Дно отчаяния

…Его не то что растолкали – практически подняли и поставили на ноги – он даже руками замахал. А потом… Силач Макото сказал, что командиру нужно немедленно вернуться на мостик и почти понёс туда Оги. Спросонья тот ничего не мог понять, но напряжение у него внутри быстро нарастало, потому что он ясно видел лицо штурмана – и так его крупные, казалось, скупые на отображение эмоций черты не выглядели на памяти Оги Канаме ещё никогда. Глубокая скорбь чувствовалась в каждом движении мускулов под бледным полотном кожи, а особенно – в глазах, где будто появился какой-то едва заметный осадок. Они уже не шли, а бежали чрез отсеки, и горящие лампы на потолке казались одним бешено скачущим в их темпе световым пятном. Оги хотел было решительно остановиться, потребовать ответа по форме: что случилось, из-за чего такая спешка, почему…? Но, перехватывая вновь взгляд Макото, он раз за разом отказывался от этого намерения и позволял вести себя дальше. Вообще во всём этом было что-то от сна. Оги словно попал в какое-то непонятное, промежуточное положение между реальностью и миром грёз, где люди и места были обыкновенными, но сам он – странный, не до конца контролирующий себя, свои органы чувств и рассудок. Застрявший в каких-то неясных иллюзиях. Наконец, пролезая в очередной люк, Оги случайно, но оттого не менее сильно и болезненно, ударился кистью правой руки. Боль окончательно привела его в чувство. Они были уже практически на мостике, где собралась, обступив кого-то, целая группа людей, будто публика вокруг уличного артиста. Заметив присоединившихся штурмана и командира, группа расступилась, дав возможность разглядеть того, кто был в центре. Томико стоял у самого люка с таким видом, что на него было буквально неприятно смотреть. Не сразу, как-то замедленно, он отдал честь Оги, вдохнул со свистом воздух и… зачастил, выплёвывая, как отраву, слова... Самолёт появился из-за облака совершенно неожиданно – и сразу пошёл в пике. Очевидно, он уже смог каким-то образом засечь лодку. Впрочем, первый удар вышел неприцельным – снаряды авиапушки вздыбили воду в основном метрах в 15-20 слева по борту: только несколько осколков, отразившись от воды, ударило в рубку, не причинив никакого вреда. Повезло. Но это оказалось только начало. Потому что был ещё второй заход. Самолёт, заложив крутой вираж, пошёл точно по носу лодки и только уже с самой близкой дистанции открыл убийственно точную продольную стрельбу. Лёгкий внешний корпус наверняка получил повреждения от пяти или шести метких попаданий. Большинство ремонтников отделались испугом – и это, конечно, настоящее чудо. Но не все. Тоёмису-сан… Мощный снаряд авиапушки разорвал тело почти надвое, но не до конца — остался небольшой кусок окровавленного, как-то вспученного мяса, соединявший у бедра верх и низ. И последнее, что увидел Томико, перед тем как захлопнул и задраил люк, был Акио, раскинувший руки, завернувшийся в какую-то странную спираль, дрейфующий на тихих, ласковых волнах по морской глади. Так он доложил Оги, когда лодка замерла на глубине 40 метров. Они стояли друг напротив друга здесь, в отсеке. А Акио остался там. Куда он приплывёт? Никуда, конечно – рыбы позаботятся об этом. При мысли, что в ещё недавно такого живого, храброго моряка будет вгрызаться какой-нибудь морской аналог стервятника — скользкий, осклизлый, Оги сделалось плохо. Очень. До такой степени, что он не сдержался и заплакал. Слёзы лились из его глаз, а он вначале как-то глупо, шумно шмыгал носом, моргал, пытаясь сдержать их, но недолго – наверное, чуть больше минуты. А потом бросил свои попытки, отпустил их — холодные, крупные. Матросы молчали. На командира старались не смотреть, а сам Оги – ему было не до того, чтобы об этом думать. Хотелось… да