Из глубин

Оги Канаме стоял и слушал. Всем своим видом он изображал внимание и интерес, хотя на самом деле им всё больше овладевала апатия отчаяния. Тодо, стоя навытяжку и с очень серьёзным, даже торжественно строгим лицом говорил то, что и так все на лодке уже знали и понимали… - Высадка невозможна. Патрули повсюду. Каждая пристань и весь берег залива в целом под контролем неприятеля. Нас схватят, или, вероятнее, просто убьют раньше, чем мы успеем обрадоваться тому, что ступили на твёрдую землю. - И что же остаётся? Оги задал вопрос, а сам думал о том, что, быть может, оно даже и к лучшему. Зеро не ответил на его призыв. При том, что не мог его просто прослушать, пропустить, не заметить. Исключено. Зеро промолчал. Хотя мог сказать… да что угодно! Что помочь не в его силах. Что положение отчаянное. Даже что нужно, необходимо для дела, блага Японии, для чего-нибудь ещё пожертвовать собой. Но он промолчал. Зеро списал лодку вместе с её экипажем и теперь не давал себе труда потратить на всё ещё странным стечением обстоятельств плывущих среди океанских вод живых мертвецов даже одного слова. Он предал их. Допустим, всё даже и получилось бы. Они каким-то чудом оказались бы на суше, добрались до гор, или затерялись в конспиративных квартирах Нового Токио. Что дальше? Сделать вид, будто ничего не было, и вновь идти в услужение к человеку в маске? Продолжить борьбу самостоятельно без него, лишившись даже и тени надежды на успех? Зажить под чужими именами мирной жизнью в Одиннадцатой колониальной Зоне после всего, через что им пришлось пройти? Высадиться. Спастись. Хорошо. Что потом? Вот о чём Оги непрестанно спрашивал себя, но вслух говорил совершенно иное. - Прорываться обратно в море. Вернее, проскальзывать. Тодо продолжал, делая ударение на каждом слове. Он тоже понимает. Должен. И тоже играет свою роль. Только он уже сам и давно избрал её, вжился в неё, и она подходит ему. А вот Оги… - Считаете это возможно? - Едва ли. Но тут есть ещё хоть какая-то надежда. Мы так и так прыгаем к демонам в пасть – но в одном случае нас всё же хоть как-то скрывает вода. Выберемся из Суруга, выйдем в океан, а потом по ночам будем пытаться в разных точках приблизиться к побережью. - Вы же не думаете, что вся британская эскадра так и останется стоять в пустом заливе, когда поймёт: птичка выпорхнула? Преследование начнётся немедленно. - Мы попытаемся действовать максимально тихо и скрытно. Выиграть какое-то время. В крайнем случае, примем бой и попробуем потопить ближайшего из противников, чтобы, прикрываясь его тонущим корпусом, вновь уйти от остальных. - Господа, не хочется прерывать такое занимательное обсуждение, но я должна сделать одно маленькое замечание. Кое-о-чем напомнить. Ракшата Чаула явно язвила. Она опиралась левой рукой на переборку с таким видом, который все окончательно разъяснял тем немногим, кто ещё мог бы усомниться в тоне её голоса. Занятно. Главный конструктор Ордена определённо искренна, она не играет. Неужели Ракшата ещё верит, что на самом деле можно что-то придумать? Что у лодки есть шанс спастись? Тем временем, она продолжала все тем же злым голосом: - У нас топлива и припасов ещё на 2-3 суток. Это самое большее. Потом придётся бросать субмарину и добираться вплавь. - Это ничего. Тодо умудрился произнести это, почти не разжимая губ, не изменив и на толику свою позу и выражение лица, но придав словам такую плотную силу, что Ракшата на некоторое время просто утратила дар речи. - Ничего!? - наконец вскрикнула она, - То есть перспектива голода вас не пугает? - Да. Трудно бояться чего-то, отстоящего от тебя на трое суток, когда есть все основания думать, что мы погибнем в течение ближайшей пары часов. С этой фразой полковника генеральный конструктор, уже было открывшая рот, чтобы продолжить гневную тираду, осеклась и захлопнула его. Все смотрели друг на друга тяжёлыми, измождёнными взглядами. У всех вертелось в уме одно, все просто выжидали, не желая стать первым, кто произнесёт заветное слово «безнадежно». Вероятно, в итоге таким человеком все же оказался бы Тодо. Он знал, как будет действовать в любом случае, давным-давно расставил для себя все приоритеты. Близость финала жизни скорее могла подвигнуть полковника лишь укрепиться в своих убеждениях. Вообще, как заметил Оги, Тодо не любил лгать. Он или, что бывало чаще, молчал и действовал, или говорил без обиняков. Но внезапно первой оказалась все же Ракшата: - О, превосходно. Значит, вы уже приготовились? Как там об этом говориться в вашем кодексе Бусидо? «Самурай каждый день должен представлять себя умирающим и мертвым...». Правильно процитировала? Так может быть, нам всем здесь на субмарине нужно, по-вашему, просто немного потерпеть эти оставшиеся полтора часа - и потом беспокоиться будет уже некому и не о чем? - Вы что-то хотите предложить? - осведомился Тодо сухо. - Да. Думать! Трезво оценивая глубину ямы, в которую мы упали, но не оставляя идеи о том, что можно выбраться! ...Да! Всегда можно выбраться! Безвыходные положения - это не закрытая дверь... - А её отсутствие, - пробормотал Оги негромко. Он хотел было попробовать все же как-то примирить их. Или, по крайней мере, найти способ избежать шумного и видимого всей команде объяснения. Но в этот самый момент... - Командир Канаме, я прошу прощения, но, кажется, началось - они входят в залив. Совсем ещё молодой матрос, имени которого Оги никак не мог запомнить, встал справа от Тодо. Он, этот почти что паренёк, выглядел на удивление бесстрастным. Ни испуга, или паники, ни ярости. Да, все они, замаринованные, как в консервной банке, в своей лодке, стали гораздо более толстокожими под конец своего похода. Что это? Мужество или апатия? Как обозначить эту привычку к опасности? Вроде бы страх, как и другие чувства, это результат химических реакций, происходящих в организме. Может такое быть, что просто достигнут какой-то естественный внутренний предел, и кончилось, истекло это вещество, заставляющее бояться? …Не все ли теперь равно? Разве только погибать со спокойствием более благородно... - Докладывайте. - Шумы усилились. Они разгоняются, увеличивают обороты двигателей. Едва ли для того, чтобы уплыть обратно в океан. Это атака... Последнюю фразу матрос произнёс со странной и не вполне утвердительной, и не вполне вопросительной интонацией. Тодо, восприняв её как вопрос, сдержано кивнул. Полковник о чем-то задумался, слегка сощурив глаза. Но тут же широко раскрыл их, услышав необыкновенно хлесткий голос Оги, который решительно шагнул вперёд, почти прокричав: - Всплываем на глубину 5 метров! Поднять перископ! - Но командир… риск быть замеченными…, - начал было кто-то за спиной у Канаме. - И так равен в закрытом заливе почти 100%! Я хочу видеть их! Взглянуть, в какую цену Британия нас оценила! Хочу посмотреть в лицо надвигающейся смерти! Посреди необычного успокоения, царившего на борту субмарины, Оги внезапно охватило какое-то исступление. Меланхоличное равнодушие ко всему, о котором он только что готов был почти отстранённо рассуждать, улетучилось. Мгновенно и разом покинуло его. Оги чувствовал, что во всем теле у него будто притаилось что-то, демонстрируя свою готовность прорваться наружу нетерпеливой дрожью. Он, в самом деле, захотел увидеть не только вражеские суда, но фигурки, лица британских матросов. Негодование упруго подпрыгивало у Оги внутри от солнечного сплетения к горлу, к самому подбородку. Его доводило до бешенства даже не то, что вот-вот жизнь его окончится, и он через полчаса, самое большее – час, умрёт. А то, что любые действия лодки, её команды, самого, простите боги, капитана Канаме абсолютно бесполезны. Бессмысленны. Даже сколь