человек, которые хотят увидеть землю, дом, близких и… - Они солдаты. Чёрные рыцари. Пока идёт их борьба, наша борьба, эти мысли не должны беспокоить их. Тем более — их командира. Когда это нужно, он не должен колебаться, отправляя своих бойцов в атаку. - Да… Но здесь всё-таки не то же самое, что на суше, в поле, или при штурме оборонительной линии. Мы.., — Оги осёкся, - сделали всё, что должны были, и как могли по приказу Зеро. Теперь прийти к родным берегам – это и есть наша задача. Если совсем просто – выжить. Да, вот так. Выживание экипажа под вопросом. Шансы на спасение зависят от того, какое решение я сейчас приму. Тут нельзя выбирать поспешно, без твёрдой убеждённости. А я сделаю это – потому что… потому… что, - Оги выдохнул, ему хотелось сплюнуть на палубу, но он сдержался, - Потому, что с каждой следующей минутой теряю… способность спокойно рассуждать. То, как давит бездействие… - Я понимаю, - сказал Тодо неожиданно. - Правда!? Оги хотел бы поймать это вырвавшееся восклицание, проглотить его, но разумеется, сказанного не воротишь. Вместо того, чтобы перейти на более доверительный тон, он опять сделал то, чего не следовало. Впрочем, как раз об этом и речь... - Я уже хочу предпринять что-нибудь просто потому, что иначе совсем утрачу… контроль. Над ситуацией… и над собой. Так что мне нужен ваш совет – чтобы сейчас, пока ещё можно, сделать всё обдуманно. Иначе потом я обязательно совершу какую-нибудь глупость. Подставляющую всех. Непростительную… Вы говорили про атаку, про то, что не должно быть колебаний. По вашему, нам нужно открыть огонь? Торпедировать их? Нам нужно!? Вместо ответа Тодо, помолчав немного, задал Оги вопрос: - Выходит, считаешь, что я решу вернее и лучше тебя, да? Оги Канаме… Ты знаешь, почему я всё ещё жив? Полковник глядел на собеседника своими холодными серыми глазами, но будто бы смотрел сквозь него. - Что? – Оги немного смешался – слишком уж неожиданно прозвучали слова Тодо, - Ну, я думаю… Он умолк, надеясь, что полковник продолжит сам, однако вопрос не был риторическим. Тодо явно ожидал ответа, а Оги не знал, как будет лучше сказать, и главное – не понимал, к чему первый из четырёх Священных мечей вообще клонит. - Вы – храбрый воин. Но и осторожный тоже. Вы знаете, как сражаться, как командовать (Оги едва не произнёс «в отличие от меня») и… С каждым новым словом выражение лица Тодо становилось всё более жестким, точно он терпел какую-то невидимую для окружающих, но весьма болезненную пытку, а в конце он резко и внезапно воздел вверх руку, сказав: - Достаточно! Речь совершенно не об этом. Стал бы я задавать такой вопрос именно сейчас для того, чтобы получить всего лишь очередную порцию глупых восхвалений!? Нет. Я… спрашиваю вот о чём. Одиннадцать лет назад, когда стихли залпы Вторжения... Нет, теперь уже я говорю не то. Не так! Нужно… объяснить, ведь ты же и не знаешь ничего… Четыре Священных меча и их доблестный командир! Только вот на Итсукусиме нас было отнюдь не пятеро. Пять было найтмеров – экспериментальная, опытная партия. Но вот пилотов с их помощью готовили куда как больше – почти три десятка. Плюс, разумеется, техники, механики, конструкторы, офицеры генштаба, которые должны были выработать тактическую картину использования такого оружия, как найтмер, в нашей, японской специфике. Потому-то всё и вынесли на изолированный остров: нас было слишком много, чтобы мы могли не бросаться в глаза даже и в не самой населённой части страны. Итсукусиму же попросту закрыли от внешнего мира на время. Руководил всем генерал Мицуру Хондзё, который был избран лично императором для того, чтобы возглавить будущий бронекорпус японской армии. Решение это было мудрым. Хондзё… Это был выдающийся человек. Я считал его своим учителем – и не только по части военных наук, а настоящим сенсеем. Да и он относился ко мне почти как к сыну. Испытания шли напряжённо – и техника, и люди были на крайнем пределе. Три месяца. Машины чудом не плавились от непрерывной работы, которая шла без передышки, посменно, даже