ничего не самом деле, не хотелось. Только одного - чтобы он был жив. Но это невозможно. Всё. Невозможно. И Оги стоял, беспомощный, с как-то по-детски раскинутыми руками, словно бы он сам перед собою разводил их, признавая, что да, тут уже ничего поделать нельзя. А капли всё текли по щекам... Слова окружающих доходили до его ума будто через толщу снега, или песка: глухими, искаженными. А до сердца не доставали совсем. Было мерзко. И не потому, что именно он, Оги Канаме, отдал роковой приказ – на сей раз стыд больше не истязал его. Акио вызвался сам. Такие люди… Они всегда вызываются сами! Такие… А какие, собственно? Оги задумался о том, что не может на самом деле назвать покойного Акио своим другом. Он ведь почти ничего о нём не знал. Его прошлого. Надежд на будущее. Что ему нравится, что вызывает улыбку на его лице, что раздражает? И уже не узнает всего этого. Интересно, успел ли Акио понять, что именно произошло, или умер мгновенно? Была ли боль? Миг осознания того рокового, что с ним произошло? Или просто сразу - темнота? Любопытно… Тьфу! Ему — живому, целому — сделалось, извольте видеть, любопытно, что это значит, как ощущается: смерть! Оги стало противного от самого себя. Нельзя! Не смей! Не думай об Акио – думай о лодке, о Томико, о повреждениях. О тех, кто жив. Оги знал – нужно задать самый главный вопрос: что со шноркелем? Выполнила ли ремонтная группа свою задачу? Но он не мог, слова будто приклеивались к нёбу в тот момент, когда Оги хотел произнести их. Томико, впрочем, оказался достаточно сообразительным, чтобы догадаться самому: - Мы устранили неполадки, Канаме-сан. Шноркель исправен – и на выпуск, и на подачу. Конечно, он не совсем такой же, каким был в момент нашего отплытия, но идти под водой с приемлемой скоростью и без риска задохнуться теперь позволяет. Оги одобрительно кивнул, потом решил, что этого недостаточно и протянул руку для пожатия. Томико же, подавая свою, сказал: - А ведь я не верил сам, что мы справимся. Там было всё в таком состоянии, что… Это Акио! Мало того, что он работал больше всех, так ещё и подбадривал нас: то просто по-свойски, а то кодекс Бусидо процитирует. Как он там говорил: «Самурай на службе должен»... Договорить фразу Томико не смог. Оги, словно наблюдая за кем-то другим, будто со стороны, видел, как правая его рука, только что разжавшая ладонь, начала мелко, но всё крупнее и крупнее дрожать. Это чувство, нарастая, стало быстро подниматься до локтя, до плеча. А спустя ещё секунду уже всего Оги Канаме трясло. Нет, не так — его колотило со страшной силой, а в ушах стоял голос ещё живого моториста, цитирующего древнюю мудрость, виделись его глядящие с укором глаза. Оги даже отступил чуть назад, замотал головой. Тебя нет! И это – не моя вина. Нет! Это случайность. Кто угодно мог оказаться жертвой внезапного удара с небес. Тот же Томико, который, понимая, что с командиром не всё ладно, деликатно умолк. Могли вообще все сразу! Оги повторял эти слова мысленно, сам уже понимая истинное их значение. Именно так! Погиб один единственный человек. Акиа Тоёмису. Просто хороший человек, которому не повезло. Вот как? Просто, значит!? ...Не важно! Он был убит. Акиа умер. Но могли – все. В который уже раз жизни экипажа их субмарины повисают на волоске из-за его, Канаме, распоряжений? Некомпетентности, неспособности... Из-за того, что он пытается быть тем, кем не является, а это всегда заканчивается плохо – даже и в гораздо менее ответственных случаях. Эта его щенячья радость, когда уплыли прочь те три несчастных браконьерских фелюги (теперь уже Оги не сомневался в невоенной природе троицы судов, остановивших лодку ночью), ощущение свалившейся с плеч горы… Впрочем, когда он пытался смотреть на вещи строго