угодно горячий порыв подлинного геройства. Он ничего не исправит и не изменит. Никого не вдохновит и не прославит. Можно только отправиться на тот свет с большей или меньшей компанией британцев - и Оги именно для этого желал бы рассмотреть поближе лица этих Джонов, Дэвидов и Ричардов. Чтобы понять, насколько он их всех ненавидит. Достаточно ли, чтобы просто для собственного внутреннего удовлетворения, надрывая напоследок жилы, пытаться побольше утянуть их с собой в могилу? Или нет? Оги подумалось, а потом очень ярко и образно представилось, выплыло цветной и живой картиной перед мысленным взором, что у него в душе, подобно маятнику, раскачивается на нити тяжёлый груз. И чем слабее эта бечевка, чем больше она растягивается, чем ближе миг, когда её придёт пора окончательно разорваться - тем шире амплитуда. Его чувства швыряет туда и сюда, как щепку в бурном потоке. Необходим якорь! Нужно что-то: мысль, воспоминание... Иначе... А что? Ну!? Что иначе!? Ведь все равно умрешь! Вот буквально пятнадцать или двадцать минут спустя...! Но и в этот момент хочется все-таки оставаться человеком. Команда, хотя и с неохотой, но исполнила приказание командира без задержек. Лодку потянуло наверх, немного накренился под ногами пол. Наконец послышалось «Перископная глубина! Поднимаем...». Оги быстро занял место у окуляра. И... нет, конечно же, он не увидел лиц. Да и просто силуэтов людей тоже. Но матрос-шумопеленгатор был прав, в этом больше не могло быть сомнений. Лес радиомачт, прорастающий из темных стальных громад, на удивление быстро увеличивающихся на фоне горизонта. В этом зрелище было столько неумолимой силы, что поневоле хотелось отойти, попятиться, дать дорогу этому слаженно напирающему стаду серых слонов, грозящих смять, раздавить - и, пожалуй, даже толком не заметить случившегося. А Оги всё смотрел и смотрел. Зачем? В этом не было никакой военной, или иной необходимости. Но он безотрывно следил, как, движимая могучими турбинами, приближается к нему хищная акула-судьба. И вдруг... Взрыв! Самой первой пришла вибрация. Лодка словно испугалась и вздрогнула, как завидевший волка заяц. Затем – звук. Глухой и странно непохожий на то, как грохочет угодивший в цель снаряд или бомба на суше. И, наконец, фонтан воды. Оги слегка довернул перископ. Белый пенящийся султан, в центре которого клубится нечто черно-серое, как зримый образ неясной угрозы. Ещё мгновение – и… раз, два, три!!! Канонада, непрерывно усиливалась. Оги мог только догадываться, но ему показалось, что в дело пошёл куда более крупный калибр. Лодку уже не чуть-чуть, а с силой тряхнуло, так что металл обшивки издал нечто похожее на усталый стон. - Нас заметили! – вскрикнул неожиданно тонко обыкновенно басовитый штурман Макото. Тодо на мгновение сменил Оги у перископа, ответил, выпрямившись: - Нет... Слишком далеко... Если бы нас засекли, то положили бы снаряды куда ближе. Они бьют слишком далеко и неприцельно. - Все равно мы в угрожаемом положении. Не сейчас, так через пару минут, они увидят - и уже не промахнуться. Погружаемся! Приказывайте, Канаме-сан! Ведь мы погружаемся? Оги молчал. Он смотрел и смотрел на вздымающуюся брызгами, фонтанами посреди моря воду. Казалось, британская эскадра решила вскипятить залив Суруга. Что они делают? Зачем просто так тратят снаряды? Запугивают? Играют, как кошка с мышью, со своей жертвой? Нет, едва ли. Но… У Оги было устойчивое ощущение: если не капитаны атакующих судов, то, значит, рок, высшие силы, небеса –есть ли разница, как назвать то, что в любом случае не можешь понять до конца - демонстрируют ему, крохотному, всё могущество тех сил, при помощи которых жернова смерти готовятся растереть их всех в порошок. Для чего? Возможно, чтобы он успел увидеть во всём этом странную, но от того ещё более завораживающую красоту. Оцепенение кролика перед удавом – наверное, оно такой же природы? Да… Может быть… - Капитан!? Макото уже не говорил, а рычал, как раненый медведь. Глаза его безумно вращались. - Проклятье, Канаме! Мы не можем ждать! Голос полковника Тодо почти физически своим хлестким ударом заставил Оги отойти от окуляра. Он как из ледяной воды вынырнул. Или наоборот, точно выскочил из горячего источника на снег. Оги хотел ещё что-то сказать, ответить, но тут... Новый взрыв ухнул уже совсем близко от лодки. Кто-то с криком упал на пол. Оги ударился о трубу перископа правым виском. В глазах потемнело. Он почувствовал, что сильная рука придерживает его со спины, но это было уже не самым главным. Маятник эмоций у Оги внутри резко махнул влево, потом вправо, затем снова и… оборвался. Перед его глазами пронеслась… нет, не вся его жизнь, как это обычно говорят, но последние года два или три. Не последовательно, но в какой-то хаотической смеси. Будто выдернули пробку из бутылки и резко вылили из неё всё содержимое, предварительно хорошенько взболтав. Тюрьма. Недавняя ночь на лодке. Наото. Зеро. Ночь Чёрного Восстания. Всё куда-то утекало, уходило из него, оставляя только пустую, равнодушную оболочку. И вдруг… Она. Её образ – из их совместных, таких солнечных и мирных дней, проведённых вместе с Чибиусой. И пускай ложным на самом деле был этот покой! Её улыбка. Эта шляпка с широкими полями. Сознание Оги, будто бредущий против течения человек, медленно, преодолевая нечто незримое, потянулось к ней. И… Он тряхнул головой – и тут же ощутил боль недавнего удара. Но она дала какую-то ясность, отчётливость. - Погружаемся, Макото! 25 метров – по необходимости спустимся ниже, а с этой глубины можно будет, если что, атаковать торпедами. Штурман, а это именно он помог Оги не рухнуть на палубу, слегка подтолкнул его вперёд, заставляя выровняться и опять твёрдо ощутить ногами пол. И улыбнулся. - Полковник Тодо уже отдал приказ. Но хорошо, что вы опять с нами. Оги непонимающе хлопал глазами. - Вы крепко ушиблись, капитан, и минуты три были не в себе. - Без сознания? - …Да…, - Макото произнёс это после паузы – и снова продолжил, на этот раз смущённо, улыбнувшись, - Руки к кому-то тянули – причём так, что я думал, пальцы сами себе сломаете от усилия. И ещё по телу как судорога. Я это… придержал. - Понятно… Спасибо тебе, Макото. - Можете на меня положиться, капитан. Оги отёр себе лоб, сделал шаг вперёд. Да, он может нормально ходить – и думать. Но это всё – не главное. Больше не было маятника. Мягкого, обволакивающе-расслабляющего притяжения смерти - и впивающейся в голову острыми иглами ожесточения. Муторное полубезумие миновало. Он чувствовал то, что должен ощущать в его положении обычный человек. К нему возвратился страх, да. Но Оги решил надеяться. Позабыв про всё. Из абстрактной, но с самого детства крепкой любви к жизни вообще и из конкретной - к Чибиусе. Которая не узнает. Не полюбит. С которой ему уже никак и никогда не встретиться. Пусть! Но… надеяться. И, не скатываясь в подлость, стремиться остаться в живых. Любая, даже заведомо обречённая борьба, лучше, чем смиренное преклонение шеи под занесённый меч. - Где полковник? - В торпедном отсеке. Они что-то обсуждают с Ракшатой-сама. Какую-то её идею. Она буквально влетела сюда, сказала, что это срочно. Оги успел пролезть через разделяющий отсеки люк в тот момент, когда… Уффф!!! Если раньше лодка вздрагивала, то теперь её точно подбросила рука какого-то живущего в самых тёмных океанских глубинах исполина. В звуке, который разносился под водой, не было почти праздничного звонкого хлопка, который почти всегда слышится в атмосфере. Нет. Здесь это было тяжёлое и хриплое дыхание, гортанный кашель погибели. Пока Оги добирался до торпедного, рвануло ещё дважды. Если вначале он решил, что какой-то неразорвавшийся при столкновении с