по ночам. Странное это было время. Смесь эйфории с апатией, окрылённости с такой усталостью, что не хочется шевелить и пальцем – вот как мы тогда жили. Война пришла внезапно. Как сейчас помню то туманное и сырое утро. Нам радировали моряки, сообщили почти панически, что Объединённый флот империи разгромлен в генеральном сражении, а мы теперь можем рассчитывать только на себя – никто не станет пробиваться к Итсукусиме мимо всей британской армады лишь для того, чтобы выручить нас. Мы и сами понимали, что это было бы нерационально. Вообще многие балансировали на грани паники: отрезанные, без подмоги, с минимумом информации, знающие только, что Япония уже в эти первые часы успела потерпеть жестокое поражение. Осознание всего этого тягостно действовало на умы, заставляя призадуматься даже самых стойких. На всех – кроме одного. Мицуру Хондзё лично вышел тогда к выстроенным мной на плацу бойцам – и сразу и всё время говорил только о мерах обороны. Мысль о сдаче была исключена как-бы по умолчанию. А сам генерал – он выглядел точно так же, как если бы мы продолжали нашу обычную учебную программу. Когда началась высадка, пришлось срочно решать, кто именно будет пилотировать. И выбор генерала пал не на самых лучших, талантливых, или отважных, а на самых свежих, выносливых, тех, кто после всего был способен сутки, а может быть и несколько дней находиться в кабине найтмера без перерыва. Вот как появились Священные Мечи – и я, как старший по званию из всех подготовленных пилотов. Это было правильно – но справедливым от того не стало. И я не только знал, но и видел воочию, как в кустарнике гибнет со штурмовой винтовкой в руках тот, кто мог бы стать куда как лучшим пилотом, чем я сам. Не стану сейчас пересказывать подробностей того боя. Некогда. Да и смысла нет. Нас атаковали почти без перерыва около суток, обстреливали священный остров крупным калибром. Из примерно 250 человек, находившихся на Итсукусиме, которые могли держать оружие (некоторые, правда, в частности многие конструкторы и их помощники, делали это впервые), мы потеряли около половины. Ещё несколько десятков было ранено. Два найтмера подбиты – счастье, что и Рёга, и Нагиса выжили. Но мы выиграли! Выгнали британцев и удержали позиции. А возможно это стало благодаря уверенному и твёрдому руководству генерала. Не я, а Мицуру Хондзё – вот истинный автор Чуда при Итсукусиме, если такое и было. Все отчаянно, просто исступлённо радовались… И именно в этот момент нам пришло то проклятое сообщение. Радиопередача, извещавшая, что Токио, разрушенный, охваченный пламенем страшного пожара, окончательно занят противником, а главное – что император Гембу совершил сэппуку. Тогда генерал Хондзё сказал: всё кончено, Японии больше нет. Она утонула в пучине позора. Мы потерпели поражение. И даже больше. А теперь осталось лишь одно. Долг самурая священен. Всей крови офицерства империи может недостать для того, чтобы смыть это великое унижение, но он прольёт свою. Генерал Хондзё, разумеется, не мог отдать и не отдавал такого приказа, но все офицеры, присутствовавшие на острове, решили последовать примеру его и покойного монарха. Они решили свести счёты с жизнью. Все, кроме меня. Я не мог поверить. Не понимал — почему!? С какой стати храбрые, опытные, достойные люди, мало того – победители, те, кого так и не смог сломить враг, должны сами себя казнить только потому, что император… Нет, я не боялся. Был верен присяге. Но я не понимал... Ведь ещё ничто не решено! Если даже мы здесь, отделённые ото всех водами океана, без подготовки и нормальных укреплений, отбились одним только мужеством, то почему вся страна – с опорой на горы, на союзников, которые обещали не бросать нас на произвол судьбы, мобилизовав резервы, почему она не может держаться и дальше? Япония сильна! Почему выбор и решение одного человека обрекли всех… Да, он был императором! Но отчего, в конце концов, не приказать? Не дать команды пойти на переговоры с британцами, если таково его решение? Пусть даже это. Но зачем делать