рассудочно, всё тоже было… Тут вдруг кто-то заговорил — хрипло-басовито, с каким-то неприятным, скрежещущим призвуком. Оги было оглянулся на Макото, но штурман молчал. Это… Томико после вынужденно взятой паузы никак не мог справиться с собственным голосом. Оги понял в этот момент, как много значил Акио не только для его собственной моральной твёрдости, но и для всей команды. Он был тем, на кого каждый мог опереться. Не столько в смысле реальной помощи или даже ободряющих слов – а просто взглянув на него. Теперь пропал этот непоколебимый столб, прочная свая в основании личного для каждого и, в то же время, общего чувства не то чтобы уверенности – обоснованности и допустимости надежды. Без него все ощутили себя в большей или меньше степени подвешенными над пропастью в пустоте. Тем временем Томико через силу, но говорил, будто бы даже успокоившись: - В лёгком корпусе три пробоины. Две, наверное, можно залатать, но тогда придётся снова всплыть, а это теперь вряд ли разумно. Тем более, что третья всё равно слишком большая для любых пластырей, которые можно бы было навести в море. Я сам раньше строил суда, и знаю, о чём говорю. Только полноценный ремонт в доке. Ухудшилась обтекаемость лодки, а значит, неминуемо просядет и скорость. Могут возникнуть непредвиденные шумы. Также осложнился процесс всплытия – при продувке балластных цистерн теперь из правой будет выходить воздух, так что лодка может начать циркулировать, иными словами вращаться под водой. И, наконец, самое опасное: хотя прочный корпус держится, но какое-то воздействие снаряд, создавший третью пробоину, оказал и на него. Теперь гидроудар от близкого взрыва, или даже чересчур резкий манёвр может привести к образованию трещины в месте ослабления металла, а давление воды довершит остальное. Можно бы было заранее подготовиться к возможному затоплению одного из отсеков, но беда в том, что я не знаю на какой из двух соседних нужно обращать внимание. И не сумею этого установить, пока лодке не дадут детальный внешний осмотр. Так что нам остаётся только молиться о том, чтобы нового боевого соприкосновения с противником у нас больше не было. Иначе мы почти гарантированно пойдём на дно даже не от прямого попадания, а просто от первого сравнительно недалеко произошедшего разрыва, частично накрывшего субмарину. Борт проломит и… И… Учитывая, что ударивший по нам самолёт наверняка передал подробные данные от нашем положении и ходе боя, у нас все шансы столкнуться с врагом ещё раз, причём прятаться будет почти бессмысленно. Томико резко умолк, явно не желая продолжать и так всем понятную мысль – положение практически безнадёжно, а главное – не желая хоть как-то намекать, пытаться давать ответ на ключевой вопрос: что теперь? Это должен был сделать другой человек. Тот, кто меньше всего на свете хотел бы сейчас приказывать и распоряжаться, решать и вершить. Кто в глубине души был уже, кажется, готов на любой вариант для себя лично, если бы он не касался также и остальных, если бы не требовалось прочерчивать линии и их судьбы тоже. Оги раскрыл рот – и так и стоял, молча, как человек, который собирается чихнуть, или вдохнул внезапно что-то, вроде щепотки острого перца. Наконец, стал говорить, сбрасывая с себя каждое слово как тяжёлый пыльный мешок: - Десять минут остаёмся на месте. Самолёт может по-прежнему барражировать над нами в этом районе и, заранее готовый, обнаружить и атаковать нас даже на перископной глубине. Но вечно он висеть в небе не сумеет. Ему придётся уйти на аэродром или авианосец. Скорее всего, он уже израсходовал много топлива в ходе поисков – сомнительно чтобы лодку удалось обнаружить вскоре после вылета. Конечно, получив сообщения о прошедшем коротком бое, ему постараются как можно скорее отправить