поверхностью воды снаряд всё же сработал – возможно, погрузившись - от возросшего давления, то теперь было совершенно очевидно: это не случайность. По субмарине ведётся огонь. Но они на глубине! Значит… Нет, на сей раз это не снаряды, а глубинные бомбы! И теперь враг клал их наверняка. Было нечто чудовищное в абсолютной незримости и непредсказуемости угрозы. В любую секунду могло опять прозвучать проклятое «Уффф!» – и проломить обшивку, раздробить надстройку. Заставить вылететь заклёпки. Так ударить взрывной волной по переборкам, что они дадут течь. И ещё ничего, не так плохо, если быстрая смерть. Как раздавленная каблуком букашка – доля мгновения между живым существом и расплющенной мешаниной, для которой уже нет ни боли, ни борьбы. А ведь может быть так, что лодка, получив фатальные повреждения, будет тонуть медленно. Вода станет просачиваться, прибывать сантиметр за сантиметром – самая неспешная казнь на свете. Будет истекать запас пригодного воздуха, расширяться в тщетных усилиях ноздри, вхолостую работать лёгкие, станет синеть кожа, начнут постепенно отниматься конечности… И это может начаться… сейчас! Или – теперь! Или в следующую секунду… Или… В этой неизвестности и ожидании не было ничего красивого, благородного. Даже упоения риском от танца над пропастью на лезвии ножа, какой бывает у иных смельчаков. Нет. Оги воображал себя мухой на стене, которую вот-вот могут прихлопнуть. Чуть раньше, чуть позже – всё равно по сути своей от этого промежутка времени отношения насекомого и той силы, которая с ним покончит, остаются неизменными. Только у мухи нет сознания. Предчувствия конца. На это обречён только человек… Уже входя в торпедный отсек Оги услышал отголоски беседы на повышенных тонах, которую он бы не назвал иначе, чем перебранкой, если бы не уважение, испытываемое им к обоим спорщикам. Оги Канаме помедлил секунду, прежде чем показаться на свету под лампой, или голосом заявить о себе. А потом уже не решался прервать их. Чтобы не показаться тайным соглядатаем. Но, в первую очередь, потому что понимал – с ним, при нём они сейчас не смогут быть так же откровенны, как друг перед другом… - …и это теперь последняя надежда! Ракашата в возбуждении совершенно нетипичным для себя образом оживлённо жестикулировала – Оги несколько раз видел со своей позиции её кисть, которой та взмахивала. - Надежда… Не для всех, не так ли? Тодо был устало строг, как вымотанный за долгий день учитель, вынужденный разговаривать с опять расшалившимися детьми. Но, как это ни было удивительно для Оги, кажется, из-под этого тона, словно из-под маски, проглядывало негодование и злоба. Ракшата фыркнула в ответ на его фразу: - Если бы хоть кто-то, кроме меня, озаботился этим вопросом, то всё могло бы быть иначе! …Да. Времени теперь может хватить на переделку только одной торпеды. Это означает один, много – два человека. Но это тоже больше и лучше, чем ноль! Если мы сможем спасти… - Не сможем! – Тодо вдруг вскричал так, как Оги даже и не думал, что он вообще способен – громко, резко, с самой настоящей ненавистью. И это всегда несгибаемо спокойный полковник? - Да как вы не понимаете! С вашим хвалёным умом… Вы не можете их спасти. Не в состоянии дать им жизнь. Но можете испортить, сделать низкой их смерть. Вместо того, чтобы встретить её как должно, каждый матрос будет знать – шанс есть. Дверца. Лазейка, чтобы ускользнуть. Не для всех, нет. Но вот лично для него – если прорвётся, схитрит, убьёт того, кто встанет на его пути – она существует. Из команды, сплочённой, единой, они превратятся в крыс, запертых в тонущей клетке. Люди будут умирать с последним проклятием, адресованным не врагу, а более ловкому товарищу. Когда нечего терять, всегда остаётся достоинство. Поднять его, как флаг, даже и тем, у кого совесть была запятнана, отряхнуть, закрыть тёмные отметины мужеством последних мгновений. То, что вы предлагаете, окунёт всё это в грязь. Погубит безвозвратно и… - Сколько пафоса! Какое яркое представление в духе национальной культуры. Хоть вешай афишу «Самурай и смерть». А на самом деле всё просто – ты сам хочешь умереть. И уже, кажется мне, давно. Сойти с опостылевшего поста. Ты об этом мечтаешь, так ведь, Тодо Чудотворец, знающий преотлично, что нет, не бывает никаких чудес. Только вот надо всё сделать так, чтобы это не было похоже на бегство. На капитуляцию перед обстоятельствами. Гордо. Славно. О, а я неплохо тебя прочитала – вижу это прямо сейчас по твоему лицу. Ну, так умри! Останься на лодке! А люди хотят жить. Им есть для чего! И не тебе отнимать у них надежду, оловянный ты солдатик! Уффф!!! Новый взрыв заставил субмарину накрениться на правый борт. Ракшата вскрикнула. - Что, неужели настолько страшно? Готова на что угодно? Хорошо. Я могу задраить тебя в этом отсеке, встать стражником у люка. И – делай что пожелаешь. Может быть, ты успеешь исполнить задуманное. Обманешь судьбу и спасёшься с лодки. И потом, через годы, оглядываясь назад, рассудишь, стоило ли оно того – стать последней, единственной выжившей? - А ты оказывается дурак, Тодо. Вот уж не думала. Дурак. Или подлец. Кто тебе сказал, что я претендую на место в этой торпеде? Нет, это не для меня. И не для тебя. Это для того паренька, что сидит у вас на командном мостике в наушниках и слушает шумы. Для юнги Нэо, которого ты только что прогнал из этого отсека. Или для… Карен, - последнее имя Ракашата произнесла с напором, - Дай девочке жить, Тодо. Хотя бы потому, что она – лучший пилот, какой был и будет у Ордена. Вот тебе рациональный аргумент… Полковник молчал. Оги вдруг понял, что ему ужасно не хочется, чтобы прозвучал наиболее вероятный ответ и… вышел из-за переборки, двинувшись мимо левого торпедного аппарата вглубь отсека.  И Тодо, и Ракашата мигом осеклись. Полковник подобрался. На лице конструктора наймтеров появилась странная полуулыбка. Оги понял - они догадались, что он слышал суть их беседы. И теперь ждут его решения. Приказа капитана. Но что сказать? Как? Карен. Мысль о том, что он в силах обеспечить её безопасность, перевешивала всё остальное. Его душа тянулась к Ракшате, к предложенному ею плану. Но одновременно Оги просто не смел сказать полковнику в лицо, что тот неправ. В чём!? В том, что для него все в экипаже одинаковы? Что он не подвластен привязанностям и эмоциям – причём именно там, где и нужно холодное суждение, непоколебимая и равная для всех справедливость? Но Карен…! Оги не успел ещё ничего произнести, когда… - Говорит мостик! Внимание! Говорит мостик! Просьба капитану Канаме и всем старшим офицерам Ордена, присутствующим на лодке, как можно скорее явиться к радиорубке! Повторяю, просьба капитану и офицерам как можно скорее прибыть к радиорубке! Механические искажения здорово меняли интонацию, но Оги показалось, что голос говорящего был не просто удивлённым, а совершенно потрясённым. А ещё в нём чудилась нотка воодушевления. Все втроём они почти одновременно устремились к выходу, едва не толкаясь локтями. Всё же, стоявший к нему ближе Оги оказался первым. Он быстрыми шагами двигался вперёд. Второй отсек, следующий за торпедным, содержал в себе группу аккумуляторов, камбуз, гальюн и небольшой жилой кубрик. Кто-то сидел на корточках у одной из аккумуляторных батарей – два человека, один из которых отдал проходящему капитану честь, а второй был так поглощён работой, что, кажется, попросту Оги не заметил. Канаме на секунду задержался у люка, что дало возможность Ракшате обогнать его, а Тодо с ним поравняться. Оги подумалось: он как-то перестал замечать новые взрывы. Они теперь, в самом деле, звучат реже? Или он просто отвлёкся, занял разум другими вещами и сумел абстрагироваться? Ответить