так, чтобы те, кто доблестно сражался за него, кто не щадил себя – и бил врага, теперь задыхались от стыда? А ведь именно так дословно сказал мне учитель! Никогда не забуду его слов: я задыхаюсь от стыда, мне слишком мало воздуха, чтобы жить дальше. Зачем? Почему император Гэмбу так поступил? Он сам ушёл героем. Никто не спрашивал с него – не смел с живого, а теперь не мог и с мёртвого — за его ошибки, последствия принятых им решений. Он же бросил укор всему своему народу. Сделал так, чтобы мы ощутили себя недостойными его руководства. Чтобы мы знали, что разочаровали его. И это… Я не смел тогда, да и теперь не в праве судить императора. Но я мог говорить с генералом. Мицуру Хондзё… Я убеждал его, а он только смотрел на меня всё более строгим и тёмным взглядом. На мой прямой вопрос генерал отрезал: во имя чести. Иначе – плен, фильтрационный лагерь, сдача оружия, фамильные мечи в руках гайдзинов. И – служба врагу? Стыд. А я сказал – пускай! История не остановится на месте. Набраться терпения! Пройти через позор, сохраняя внутри решимость. Битва, которую не можешь выиграть, и проигранная битва — разные вещи. Если даже сейчас мы окажемся слабее — ну и что!? Изъявить на словах покорность, чтобы после – через 5 лет, через 7, через 10, но дождаться однажды дня, когда Япония будет готова воспрянуть — и тогда ей понадобится весь наш опыт и силы. Хондзё сказал: нет. Нет борьбы без чести. Нет Японии без Микадо. Сказал – я решил. Ты со мной? Я ответил: нет. И больше он не сказал мне ни слова. Я разочаровал своего учителя. Страшно. За несколько минут до его смерти. И я буду помнить его лицо всегда, даже если ветер старости сдует волосы с моей головы и заставит подогнуться ноги. Почти все офицеры и даже многие солдаты на Итсукусиме последовали за генералом. Британцы же целых три дня не смели, или не считали нужным занять остров. Как собака бродил я тогда среди трупов тех, кого считал друзьями, чьё мнение ценил, с кем считал за честь сражаться бок о бок. Ещё не знаменитый полковник Кёсиро Тодо. Я остался жить, потому что не считал, что мы проиграли. Думал – найдутся те, у кого ещё хватит смелости жить, продолжать бой, не сдаваться! А увидел уже неделю спустя, когда меня привезли-таки в лагерь военнопленных, что храбрейшие последовали путём Хондзё. Я же остался с трусами. Передать не могу, как ужасно мне тогда сделалось. Когда установился мир. Но и тогда я не совершил самоубийство. Потому что мой выбор не должен был стать напрасной ошибкой! Я дал себе тогда клятву: не капитулировать. Ни перед чем! Не только перед врагом — это как раз самое простое. Не сдаваться не только ему, но и покою почётной и благородной смерти, не сдаваться собственной гордости и смирять её во имя продолжения борьбы, не сдаваться времени, отсчитывающему годы оккупации и годы моей жизни, не сдаваться в подполье, не сдаваться в тюрьме, не сдаваться никогда и нигде. И Черные рыцари, а до них – бойцы подпольной армии знают, что Кёсиро Тодо ни перед чем не остановится. Никогда не опустит руки. А ведь победа – это упорство… Уже не столько командир, сколько миф… А у меня внутри горит стыд. Даже теперь, больше чем десяток лет спустя. Самый подлый из всех, неизбывный, непростительный: стыд последнего, оставшегося в живых. Моя жизнь – меч. Я буду петь в тот момент, когда она преломится в бою. Но это произойдёт не раньше, чем в том будет необходимость. Мне больше всего хочется всплыть, ударить торпедами, по врагу. Пойти на дно, да — но уж точно не зря. Унести с собою… а кто может точно предугадать скольких? Мне хочется, потому, что делать порой легче, чем не делать. Чем терпеть и ждать. Мы нужны Ордену. Не должно быть так, что вся надежда, вся воля к борьбе страны и народа сосредоточены в одном человеке. Мы… Так уже было раньше! Если Зеро погибнет, или опять исчезнет непонятно куда, ни в коем случае не должно повториться того, что произошло тогда, 11 лет назад. Понимаешь меня, Канаме? Должен остаться кто-то ещё. А значит, мы обязаны живыми дойти до Японии. Если, чтобы