смену. Но обязательно должен быть такой момент, когда старого самолёта над нами уже, а нового - ещё не будет. Исходя из этого, через 10 минут поднимаемся на перископную и… - А если будет? Оги не понял, кто именно задал вопрос, но это было и не важно. Он обвёл взглядом стоящих перед ним моряков, сказал просто: - Тогда – всё. Конец. А теперь – к тому, что зависит от нас, к нашим действиям. Макото, как далеко мы от берега? - От какого именно, командир? - От любого. Ближайшего! - Так, мы сейчас находимся в точке с координатами примерно 33°30'N 139°30'E , а это значит, что до полуострова Идзу порядка полутора сотен километров по прямой. - Проложите курс…, - начал было Оги, но штурман не окончил: - Это – район, прилегающий к терминалам погрузки сакуродайтовых предприятий, базирующихся на Фудзи. Там в рамках борьбы с контрабандным вывозом всегда передвигаются вдоль берега мобильные патрули. И там почти нет пристаней, не связанных с обслуживанием терминалов. Пришвартоваться в районе Идзу… Думаю будет правильнее двинуться чуть южнее – в залив Суруга. Там вполне можно будет ночью пристать где-нибудь около Сидзуоки. Так что… - Я понял. Действуйте. Через десять минут мы должны быть готовы двинуться полным ходом по этому курсу, чтобы достигнуть мелководья до наступления темноты и подготовиться к быстрой выгрузке. Думаю, одному-двум матросам придётся в целях конспирации после высадки экипажа отвести лодку ближе к центру залива и там затопить. Далее связываемся с контактами в Сидзуоке или в среде рабочих комбината Фудзи, чтобы с их помощью перебраться в Новый Токио. С этими словами Оги развернулся в сторону входа в отсек. Томико не выдержал и спросил: - Куда вы, командир? - Мне нужно… сделать кое-что. Это… поможет лодке добраться до цели. Больше Оги Канаме уже не дал никому себя остановить – быстрыми шагами он вышел вон и… встал, задумавшись: где же будет лучше? Ведь не прямо тут? Хотя, не всё ли равно? Последний приказ отдан. Да. Последний. Он высосал из Оги остатки сил, крупицы воли и… всё равно никуда не годился! Он чувствовал и знал это. Глупый, до смешного нелепый и беспомощный, в каждом пункте зависящий от слепого случая. Оги сказал – обязательно наступит момент, когда самолёта не окажется в небесах над той частью океана, где сейчас находится субмарина. А что если он всё же будет? Как тогда? А сам их курс? Британцы не идиоты – они тоже могут провести прямую линию до побережья, благо точка встречи с лодкой теперь известна уже всем. И выставить там заслоны. Сбросить с воздуха мины. Пригнать сторожевики из японских же портов, из того же Нового Токио – эти точно успеют подойти до того, как след лодки остынет. Вообще, Оги и сам не знает пока крайнюю точку маршрута – он фактически отдал решение о ней на откуп Макото, так и не сказав, держать ли к полуострову Идзу, или к Сидзуоке. Но и там, и там их могут ждать. Что мешает британцам распространить зону ответственности тех патрулей, о которых уже сказал штурман, и дальше вдоль кромки моря, дополнительно усилив их? Да ничего! Он знал и понимал всё это, но у него, Оги Канаме, просто не получалось придумать другого, лучшего варианта. Зачем дожидаться губительного момента? Скоро всё, что он придумал, напророчил и заставил исполнять других, рухнет. Практически все сомнения на этот счёт у Оги отпали сразу после того, как последнее слово приказа слетело с губ. Он не хочет видеть, как… А значит, Оги Канаме возьмёт пистолет. И выстрелит. В голову, или в сердце? Наплевать! Он зачем-то сделал ещё несколько шагов вперёд. Потянулся к кобуре, открыл её, полный решимости – и всё равно чуть задержал руку. Подумал о Чибиусе. Больно. Но это ничего. Она и не узнает. Так даже лучше будет. Ничего… Следом перед мысленным взором