самому себе Оги уже не успел. Грраххх!!! Это было прямое попадание! На ногах не устоял никто. Что-то с грохотом и звоном стало падать и разлетаться – кажется, на камбузе. Послышались ругательства, мигнул свет. И вдруг… С протяжным, леденящим душу звуком металл обшивки будто завыл, пулями просвистели мимо затылка Оги выстреливаемые от давления заклёпки… и вода полилась! Сперва это был шипящий звук, но буквально на глазах щель между листами начала расходиться, трещина – увеличиваться, и поток зашумел уже с грозной мощью. В мгновение ока Оги оказался по колено в воде. Лодку всё ещё шатало. Он пытался выпрямиться, почти уже встал и тут… Новый взрыв лёг чуть дальше прежнего, но это было уже не важно. Гидроудар почти что вышиб из лодки кусок. Отсек стал наполняться водой не просто быстро, а молниеносно. Оги, уже не помышляя о том, чтобы выпрямиться, полу прыгнул, полу поплыл к люку, схватился за него, подтянулся, чему очень помог напор воды. Мыслей не было. Пока ещё. Только голое действие, рефлекс – и где-то на фоне, как приближающаяся грозовая туча, безотчётный, не оформившийся до конца ужас. Ему удалось сохранить присутствие духа главным образом благодаря тому, что он увидел Тодо. Тот изо всех сил пытался подобраться к люку. Оги решил, что полковник хочет вытащить его и протянул руку, но он не обратил на неё ни малейшего внимания. Тодо… Он хочет задраить переборку! Да, это последняя возможность – уже и в этом отсеке полно воды, она текла вперёд настоящей рекой, сплошным потоком. Всё же Тодо помог Оги встать – рывком, от которого рука у Канаме заболела. Они разом, не сговариваясь, навалились на люк. Ничего не выходило! Вода была очень сильна. И ррраз! И два! И… Всем корпусом, всем своим существом Оги налегал, толкал скользкий металл вперёд. Мышцы вздулись от напряжения так, что натянулась кожа. Морская соль ела и слепила глаза. Оги не рассуждал, есть ли ещё смысл бороться. Не думал о том, что лодка, возможно, в любом случае уже идёт ко дну – и, скорее всего, так оно и есть. Он толкал и давил. Почему-то Оги тогда боялся только одного: нечто вдруг закоротит, и его с Тодо ударит током. Наконец, поняв, что скоро не сможет больше противостоять стремящемуся заполнить их субмарину морю, Канаме издал исступлённый крик, чтобы вместе с ним на выдохе сделать последнее усилие… Есть!!! Они на пару с Тодо стали неистово закручивать вентиль. Да, получилось! Надежно! И… тут Оги разглядел их – тех двоих матросов, что занимались аккумуляторами. В люке было маленькое, какое-то желтоватое окошко. А в нём - лица. Мгновенным наитием Оги понял – они закупорены, замурованы там. Торпедный отсек или тоже залит водой, или задраен, но эти несчастные всё равно в западне. Рука машинально, бездумно потянулась к вентилю. И замерла. Мысль: если открыть теперь, то назад они люк уже не затолкают. Даже вчетвером. А в следующий миг на запястье Оги легла ладонь Тодо… - Нет. - Но… Он не мог не усомниться. Просто отвернуться от этих двух беззвучно, одними губами умоляющих его о помощи людей. Оги не помнил их имён, он буквально два или три раза разговаривал с ними за всё время плавания. Но разве это важно? Они – члены Ордена Чёрных рыцарей. Нет! Даже не так. Они – просто люди. И, если сам он - человек, то его долг... Да… Долг… Он не может взять и пойти себе дальше на мостик! Но, в то же время, Оги понимал, предчувствовал то, что полковник собирался ему сказать. - Им уже не помочь. Откроем – вода поглотит всех. - Бросить их…? - Так надо. Придётся пожертвовать вторым отсеком. - Думаете, они там считают так же!? - Мы могли легко оказаться на их месте. Ты. Я. А они – на нашем. И, если бы пришлось решать, для них был бы правильным тот же самый выбор, а мы бы задыхались и барахтались. Твоей вины здесь нет. Это… судьба. Не всё решают люди. Но сейчас – так надо. Если бы ужас не закручивал узлом их души, то они и сами бы это поняли. - Но… Просто стоять… Смотреть. Нет, полковник! – Оги дёрнул руку вперёд так сильно и неожиданно, что Тодо её не сдержал – и, затормозив в сантиметре от вентиля пальцы, ударил кулаком в переборку, - Да нет же…! Тодо вдруг приобнял его левой рукой и попытался осторожно отвернуть от люка, от разворачивающегося зрелища, но Оги силком вырвался, вновь прильнул к стеклу. Он хотел отчитать полковника, его мозг начал уже было придумывать фразу, где ключевым словом было «субординация». Но она, недоделанная, распалась на части у него в уме, когда Оги разглядел лица тех двоих, которые в свою очередь успели понять: люк не будет открыт. Их не спасут. И даже не попытаются. Они прочитали это по поведению Оги и Тодо. Эти лица… Никогда прежде Оги Канаме не видел таких. И спасибо всем богам за это! Потому что перед ним был оживший кошмар. Вода подступала им к шеям, а левому поднималась и выше неё, так что он вытягивал с усилием голову. Каждая чёрточка, каждый мускул был искажён… даже не ужасом, нет. А чем-то другим, особенным, безымянным, потому что оно бывает только в момент полностью осознанной и постепенной, неторопливой гибели. Остатки надежды, следы просительности и мольбы слезали с пары обречённых, как лоскуты кожи, обнажая угловатые черепа и оскал ненависти. Лютой. Жгущей, как огонь, словно вулканическая лава. Ко всему, что живёт и продолжит жить, когда их поглотит водяная могила. Правый ругался. Слова были почти не слышны, но рот ритмично открывался и закрывался, клацал, будто пережёвывая что-то невидимое. Пару фраз Оги смог прочитать по губам – отборные проклятия. Левый же был даже хуже. Он молчал – и бил кулаком в стекло. Чтобы что? Выбраться через такое маленькое отверстие невозможно. Чтобы заставить, вынудить спасти? Но, даже если бы немыслимым чудом Тодо и Оги удалось бы это сделать, а потом всем вместе опять захлопнуть люк, то вода ведь всё равно будет поступать в дыру… Он не понимает этого в исступлении? Или… Раз не спастись уже самому – так убить, утянуть всех этой рукой, которую он на глазах у Канаме расколотил, буквально расквасил себе в кровь и мясо?   Левый – как же всё-таки его имя - бил и бил, а под конец, когда, видимо, рука отказала совсем, попытался боднуть стекло головой. Оги увидел его глаз – красный, показавшийся огромным. Он вглядывался в самую его душу. Воды уже было столько, что с той стороны приходилось подныривать. Крики правого усилились. Они стали такими, что можно бы было ясно разобрать слова – если бы они по-прежнему внятно произносились. Но это уже утратило черты речи. Лай из обломков, клочков слов. А левый… Он внезапно как-то переменился. Капли крови, растворяясь в воде, придали красноватый фон этому образу, мелькнувшему перед Оги на самом деле очень быстро. Строгое спокойствие. Уверенный взгляд человека, который держит в руках собственную судьбу и будущее. И он, в самом деле, сжимал его стиснутым кулаком – какой-то острый инструмент, кажется, шило. Оги почудилось, что в последнюю секунду перед ударом человек на той стороне подмигнул ему. И – вонзил острие точно в собственную грудь. Он откинулся назад. Перед оконцем пролетели дергающиеся судорожно ноги. Всё заволокло уже густо алым. Второй перестал быть видимым. Но Оги, кажется, ещё долго слышал его. Он отвернулся тогда, прошёл с Тодо целый отсек. И всё равно ему то и дело мерещилось, что позади них скреблись и как-то клокотали. Два трупа, из которых один ещё на самую малую толику, но жив – и демонстрирует это: себе, другим, миру. Как долго он мучился? Захлебнулся ли в итоге этот правый? Или отыскал оружие товарища? Продолжали греметь взрывы. Отовсюду капала и сочилась вода. Из динамиков связи разносились звуки тревоги. Сирена выла, захлёбываясь, как какое-то испуганное, обезумевшее животное, и