достигнуть цели, требуется подавить все свои страсти – мой совет: сделай это. Искусство войны – это искусство выдержки. Если шансов почти не осталось, но какая-то надежда ещё есть – мой совет: не пренебрегай ей. Самурай может совершить сэппуку – но только тогда, когда сделаны все ходы, испробованы все способы. Если в жизни не остаётся ничего, о чём долг велел бы позаботиться. Когда ничто не заслоняет от тебя образ смерти. Если будет так – бейте торпедами. У меня есть только одна просьба. Когда всё станет понятно, сообщите по громкой связи. Жизнь не должна оканчиваться так, будто на голову сзади надели пыльный чёрный мешок. Пусть люди знают. Пускай приготовят себя… Сказав это, Кёсиро Тодо отдал честь Оги, который был до того поражён его откровенным рассказом и советами, что так и не ответил на воинское приветствие, а затем молча покинул отсек. Только минуту или две спустя пришло понимание – а ведь, кроме собственного его значения, откровенное повествование полковника о своём прошлом имело и ещё один смысл. Тодо так захватил внимание Оги, который слушал его не перебивая, почти всё время целиком сконцентрированный на рассказчике, что он почти позабыл о тёмной неясной туче, нависшей на пути у субмарины! О том, ради чего вообще-то и позвал полковника на мостик! И теперь его совет проявить выдержку стало куда проще выполнить. Оги, хотя и не мог сказать, что к нему пришло полное внутреннее спокойствие, всё-таки уже не был похож на перетянутую пружину, которая должна или сжаться, или лопнуть. Да, груз ответственности по-прежнему лежал на его плечах – и всё таким же тяжёлым, но сами они сделались теперь твёрже, дрожь перестала колебать их. Он подходил к перископу так, как и должен командир – в уверенности, что, пусть даже ситуация будет совершенно гибельной, ничто не застанет его врасплох. Оги решил – лодка обойдёт вставшую у неё на пути угрозу. Но сперва нужно было восстановить контакт с врагом. Понять, не изменилось ли чего за время беседы с Тодо? И вообще – всегда нужно действовать зряче. Тем более – если надо уходить тогда, когда ни в коем случае нельзя оказаться к противнику спиной. Но больше не будет бесцельного стояния в попытках высмотреть решение во тьме. 5-10 минут – и всё, приказ! Оги прильнул к окуляру. Всё было, как будто, прежним. Он вгляделся пристальнее. На четвёртой или пятой минуте ему показалось, что у наблюдаемой им картины немного сменились оттенки. Всё стало на полтона светлее. Что за ерунда! Это как понимать прикажете!? И только ещё три или четыре минуты спустя Оги понял, сообразил – и даже хлопнул себя по лбу рукой. Ну конечно же! Это до чего нужно дойти, чтобы позабыть про рассвет! Да, определённо это был именно он – солнце ещё не показалось над линией горизонта, но явно было уже близко. Ночь не вечна – и Оги, сам того не заметив, дошёл до её конца. Не смотря ни на что. А ведь сейчас, при свете дня, всё станет гораздо яснее! И можно будет понять! Да! Можно будет понять… Он уже просто впился глазами в окуляр. Вот падают на борта неведомых кораблей первые солнечные лучи… Оги буквально на мгновение отвёл взгляд – посмотрел на часы. Время – 4:30 утра. Вот уже солнце осветило стоящие суда полностью. Тёмные, невзрачные, с невысокими бортами. Не крейсера, это совершенно точно. Эсминцы? Нет, если Оги и в состоянии оценить это на глаз, тоже непохожи. Корветы? Тральщики? Или…Вдруг даже Оги со своей позиции в утробе субмарины смог разобрать шевеление на палубах тесно прижавшейся друг к другу посреди голубого простора троицы. Ещё немного – и стало совершенно очевидно: они движутся. Они разворачиваются – и, кажется, что-то тянут за собой. Сеть? Всё же идёт траление? Но чего? Кто выставил мины? Или это они лодку хотят поймать так, как в сачок? Все эти вопросы становились всё мене значимыми буквально с каждой секундой. Причинившие такое беспокойство корабли уходили прочь от лодки по направлению к Японии. Не может быть! Неужели всё позади!? Просто выждать ещё немного, а потом…! В этом уже не было особенного смысла – очевидно, лодка так и осталась необнаруженной, а три ставших такими банальными и неказистыми при свете дня ночных призрака, ей более не опасны. Но Оги продолжал глазеть. В какой-то момент ему показалось: один из кораблей вытягивает сеть на борт. Так всё же это были простые рыбаки!!? Он снова пригляделся – нет, уже слишком далеко, чтобы точно убедиться. Но в то мгновение ему увиделось так чётко… Хотелось смеяться и плакать. Оги открыл рот, чтобы хоть что-то сказать команде – и громко икнул. Он ещё трижды сделал это, слегка ударившись от сотрясения о металлическую трубу перископа лбом, и в итоге задержал дыхание, сделав глубокий вдох. Оги считал про себя до 25, его распирало – во всех смыслах. Ему казалось, что вот сейчас у него треснут бока, и прямо из этих дыр, как у резиновых игрушек, когда на них надавишь, раздастся победный клич. Он попытался говорить сразу, одновременно с выдохом – и закашлялся. Кляня свою неловкость и, в тот же момент, смеясь над ней – весело и беззлобно, Оги отошёл, наконец, от перископа, бессильный ещё говорить, замахал для привлечения внимания руками. Шумопеленгатор, судя по всему, частично разделял чувства командира – он тоже видел, что враг (или даже не враг?) уходит, оставляет их, но не решался прежде наблюдающего визуально Канаме-сана что-то утверждать решительно. Макото же, ничего не понимая, смотрел на командира явно не без опаски. Но Оги было всё равно. Ему чудилось, что сейчас он может вброд перейти оставшиеся километры моря, бегом домчаться до Нового Токио – нет, всё не так – долететь на крыльях, или даже скорее как надутый счастьем воздушный шар! А ещё Оги чувствовал: сейчас, когда рот его снова откроется, он сумеет произнести только одно слово, а потом снова что-то произойдёт — опять поперхнётся, вернётся икота, или что-нибудь ещё. Нужно выбрать. Не прогадать… Макото стал подходить чуть ближе, когда на всю лодку раздалась громоподобное – Оги сам на знал, что умеет ТАК кричать: - ПОБЕДАААА!!! Конечно, потом он объяснил всё, что мог и как умел. Но Макото и матрос-шумовик (Оги стало стыдно, что он так и не узнал его имени), присоединились к его ликованию ещё раньше. Радость волнами распространялась по субмарине, затапливала отсек за отсеком быстрее, чем если бы лодка наполнялась водой, получив пробоину. Прямо на мостике появились внезапно Акио, Томико, какие-то ещё матросы, которых Оги за всё время путешествия видел пару раз и мельком – видимо из торпедного. Даже заспанная и ничего не понимающая Карен тоже оказалась тут. Оги рассказывал об увиденном так, как заядлые рыбаки или охотники повествуют о своих трофеях. Так, будто уход прочь препятствия и опасности — его личная заслуга. А после… Нет, конечно, для порядка они ещё раз осмотрели горизонт, прослушали шумы, пока те окончательно не стихли, и даже ещё немножко выждали после этого, но ночные гости возвращаться явно не собирались. Оги чувствовал, как выдыхает остатки этой пьянящей радости, будто дым от кальяна – однажды, уже очень давно, когда ещё была Япония, ему довелось сделать пару затяжек в одной весёлой компании. С ней не хотелось расставаться, но на её место приходила какая-то безмятежная лёгкость. Акио напомнил о том, что команда ремонтников готова – Оги дал добро, скомандовал всплытие через три минуты, и, пожелав удачи мотористу, с лёгким сердцем отправился, наконец, нормально поспать. Последнее, что он сказал, покидая мостик: - За главного оставляю Макото. После возвращения ремонтников, уходим на глубину 30. И не слишком быстрым и не слишком медленным темпом следуем далее к своим берегам. А ведь до них уже подать рукой, подумалось Оги, когда он садился на край своей койки. Неужели мы смогли? Ночь страшно вымотала его. Хорошо, что в лодке не видно яркого утреннего света – он ещё сумеет вздремнуть. Оги провалился в сон, как в яму, только обволакивающе мягкую и… сладкую. Наверное, благодарный организм так давал понять сознанию – это именно то, что надо, но у тьмы был запах и привкус шоколада. Впрочем, скоро угас и он…