появилась Карен – и вот это было уже куда хуже. Даже если лодке и суждено потом сгинуть, она всё равно успеет узнать о том, что Оги застрелился. Он слишком хорошо воображал, каким будет тогда её лицо. Что она ощутит, что скажет. Карен ведь на самом деле верит в него почти так же, как в Зеро. Не столь жарко, конечно, зато крепко и искренне. Никогда он такой веры не заслуживал… Оги сжал пальцы, ощутил холодную рукоять пистолета. Внезапно он вспомнил о Тодо и разговоре с ним. О том, что было на Итсукушиме. О решении полковника и его воле. И опять стало стыдно. Да что это за жизнь!? Что за человек он такой!? Почему то, что призвано спасать достоинство отчаявшегося, ему тоже кажется трусостью и ошибкой!? Глубоко и гулко дыша, как если бы ему пришлось поднимать очень тяжёлый груз, Оги опустил оружие обратно, защёлкнул кобуру. И что теперь? Ну!? Что!!? Образы и слова пусть по-разному, но значимых для него людей запрыгали перед Оги Канаме безумным хороводом. Тодо и Акио, Карен, Наото. Но ни в ком истощённый разум Оги не видел опоры. Акио… Наото… Тодо… Карен… Карен! Зеро!!! Он вспомнил о том, что Карен предлагала с самого начала. Тогда это было отвергнуто. Но теперь… Радировать Зеро! Сообщить, где находится лодка. Попросить… Чего? ...Совета? …Помощи? …Чуда? Сейчас? Да, именно теперь – потому что от этого их положение уже не станет сильно хуже. Не сможет. Вот что ещё можно предпринять — и он это сделает! На нетвёрдых ногах Оги добрался до радиопоста, хотел начать надиктовывать радисту текст сообщения, но в итоге скомандовал тому временно уступить ему место. Что передать? Как говорить в такой ситуации? Оги хотелось дать самому себе пощёчину. Он опять проваливается во всё ту же пучину неуверенности в решении, пропасть сомнений! Нет!!! Всё – просто. Именно! Просто! Так и излагать. Сухо, точно, давая ему максимум информации в самых коротких фразах! Ну же... «Зеро! Вызываем Зеро! Используем экстренный канал связи Ордена и оговоренную частоту передачи. Радирует Оги Канаме. Находимся в районе между островами Микурадзима и Хатидзё. Примерные координаты: 33°30'N 139°30'E. Были атакованы самолётом противника. Есть жертвы. Лодка имеет повреждения. Пробит лёгкий корпус. Обнаружиены и преследуемы неприятелем. Двигаемся в направлении побережья. Ориентировочно должны выйти к полуострову Идзу. Ждём ваших распоряжений. Просим помощи! Повторяю, просим любой помощи! Надеяться больше не на что!». Руки отстукивали, отбивали этот призыв, точно Оги играл с надрывом на каком-то музыкальном инструменте – не зря радистов-профессионалов именуют пианистами. Сам Канаме к ним не относился, но, однако, в этот раз был уверен: несмотря на свою неопытность, на скорость, с которой он действовал, даже на совершенно преступное отсутствие концентрации, тут ошибки не будет. Почему? Может, потому, что он просто наверняка уже выбрал весь отмеренный на них судьбой лимит своими последними действиями и словами? Он полагал, будто действует правильно, знает, как нужно – и вот результат: его «верные» решения загнали их на самый край гибели, так близко к пропасти, что «Надеяться больше не на что!», а на его совести теперь несмываемым пятном легли брызги крови расстрелянного с воздуха Акио. Иной страх владел душой Оги, прорастал злой и жесткой колючкой на питательном пепле его отчаяния: что если, не тяни он до сих пор, обратись к Зеро сразу же, когда в том возникла нужда, тот ответил бы? Сразу направил бы лодку и людей на ней верным курсом? В первый же день их плавания, что бы было, если бы они вышли на связь, а Оги не стал брать на себя роль и обязанности командира? Действительно ли дело было только в том, что радировать Зеро казалось слишком рискованным? Или же нечто ещё, помимо этого – почти несознаваемое