от этого будто сама собой, вместе с колебаниями воздуха входила в кожу дрожь. Он спотыкался обо что-то. В какой-то миг помог встать Тодо, опрокинутому навзничь новым толчком, а в следующую секунду чуть не оказался лежащим сам. Свет замигал. Тодо здесь… А где Ракшата? Неужели осталась там, позади!? Перед Оги, застилая всё, стояли лица тех двоих – безумных, уже будто принявших в себя рассудком смерть, но инстинктом, природной волей к жизни отказывающихся сдаваться, стучащих в переборку кулаком, хотя это очевидно бессмысленно. Отрезанные, запертые, оставленные – своими же. Так надо. Надо! Надо!!! Но, неотступно, мысль: ещё чуть-чуть, ещё один взрыв – и так может оказаться нужно сделать уже с тем отсеком, в котором сейчас он сам, Оги Канаме. Что будешь делать тогда? Биться? Молиться? Проклинать? Вспоминать? Он внезапно понял и решил, что будет думать о Чибиусе. В мельчайших деталях воображать себе её лицо, голос, запах. Оги погрузится разумом в эту фантазию так же полно, как его тело – в воду. И останется в ней, пока не подступит агония, и он не начнёт судорожно извиваться, подобно тому, как это делает рыба, оказавшись не в своей среде. Выброшенная на берег. Наконец, пятый отсек. Радиорубка. Там – никого. Куда делся дежурный? Оги вдруг понял, что… да, ему совершенно точно не мерещится. Это реальность! Правда! Радиостанция принимала сигнал! Позывные, которые могли принадлежать только… Но неужели!? …Только… Зеро! Канаме переглянулся с Тодо. Тот протянул ему в руки наушники. - Приём! Приём!!! Слушаем!!! Раздался неясный треск. Но… Там точно был голос. Искажённый, прерывающийся. Но человеческий голос. Кажется даже, он что-то спрашивает! - … го… ит? … о… рит? Кто говорит? Оги смахнул мокрые волосы с лица. Рука у него тряслась, да и весь он дрожал от смеси холода и волнения. - Говорит Оооги… У него перехватило дыхание от изумления, надежды – ото всего разом. Это не может быть правдой. Такое не случается в реальной жизни. И, всё же, он слышал позывной, который невозможно было спутать ни с чем другим… - …Оги Канаме. Зеро? Зеро, мы слушаем тебя! Что-то слегка скрипнуло, хрюкнуло, и вдруг открытым текстом стал звучать Его голос – уверенный и звучный, как и всегда: - Говорит Зеро. Слушайте меня внимательно – у вас очень мало времени. Первое. При добыче сакуродайта в районе Фудзи применятся метод гидравлического разрыва. Это означает, что в скважины с помощью мощных насосных станций закачивается специальная жидкость, давление которой позволяет разорвать пласт. Частично система труб и резервуаров пролегает по дну залива Суруга. Второе. Также под поверхностью дна Суруга располагаются залежи газовых гидратов. Это разнообразные химические соединения, прежде всего гидраты метана. Они легче воды и не всплывают только по той причине, что находятся под спудом грунта. Но положение их там стабильно только условно. Я сделаю так, что насосы будут закачивать жидкость в резервуар, клапан выпуска из которого останется перекрыт. В какой-то момент произойдёт взрыв. Он в свою очередь дестабилизирует всё дно залива. Колоссальное количество пузырей газа устремится на поверхность. Британские корабли утратят остойчивость, перевернутся и утонут. Процесс может затронуть и вас тоже. По этой причине вы должны переместиться в квадрат, который на моей карте обозначен как L-14. Дно залива опускается постепенно, уступами, при этом основание каждой ступени – её низшая точка. Это – ваш шанс. Добравшись до L-14, вы должны опуститься на глубину 84 метра в естественную впадину и зафиксироваться якорями. В этом случае газ начнёт вырываться изначально выше вас и практически не затронет лодку. - Зеро, предельная глубина погружения нашей субмарины – 60 метров! - Тем не менее, нужно 84. - Но нас просто раздавит! - Это не может произойти мгновенно. Лодка – не скорлупка. Корпус будет разрушаться постепенно. Вы всплывёте прежде, чем этот процесс дойдёт до конца. Для исполнения плана хватит всего нескольких минут. - А если нет!? Если мы утонем раньше!? Мы получили повреждения. Затоплен полностью второй отсек, а, может быть и… - Оги! Сейчас это уже не имеет значения. Делайте то, что я велю – и у вас есть шанс на выживание. Нет – британцы вас уничтожат. Выбор за тобой. - Хорошо, мы сделаем всё в точности – но что будет дальше? Неужели блокирующая эскадра окажется полностью уничтоженной? В наушниках вдруг что-то резко щёлкнуло, и Оги испугался, что связь сейчас прервётся. А может это Зеро решил закончить разговор? Но нет, хорошо знакомый голос раздался вновь: - Уничтоженной – нет. Дезориентированной – да. Столкнувшись с такого рода неожиданностью, они неизбежно растеряются. Прежде всего, нужно выиграть время. - Для чего? - Чтобы на место успел прибыть я – и для вас все испытания будут окончены. - Но что тогда произойдёт? Как…? - L-14, 84 метра. У вас мало времени – я только что запустил процесс заполнения резервуара. Поспешите. Конец связи. Оги стоял, обомлев, всё ещё прислушиваясь к затихшим наушникам. Вода с его рукава струйкой стекала на книгу кодов, но он не убирал её. Зеро… Он столько времени уже находится под командованием этого загадочного человека, но и на малую толику не приблизился к тому, чтобы понять, как ему удаётся всё это? Как Зеро придумывает свои фантастические, безумные планы, которые всякий раз самым точным образом воплощаются в реальность? Как он узнал про дно залива? Что будет делать с этими трубами, резервуарами? Каким образом Зеро выяснил местоположение лодки и то, что она вот-вот будет уничтожена? Следил за её маршрутом? Но как, через кого? И почему до последней секунды медлил с хоть какими-то мерами? А теперь… L-14, 84 метра. Безапелляционно. Незамедлительно. Процесс уже запущен. И всё, что предоставлено им здесь, на субмарине и Зеро, и самой ситуацией – исполнить или погибнуть. Хотя. Их наверняка расплющит давление. Подлодка и так не рассыпалась на части просто чудом. Оги обернулся к Тодо. - Вижу по твоим округлившимся глазам, Зеро приказал нам совершить что-то небывалое. Я не слышал ни слова, Оги, так что не могу дать никакого совета. Решать тебе. И тут же новое «Уффф!» – книга кодов с шумом свалилась на палубу, а Тодо пришлось опереться обеими руками на стол, чтобы не упасть. В голове у Оги мысли скакали, как испуганные белки. Приказания Зеро. Это безумие, но, кажется, он специально всё спланировал. Зеро откуда-то знал, предсказал – и задумал… возможно, как тест на верность после провала Чёрного Восстания, а теперь и попытки взять в плен Наннали. Спасение верой. В него – как в чудо, во властелина судьбы, который может что угодно, хоть вытащить на свет полумёртвых с морского дна. Только будь предан, не сомневайся. И ведь… сейчас иных путей нет. Они рванутся туда по его слову. В бездну. По его команде – сделать то, что выше уже не человеческих сил, а прочности металла. Сталь тоже должна верить в Зеро? Видимо, да. И, всё же, ты собираешься повести субмарину туда, на запредельную для неё глубину. Скомандовать… Это всё - не твои слова, чужие приказы. Просто огласи волю Зеро, как оракул, и пусть все решают… Нет! Это должен быть ты, Оги Канаме! Твоё решение! Не его! Твоё! Одно и то же. Ведь ты всё равно сделаешь то же самое! Нет! Не кукла Зеро. Не передаточный механизм, не винт в машине. А твой выбор. В бездну, да. За надеждой! Дав знак полковнику следовать за ним, Оги буквально влетел на мостик. Макото стоял, оттирая кровь с рукава – видно тоже неудачно падал. Заметив капитана, он явно приободрился, выпрямился: - Командир! Радист сообщал…, - штурман задыхался от волнения, - Он сам побежал разыскивать – и пропал… Радист сказал, что там – Зеро…! - Знаю. Я только что разговаривал с ним. Есть план. Слушай мою команду! Передать во все отсеки лодки, которые ещё с нами! Мы должны спуститься на глубину 84 метра! Риск коллапса корпуса субмарины очень велик. Но что это значит для тех, кто уже считал себя обречёнными!? Зеро обещал: он вытащит нас – нужно только выиграть время. Я не знаю, получится, или нет. Но мы сделаем попытку! Машина, полный ход! Курс на квадрат L-14, глубина – 84 метра! Макото наскоро изложил обстановку: шумопеленгаторная установка выведена из строя, 2-й отсек затоплен, Торпедный - не отзывается. Связи с ним нет, но по тому, что лодка сохраняет остойчивость, похоже, там ещё есть воздух. Сколько-то воды принял почти каждый отсек, но насосы пока работают и откачивают основную часть. Штурман говорил и дальше – какие-то подробности, связанные с тем, что они лишились половины аккумуляторов вместе со вторым отсеком, но Оги уже не слушал. На мостик, прихрамывая, мокрая и бледная, вошла Ракшата Чаула, поддерживаемая Карен, у которой под глазом красовался синяк, а чуть ниже губы была глубокая царапина. Но при всём этом вид у пилота Алого Лотоса был совершенно счастливый. Едва не уронив генерального конструктора Ордена, Карен бросилась к Оги, к Тодо, к Макото – кажется, ей даже неважно было к кому. Она всем, всему миру хотела высказать, прокричать: - Зеро! Он не забыл! Слышите!? Он спасёт, выручит нас! А вы все не верили! А Зеро… Она закашлялась. Ракшата осторожно, медленно ступая, прислонилась к переборке рядом с Макото. Оги не понравилось выражение её глаз – какое-то омертвелое, будто глядящее через мутную преграду. А Карен… Вот уж кто верил всегда! Для неё надежда – не синяя птица, а всегда стоящий рядом верный пёс. Она чуть не смеется сейчас. Ей воздалось, как и положено, в последнюю секунду, когда уже всё проваливается в самую преисподнюю. Глас свыше возвещает о спасении твёрдо хранившим веру. Наверное, если Зеро скажет ей когда-нибудь шагнуть в огонь, пообещав, что тот не будет жечь, то она повинуется. А ты, Оги? Завидуешь ей – или боишься такого вот бесстрашия? Оги наскоро рассказал собравшимся, что задумал Зеро… Все поняли на какой ничтожной доле вероятности строится весь расчёт. Даже Карен стала серьёзной и перестала улыбаться. А другие… - Это не план, а самоубийство! – Ракшата говорила громко, но как-то монотонно, - Впрочем, оно, по крайней мере, достаточно быстрое. - Насколько? – уточнил Оги. - Думаю, можно бы было счесть везением, если бы эта лодка в первый же день после своего спуска на воду смогла выдержать на 84 метрах пять минут. А уж теперь… Всё наверняка произойдёт почти сразу. Практически одномоментно с её словами, произошло сразу два события. Макото крикнул: - Глубина 65 метров! Мы пускаемся на запредельную! И в ту же секунду что-то протяжно заскрипело, заслышался звук всё быстрее сбегающих вниз водяных ручейков. Все разом умолкли, обратились в слух. Где-то быстро прошлёпали по всё ещё не до конца откачанной воде спешащие ноги. Но никто не тронулся с места, не задал вопроса. - 70 метров, капитан! Квадрат L-13! – гаркнул Макото. Эта текущая где-то солёная, холодная вода словно заливалась Оги прямо в сердце, заставляя его леденеть. Тодо встал, будто на параде, вытянув руки вдоль корпуса. Глаза его были закрыты. Ракшата что-то неслышно бормотала себе под нос. Неужели молитву? Или… нет, что-то короткое. Похоже на имя. Нет, конечно, он не станет пытаться выяснить чьё… - 75 метров! Уже не скрип, а стон металла сделался непрерывным. Оги чудилось, что воздух вокруг сгущается, уплотняется, поскольку объём, где он может находиться, становится меньше. Бред! Но дышалось ему действительно всё труднее. Карен смотрела, не отрываясь, куда-то наверх. Оги скосил глаза – там ничего не было. Какие у неё, ещё ведь девочки совсем на самом деле, пусть и научившейся убивать, призраки? Макото зачем-то положил обе руки по бокам на глубиномер. На лбу штурмана блестели крупные капли пота. Вдруг он выпалил: - L-14, капитан, 80 метров! Ещё чуть-чуть. Раздалось вдруг уже знакомое «Уффф!», но как-то особенно глухо, явно в отдалении. Вероятно, бомбы были рассчитаны на подрыв на много меньшей глубине - метров 20-30. И всё равно Оги ощутил, что субмарина вибрирует. Но нет! Это не отголосок ударной волны! Всё стихло, а амплитуда мелкой и частой тряски только нарастала. Это лодка! Сама их субмарина! Где-то со свистом выстрелила новая заклёпка… Неужели всё!? Их сразу расплющит насмерть, или сперва сожмёт, как в тисках, в покорёженном металле? Оги не удержался и сплюнул прямо на пол. Выдохнул. Вдохнул. Ракшата внезапно сказала: - Я очень давно не курила. Если мы… если не будет разницы, то можно это сделать теперь? Оги только махнул рукой в ответ. - 84 метра! Мы опустились! 84, командир Канаме!!! Они на месте. И пока ещё целы! Что будет дальше? Увидим. А теперь… Да, сейчас! - Отдать якоря! Всем на судне приготовиться! Держитесь за что-нибудь! И да сопутствует нам удача! Макото как стоял, так и ухватился за глубиномер. Тодо остался где был, только шире расставил ноги. Карен и Ракшата прислонились к переборке и взялись за руки. Послышался какой-то лязг – видимо заработал механизм, заставляющий раскручиваться намотанные цепи.  Так… зафиксировались! И… Минуту не было ничего. Оги понял вдруг того, оставшегося во втором отсеке, который всё колотил явно слишком прочное стекло. Нет, он не надеялся разбить его. Но невыносимо – разуму, телу, духу – в такие мгновения, которые просто важными назвать непозволительно мелко, ничего не делать. Пусть бессмысленное. Но только не эта выворачивающая наизнанку пытка пустого ожидания! Две минуты. Оги читал на лицах остальных ту же эмоцию, аналогичную мысль. Макото вдруг с неимоверной силой, которую, даже несмотря на его мощное телосложение, от него тяжело было ожидать, так сжал в кулаке несчастный глубиномер, что на нём лопнуло стекло. Все разом обернулись. Поняли в чём дело. Снова затихли. Три минуты… Пусть что-то случится. Ну же! Пусть! Лодка невыносимо стенала. «Пять минут», говорила Ракшата. В лучшие дни их несчастной субмарины… А может Зеро не сумел на этот раз? Не справился!? Или это всё – какая-то игра, изощрённый обман? Хитрость. Пешки… Оги стал гнать этот образ из головы. Он думал о Чибиусе. Закрыл глаза. Пусть, когда всё кончится, и они лопнут под напором воды, как грецкий орех под ударом молотка, он успеет ещё произнести имя… Пускай… Ну скорее же!!! И вдруг… Оно случилось. Сперва – взрыв. Он был, конечно, тоже жутким, заставившим всех от неожиданности подпрыгнуть. Занятно, что всегда то, чего с нестерпимой силой ждёшь, происходит внезапно. Но он был привычной жутью. Что-то вроде огромной глубинной бомбы ахнуло и стихло. А потом… Зеро оказался прав – дно вздрогнуло, вздохнуло, прорвалось. Газ пошёл на поверхность неисчислимыми мириадами пузырей. Разумеется, никто и ничего этого не видел, не способен был никак разглядеть на израненной их субмарине. Но пропустить, не заметить случившееся оказалось просто немыслимо. Этот гул… Для Оги, хотя он и был знаком их спасения, этот звук навеки вошёл в число самых страшных из всех, когда-либо слышанных им в жизни. Трубный рёв. И глубокий колокол. И будто какой-то в миллиард раз усиленный шорох. Ничто на поверхности не могло бы звучать так. Мощь - недобрая, ощутимая ногами и кожей с вибрацией лодки, их загнанной лошади, подводного морского конька, которому явно не по росту и не по силам подобные крутые горки. Металл бортов стонал как живой. Никакой опоры – якоря на цепях показались в уме тонкими нитями по сравнению с тем, что бушевало сейчас посреди залива Суруга. Так много для несчастных ушей. И – ничего для зрения. В этом была отдельная, особая строка