тщеславное желание, подавляемые старые сомнения, что-то другое, чему он не мог и теперь дать имени, толкнуло Оги на путь, где его ждал позор, а экипаж субмарины – смертельная опасность? Что если Зеро смог бы тогда…? Но нет! Нет! Конечно же, нет! И это не только его мнение и решение, а общее! Правда? Общее? Вспомни, а ведь Тодо промолчал. И Карен, которая уже тогда предлагала…, которая всегда верила и знала, что только Зеро способен… А Оги, дурень, ещё утешать её пытался! Нет, это ты! Твоя ответственность. Не на кого перекинуть – и имей мужество это признать. Хотя бы теперь! Но… Если бы Зеро того пожелал, то он легко мог бы радировать на лодку сам. Для него это несравнимо менее опасно. Можно бы было и другие способы придумать, если только он действительно хотел… Но звенела у уха комаром, зудела, как расчесанная болячка на самой подушечке пальца, не оставляла Оги в покое мысль: вдруг именно тут — суть? Хотел ли Зеро? Вновь вернулся страх – они, все, кто на субмарине, уже списаны. Причём… Да, ведь возможна и такая причина. Вдруг это — проверка? И именно призванная выявить, насколько та или иная из приближённых к Зеро фигур способна, а главное желает быть игроком? Тест на лояльность? На… веру? Попытка действовать без его воли, помимо него – ведёт к краху и смерти. А обращение к нему – жизнь и спасение. Как к Богу, подумалось Оги невольно. Зеро. Он хочет стать не руководителем, не командиром, не вождём – богом для нас. Потому и Орден, а не Фронт борьбы, не Армия, не Партия и не Движение – религиозная по своей сути структура. Но требовать такого!? Как нужно мыслить, кем надо быть для этого? Не простого подчинения, даже не слепого следования распоряжениям – никаких приказов он лодке на давал – абсолютной веры. Сильнее страхов, выше фактов. Заставить даже не поклоняться себе – это удел обыкновенных тиранов и царьков, а уверовать в своё всесилие. В то, что в нём – источник их существования, без которого – гибель. ...Нет, нерационально. Нелогично. Он не мог так поступить, по-настоящему на это рассчитывать. Но Оги уже мутило от собственных попыток быть рациональным. Пусть и наплевать! Нет, он всё ещё не назовёт Зеро богом. Сохранилось ещё что-то внутри, не дающее Оги в атмосфере самого горького — горше некуда — отчаяния, сделать этого. Но пусть будет вера, ведь надежда – всегдашняя её спутница. Занятно. Раскладка фактов не изменилась, перемены произошли только в тебе самом, но их оказалось достаточно, чтобы вера родилась. Возникла и всё тут! Мог ли даже самый великий ум запланировать такую перемену? Ладно. Всё – неважно. Все мысли – в сторону. Только короткое сообщение. Точки и тире. Он снова отбивает послание, будто не своими, непривычно стремительными пальцами. И ещё раз. И снова: «Зеро! Вызываем Зеро! ...Радирует Канаме... Координаты 33°30'N 139°30'E. ...Атакованы самолётом... Жертвы и повреждения... Ждём распоряжений... Просим помощи!» И снова: «Зеро! Вызываем Зеро! Радирует Канаме! Атакованы. Просим помощи, любой помощи!». Ему хотелось биться головой о стену отсека. Оги думал, что вот-вот упадёт в обморок. Он перестал ориентироваться во времени, не давал никаких распоряжений. Лодка по-прежнему шла вперёд по его приказанию, но Оги не руководил её движением. У него осталось только одно дело, единственное предназначение. Он опять стал винтом, сделался деталью механизма, передающего в пространство посредством точек и тире фразу, которая будто ластик стирала всё в его уме. И снова: «Зеро! Просим помощи! Надеяться больше не что!» – холодная немота в ответ. Он не отзывается. И не отзовётся? Или – просто нужно время? Больше времени? Больше упорства – да, это то, что Оги ещё может… «…Зеро! …Помощи! …Надеяться больше не на что!». «…Зеро! …Помощи!». «…Зеро!».