ужаса. Только звук, но никакого образа. Он всплывал со дна моря – и вместе, одновременно с ним, поднимались со дна подсознания самые чудовищные картинки, идеи, мысли, какие только можно придумать. Отвратительные монстры, чешуйчатые усатые. А может это сам легендарный сом Онамадзу, из-за которого Японию колышут землетрясения, окончательно вырвался из-под стражи бога Касимы и стремится наверх? Лодку шатало, внезапно стало разворачивать – видимо, одна из якорных цепей всё же оборвалась. Где-то раздался треск. Плеск воды. Крик «Задраивай!». Но внезапно, как стихает порой сильный порыв ветра, эта подводная буря тоже унялась. Никто не смел открывать рта. Непонятно было, что делать дальше. Зеро. Он сказал, что главное – выиграть время, а потом… - Командир Канаме! -  это был Томико Фуи. Он стоял на полусогнутых ногах, одна рука у него была перевязана, - Мы не утонули прямо сейчас – и это чудо! Но двигательный отсек заливает! В балластные цистерны тоже сочится вода! Если немедленно не продуем их, то всплыть уже не сумеем! Оги на сей раз включился и начал действовать практически мгновенно: - Слушать в отсеках! Кто жив – отзовитесь! Первым докладывает моторный! Можем ли мы… Внезапно лодку стало кренить на левый борт. Медленно, но неуклонно. Это был не толчок, а внутри неё самой как-то переменилось прежнее равновесие. Томико заорал: - Продувка, командир! Одна из цистерн, кажется, окончательно вышла из строя! Тодо, едва умудрившись не упасть, ухватился левой рукой за перископ. Карен тонко вскрикнула. Лодка, кажется, собиралась вот-вот перевернуться… - Запускай продувку! Всплываем! Оги заскользил по мокрому полу в то, что теперь стало низом. Нечто щелкнуло, а потом начался рывок… Макото почти повис на глубиномере, и тот погнулся, не выдержав его веса. Ракшата почему-то страшно кашляла. Их продолжало крутить. Оги замутило, рот наполнился желчью. А потом… Наверное, так ощущает себя вылетевшая из бутылки пробка. Внезапно субмарину особенно резко подбросило, а спустя ещё мгновение она, с мощным всплеском, упала назад. Макото с утробным рёвом сорвался совсем с глубиномера, его локоть нечаянно, но со страшной силой ударил Оги по затылку. Он успел ощутить привкус крови, а потом обмяк в объятиях милосердной темноты. Очнулся Оги от того, что ему в лицо брызнули водой. Фыркнув и чихнув, он, преодолевая боль, открыл глаза и сел. В голове была полнейшая пустота. Где он? Кажется, должен быть на подлодке. Но почему тогда всё так тихо, спокойно? Никто не суетится? Он лежит… На чём? Какие-то комки одежды. А над ним склонился… Да, это Томико. Значит, всё-таки субмарина! Оги попытался встать. Нужно командовать! Спасать…! Они всплыли – и теперь все их видят! Нельзя, нельзя медлить! Нужно… Что же придумать!? Он рывком выпрямился – и тут же осел назад, чуть не провалился снова в забытьё. - Э, не надо! Держитесь, командир Канаме! – Томико наклонился ближе, - Выпейте! – он подал ему флягу. Оги, не особенно рассуждая, сделал что велено. Кажется, просто вода, только с каким-то привкусом. Минуту-другую спустя стало действительно легче. - Мы сейчас помогаем раненым, - Томико улыбнулся, - Оказалось, что довольно многие сумели выжить, только сильно побиты. Даже Нэо уцелел в торпедном отсеке! Боль сейчас должна почти совсем пройти… - Хорошо, только… Я не понима…, - Оги опять попытался приподнять голову, - Битва? Что происходит? Почему нет стрельбы? Британцы должны были уже трижды нас разнести на части! - Да, нас едва не разорвали на клочки. Они, конечно, страшно перепугались и поразились, когда пузыри стали подниматься со дна. Эсминцы как кораблики-оригами на весенних ручьях переворачивало! Они спасали своих. Но и стреляли тоже. Уйти в глубину на той груде железа, которая осталась от лодки, мы уже не могли. По нам почти попали два раза. Но потом появился Зеро. Оги почти не удивился этой фразе. Зеро! Он действительно это сделал! Но что!? Невозможное. Как!? Непонятно. Но они опять спасены! Да! Они живы! И не важно, наплевать на всё остальное! Зеро – спаситель. Их всех. Субмарины, Ордена, Японии, может быть – всего мира! И персонально его, Оги Канаме. Боль и правда ушла. А вместо неё Оги стал охватывать безудержный, неукротимый, почти безумный восторг. Он успел ещё вначале как бы со стороны, как беспристрастный наблюдатель отметить этот факт, даже в какой-то мере проанализировать его. Оги вполне понимал: всё дело в том, что опасность миновала, а с ней, наконец, полностью ушло нечеловеческое напряжение ответственности. Канули и быстрые приливные волны испуга, накатывавшие с каждым разрывом глубинной бомбы, и протяжённый удушливый страх, в который капитан, наконец, завершившей своё плаванье лодки был замотан уже многие сутки, точно мумия в пыльные бинты. Сказался и недавний обморок, из-за которого в голове всё ещё, точно туман, висела неясная муть. Но скоро все эти размышления, словно сухая листва под ветром, улетучились из разума Оги, освобождая место для огромного, яркого, всепоглощающего. Для смеси благодарности, восхищения. Для Зеро. Оги проклял свои сомнения и отрёкся от них. Он хохотал – и в то же время из глаз у него текли слёзы. Оги был в экстазе грешника - заблуждавшегося, бродившего во тьме, но вдруг оказавшегося в сиянии истины – и счастливого теперь в своём покаянии. Он понял Карен. Оги тоже готов был теперь так же, как и она, спокойно и убеждённо верить. Зеро – он появится, скажет своё слово, которое будет казаться бредом, безумной чепухой, а после прогнёт под себя все мыслимые правила и законы. Нет безнадёжного. Невероятного. Зеро способен абсолютно на всё. Но как же провал Чёрного Восстания? Почему…? Но ведь его то как раз и не было в момент поражения! Он не проиграл, а исчез! Оставил их. Почему? Может быть, правда, корень его могущества – в силе надежды и веры окружающих? Мистика. Пускай! Кто сказал, что в мире нет мистического и сверхъестественного? Твоя простенькая школьная наука? Зеро почувствовал, что всеобщая убеждённость в успехе стала ослабевать под яростными контратаками войск Корнелии, он ощутил этот перелом в сердцах – от воодушевления к скепсису и страху. И покинул утративших веру. Неужели всё так? Выходит, ты, Оги Канаме, служишь… Богу? Духу? Воплощённой идее? Или, всё же, человеку? Не важно! Если человек может то, что делает Зеро, то так ли велика и непреодолима грань, отделяющая его от высших сил? Оги может и будет верить в него всё равно! Ибо воочию и не раз наблюдал творимые им чудеса. Видел, что реальность склоняется перед Зеро, его мыслью, его планами. Он будет частью этих замыслов, их элементом. Если цена - слепое повиновение, то да будет так! Оги был уже в форменной истерике. Он перестал замечать всё ещё полуприсевшего рядом Томико, но вдруг тот схватил его за плечи и с усилием встряхнул. Голова отозвалась взрывом боли, вместо нового приступа хохота Оги Канаме икнул и… успокоился. Почти – нечто ещё клокотало внутри, будто весь он был закупоренной бутылкой с газированной водой, открой которую, даже просто чуть ослабь крышку – и взвихрятся, устремятся во все стороны пена и пузырьки. - Капитан? – Томико Фуи приготовился вновь потрясти командира, но тот, протестуя, замычал и замахал руками, - Да, зря я вам дал столько обезболивающего сразу. Видно подействовало как наркотик… - Я…, - Оги вдохнул, задержал дыхание, справившись с подступившей икотой, - Я в порядке. И спасибо. Иначе я вообще не мог бы соображать от боли. А теперь… Помоги-ка мне встать на ноги. Томико обеими руками потянул Оги на себя. Тот не сразу, грузно переваливаясь, но смог на сей раз принять вертикальное положение. И увидел лодку. А вернее – её руины. Они всё ещё были наклонены: палуба уходила вправо и вверх с уклоном градусов в 15-20, повсюду валялись какие-то обломки, с потолка гроздьями свисали провода. В соседнем отсеке, кажется, прикрытые брезентом, лежали неподвижные тела. - Томико, а полковник Тодо, доктор Чаула и Карен они…? - Живы, капитан. Макото, который на вас упал, похуже – он сломал себе несколько позвонков. Нужно нормальное лечение, а не то, что здесь. Но, думаю, скоро мы пристанем к берегу, и он его получит. Сказав это, Томико Фуи неожиданно помрачнел, как если бы перспектива его не особенно радовала. Однако Оги едва заметил перемену в лице собеседника. Прежний восторг поутих, но эхо его осталось. Не сдержавшись, Оги использовал повисшую паузу и вслух произнёс: - Томико, неужели это правда? Он появился – и спас нас всех! Зеро! Он вытащил нас всех – и теперь мы вот-вот причалим к берегам Японии… - Да, только есть одно но. Я не говорил, пока был риск, что вы опять можете потерять сознание. Простите меня. Мы… Это решение Зеро. Он появился, отдал приказ. В общем… Мы сдались Британии. - Что!!? – Оги не поверил собственным ушам. - Зеро капитулировал. Он передал радиосообщение, в котором объявил, что распустит Орден в Японии. И ещё он отдал приказ оказать максимальное содействие плану генерал-губернатора Наннали по возрождению Особой административной зоны. - Но… Нет, невозможно! Это должно быть какой-то британской уловкой. - Нет, капитан. Это он. Британцы были изумлены не меньше нашего, когда всё случилось. А потом он сам появился на берегу залива и лично всё подтвердил. Предложение принято. Эскадра прекратила огонь. Оказывается, там был этот предатель Куруруги – он распорядился. Теперь лодку осталось только отбуксировать к берегу – сама она уже и этого расстояния преодолеть не сможет. А потом… не знаю, что дальше будет! Это было как падение ножа гильотины. Тяжёлое, разрезающее, расчленяющее надвое Оги Канаме и всю жизнь, которая у него была прежде. Томико прав – они причалят, выйдут на твёрдую землю, извлекут тела убитых и других, стонущих от боли - тех, кому повезло чуть больше. А потом? Что делать и куда идти? У британцев будут все шансы на то, чтобы скрутить их всех и снова бросить в тюрьму. И, как ни удивительно, это, может быть, ещё лучший из вариантов. Там Оги был – и знает что делать. В тюрьме он останется самим собой. А если нет? Если им дадут уйти? Если их помилуют, «простят» – и отпустят? Если всё вдруг просто окончится? Как тогда? Сделать вид, будто ничего не было? Что всё – сон? Вернуться работать в школу – и день за днём рассказывать там детям о великом прошлом Британии и её выдающихся мужах? Натаскивать их на то, чтобы они сделались добрыми и честными подданными, послушными одиннадцатыми Его Величества императора Чарльза? Забыть об Акио? Обо всех, кто был рядом, подставлял по-товарищески плечо и погиб? И о Наото тоже забыть? Или осудить его? И год за годом – до самой старости делать вид, что не был, не участвовал, не знаешь и не помнишь… Это было гадко и ужасно. Мышиная судьба. Жизнь, от которой пахнет предательством. Мелькнула пестрокрылой бабочкой мысль: но тогда вот этому Оги Канаме можно будет, бросив всё, разыскивать Её – по всей империи. Уже не врага, не противника, а… Кого? Крылышки мотылька разом сгорели в пламени скепсиса. Кого!? Кем ты для неё будешь? Висельником, которого так и не вздёрнули. Человеком, всё проигравшим и оставившим позади. Враг… С ним борешься, соперничаешь, а потому он может быть интересен. Но появись перед ней – не Чибиусой его памяти, а офицером британской армии, тот Оги, который к тому времени останется, что она ему скажет? Что о нём подумает? Он сделает поиск любимой смыслом своего существования, а обнаружив ее, натолкнётся на стену презрения, о которую разобьётся хрупкий хрусталь взлелеянного в сердце образа. Нет! Никогда! Но что остаётся? Пойти Зеро наперекор? Продолжить борьбу? И чем она будет без него? Опять клеить листовки в подворотнях? Отлавливать одиночных полицейских? Это – твоя борьба? Ничтожная, иллюзорная – скорее самовнушение, чтобы прогнать мысль о полной ненужности, бессмысленности бывшего офицера Черного Ордена в мире победившей Особой административной зоны. Хм. Бывшего Оги Канаме… Или, хорошо. Без Зеро тоже можно рвать и кусать всерьёз. Не надеясь на выигрыш. Просто убивать, согревать самого себя чужой кровью. Стать бешеной собакой. Эта жизнь, конечно, не будет долгой, но она даст возможность почти не задумываться… Но ладно ты сам – а что остальные? Карен? Для неё же обрушится мир. А что сам Зеро? Просто уйдёт со сцены? Что он будет делать? Чем Зеро занимался раньше, прежде Ордена, до полированной маски? Любая профессия казалась просто нелепой, глупой, будучи поставлена рядом с его именем. Практически как заявить, что Бог когда-то был бакалейщиком, или подрабатывал переводами с английского на японский. Но он – не дух, не высшая сила, а человек. Только люди умеют сдаваться – природа, космос, сверхъестественные силы – никогда. И как мало они знали этого человека! До чего плохо понимали его! Час назад Оги был убеждён, что Зеро с готовностью пожертвует каждым из них, тех, кто плыл в лодке - по отдельности, или всеми вместе - если только это поможет реализоваться его замыслу, продвинет дело. А теперь… Этот человек отказывается от всего, разрушает до основания здание, которое с таким чудесным успехом возводил, только чтобы спасти их жизни. Людей, которые в дальнейшем не принесут ему уже никакой пользы – и даже имени его так никогда и не узнают. Неужели он так полюбил их? Но… Как тогда он - проницательный, гениальный Зеро, не понял, что очень мало кто окажется способен на счастье в будущем, купленном ценой подобного спасения через капитуляцию? Проблеск надежды – а, может быть, есть какой-то план? Некая хитрость? Что-нибудь? Но что может быть, если Зеро сам объявил о капитуляции? Признал, что всё кончено... - Он скоро будет здесь, - сказал вдруг Томико с твёрдым напором и затаённой обидой, - На нашей лодке. Он объяснит… Должен будет… Прошлёпав по луже подошвами, к ним вдруг откуда-то из-за спины Оги подошёл Тодо. Он почти без голоса произнёс: - А, Оги, очнулся? Ты… в курсе новостей? - И, не дожидаясь ответа, сказал уже громко – не столько даже Канаме, сколько самому себе, - Содействовать Особой административной зоне? Что, демоны побери, у него на уме!? - Как знать… - Оги, если решение Зеро не пойдёт на пользу японцам… Полковник не закончил фразу, но Оги понял намёк. То, что Тодо не мог произнести, проглатывал, душил в себе – и всё равно собирался сделать. Япония не должна увидеть Зеро, который капитулировал. Только не это. Пропал. Исчез. Да – так и рождаются легенды. Но не сдался, причём ещё и разом за всех. Полковник держал руку на своей катане, и Оги знал, что он воспользуется ею. Вероятно, потом, через секунду после взмаха, окажется убит и сам Тодо. Может быть, он даже будет рад этому… - Тодо, - начал было капитан лодки, которая уже никуда не поплывёт. Но умолк. Они все собрались в отсеке. Ракшата. Карен. На последнюю Оги старался не смотреть. Кто-то громко крикнул откуда-то сверху: «Подплывает! Зеро скоро будет здесь!». Оги стоял и ждал, когда спустится, войдёт, предстанет перед всеми самый загадочный человек на свете. И не потому, что скрывает лицо. Это ерунда. А потому, что, кажется, никто не может его понять. Нарисовать портрет не из носа, глаз, губ, а из черт характера, страстей, приоритетов. Никогда бы Оги Канаме не поверил, если бы кто-то, какой-нибудь маг-провидец описал ему этот момент. Что Зеро всё отдаст ради того, чтобы они выжили. И он не знал, хватит ли ему смелости сказать главе Ордена Чёрных рыцарей, что тот пожертвовал для этого слишком многим?