12. Осколки калейдоскопа

      Конечно, Сёко отлично знает, какой Сатору тактильный. Там, где ей хватит простого «подержаться за руку» ему надо идти в обнимку. Если она просто гладит по плечу в виде поддержки, он сгребает в охапку и прижимает к себе. Она научилась различать множество оттенков в каждом из сотни его поцелуев. Сейчас, не открывая глаза, Сёко знает — он аккуратно её будит. Легче касания ветра, поцелуи ласкают виски, скулы, веки. Его руки надёжно обвивают, по ощущениям Сёко сидит на его коленях, хотя совершенно точно помнит, как засыпала в постели. Сквозь веки пробивается рассеянный свет, наверняка ещё рано. Любовь Сатору просыпаться на рассвете в отпуске особенно ощутима. Но если Сёко заворчит, чтобы отстал, он выберется из постели и оставит в покое. Только ветер тут пахнет по-особенному, и кончик носа морозит, несмотря на тёплый кокон одеяла, в который она завернута.       Первыми Сёко видит его головокружительные глаза. Потом обращает внимание на слишком тёмный потолок, не сразу понимает — это небо. Вытягивает шею, пытаясь осмотреться, и Сатору с тихим смехом усаживает, продолжая крепко прижимать к груди. Сёко ахает. Бормочет:       — Сумасшедший.       — Разве можно, побывав здесь, не встретить рассвет на пике Батиан, м? Только посмотри, какая красота!       Он говорит прямо на ухо, не повышая голос, словно боится нарушить окружающую тишину. Вокруг и правда очень тихо, даже ветер дует беззвучно. Над головой ещё сверкают звёзды, но далеко впереди небо раскрашено полосами: индиго вымывается до бирюзы, та становится серой, потом оранжевой и на самой кромке горизонта уже алеет тонкая полоса.       Они сидят буквально на вершине: Сатору на камне, Сёко на его коленях в одеяле. Дыхание вырывается морозными облачками, но холода почти не чувствуется. Длинные голые ноги Сатору вытянуты, пятки лежат на снегу, но не продавливают его. Он в одних шортах и футболке, но от тела такой жар, что никакого котецу не надо. Зарождающийся день рассветает на его лице, лёгкая улыбка играет на губах.       — Ты всегда успеешь мной налюбоваться, — говорит он, бросая быстрый взгляд и кивая на небо, — а вот такой рассвет больше никогда не увидишь.       Закатив глаза, Сёко послушно поворачивается и застывает, глядя на рождение нового дня. В полнейшей тишине, где даже птиц не слышно, только их дыхание. И… звенящая в воздухе песня нового дня. Дыхание замирает посреди горла, когда солнце показывается до середины. Сатору медленно поворачивает голову, взгляды пересекаются. Теперь только сердце громко стучит, но и оно останавливается, когда соприкасаются губы. Звуков сразу становится много: поцелуи, шелест одеяла, сползшего с плеч, выдохи. Как будто оба делятся чем-то сокровенным, которому не найдёшь слов, не выразишь иначе, только сумасшедшими прикосновениями друг к другу.       Солнце окончательно поднялось, и снег вокруг искрится, ослепляя. Сёко отодвигает его голову, крепко держа за виски. От невероятного восторга слипаются лёгкие, в животе сладко и пусто.       — Почему ты такой? — спрашивает, задыхаясь.       — Какой? — Он тянется к губам, но она сдвигается.       — Романтик. — Сёко хмыкает. Снова уворачивается от поцелуя.       — Кто-то из нас должен им быть. — Сатору ловит. Ныряет языком в приоткрытый рот, на время заставив забыть обо всём, кроме его вкуса и движений языка. Одеяло падает, кожу колет ветер, покрывает колючими мурашками.       — Верни нас в номер, — просит она, прижимаясь к горячей груди.       — А как же секс на снегу? Это ведь не слишком романтично, как раз, как ты любишь. И он будет точно приятнее секса на пляже. Песка тут нет.       Он наклоняет её, придерживая под лопатки, но она хмурится:       — Мы ничего не натрём, зато отморозим.       — Почему не натрём? — низко тянет Сатору и ведёт бровями. — Как же в этом деле без трения, Сёко-чан?       Не отвечая, Сёко вдруг нагибается, зачерпывает снег и бросает ему в лицо. Снежинки оседают на ресницах и щеках. Смешно тряхнув головой, Сатору широко улыбается и от души намыливает её лицо. Сёко визжит, не успевает ответить: они уже в ванной, стоят в воде почти по пояс. От перепада температур кружится голова. Не давая перевести дыхание, Сатору тащит с Сёко майку для сна, снимает свою и быстро спускает шорты, вынуждая переступить. Сёко не успевает опомниться, как оказывается в воде по плечи, ложится на него сверху.       — Сейчас я тебя согрею. — Голос Сатору меняется, манит обещанием. Она хочет поцеловать, но он не даёт. Оттягивает нижнюю губу зубами, пока глаза темнеют, а член поднимается и упирается в живот.       — Согрелась? — спрашивает, хватая за ягодицы. — Тогда пойдём в постель. В воде для меня слишком экстремально.       — Да ну? — Сёко поднимает бровь. — А как же вчера в океане?       — Это другое. — Сатору садится ровно.       — И позавчера в бассейне.       — Хотел проверить, добавляют ли они что-то в воду.       — И в первый день, в этой же ванной…       — Ма, Сёко-чан, не будь такой занудой! Я просто хочу нормально лежать. Считай, возраст даёт о себе знать.       — Может, тогда поспишь, Сатору-сама, вместо того, чтобы напрягать спину и суставы?       Вспышка в глазах, и Сатору резко встаёт. Сёко оказывается закинута на плечо, только и успевает коротко взвизгнуть.       — Сейчас я докажу, какой старый, ещё пожалеешь о своих словах!       — Эй! Ты первый начал!       — А кончу последним!              Осталось всего два дня до отъезда, и Сатору пытается заполнить их по максимуму впечатлениями, потому что чувствует — потом будет не до этого. Не до радостных улыбок и ничем не замутнённого счастья. Едва ли получится каждый день просыпаться в одной постели и целыми днями не отходить друг от друга. Сатору, словно аккумулятор, заряжается солнцем и Сёко.       Они едут на сафари после недолгих уговоров — Сёко скептично говорит, что придётся оттаскивать Сатору от бедных животных. Таким, как сейчас, его видит только она: в развевающейся рубашке цвета песка он во весь рост стоит в открытом джипе и размахивает руками. Сёко смотрит на него со смесью нежности и раздражения.       — Смотри, это львы! — кричит Сатору, тыча пальцем в львиц вдалеке. — Пошли сфотографируемся, Сёко-чан!       — Стой! — Она едва успевает поймать за шорты: он всерьёз едва не вышел из машины на ходу. Водитель уже покрылся потом и непрерывно читает молитвы, мечтая, чтобы сумасшедшие японцы успокоились.       — Зебра! Ого! Много зебр! Сёко-чан, как считаешь, они чёрные в белую полоску или белые в чёрную?       Из него энергия бьёт ключом, чаще всего — гаечным по голове, но сейчас уже перебор. Фальшь ещё не сквозит в каждом слове, но ещё немного, и станет прорываться наружу. Сатору пытается гасить её, но вместо этого расходится ещё больше. Благоразумие затмевает желание жить здесь и сейчас, и гори всё огнём. Как неизлечимо больной, он ловит каждую крупицу сегодняшнего дня, заботливо собирает в ладони и прижимает к сердцу. Сёко едва удаётся уговорить его не заглядывать в пасть бегемота и не пытаться оседлать жирафа. Водитель по возвращении в отель выглядит старше лет на десять.       — А теперь нырять, — заявляет Сатору и тащит Сёко на буксире к коралловым рифам. Не надеется, что она наденет акваланг, но она удивляет — ныряет вместе с ним, и восторга становится так много, что Сатору готов лопнуть, как радужный мыльный пузырь.       Шапки коктейлей, которые он приносит вечером, едва ли не вдвое больше бокалов. Куча фруктов, трубочек, пики взбитых сливок опасно шатаются, когда Сатору подходит к столику.       — Не бойся, оба я взял себе, — говорит в ответ на скептичный взгляд. Видит — Сёко устала, но довольна, хотя старается это не показать. Иногда он думает: стыдится выглядеть глупо, привыкла прикрывать чувства под маской иронии и хладнокровия. Только он знает, какая на самом деле. Как с самого начала разглядел, так больше не может развидеть.       — Не верится, что скоро вернёмся домой. — Она смотрит на небо всех оттенков синего, потом — на Сатору, растянувшегося в шезлонге.       — Не хочешь? — спрашивает он с неожиданной серьёзностью.       — Хочу. Это всё не наше. Чужое. Дома лучше.       — Согласен. — Он бы тоже не смог остаться, даже если бы это гарантировало долгую и счастливую жизнь без привязки к магическому сообществу Японии. Тем более если бы гарантировало.       Они долго смотрят друг на друга, читая схожее беспокойство, безмолвно его разделяя. Потом Сатору хватает коктейль и ныряет носом в сливочную шапку. Слизывает языком с кончика носа, хитро смотрит поверх трубочек.       Ночью особенно слышно, как мощно дышит океан: к вечеру погода испортилась впервые за всё время. Шквал налетел внезапно. Ветер гнёт пальмы, волны обрушиваются на берег, рассечённые рифами, уже не опасные. Потёки воды текут по стеклянным дверям и окнам, и Сатору сам, словно стихия, безудержная и беспощадная, обрушивается на Сёко снова и снова. Она позволяет всё и сама отдаётся с не меньшей страстью. Сцепленные в одно неразрывное целое, они движутся в такт сумасшедшему ритму его бёдер. Сатору оставляет поцелуи-укусы на шее и плечах, всхлипывает, стремясь обнять всю и сразу. Одной рукой держит под ягодицы, второй впился в плечо. Её ноги беспомощно поднимаются вверх с каждым мощным толчком. Вся его, целиком и полностью, до ногтей на мизинцах. И он не может, не может её защитить от будущего, которое уже почти наступило. Никогда не обладал даром предвидения, но слишком много знаков, чтобы их игнорировать. Придётся оставить, уйти и, может, не вернуться. Но, Ками-сама, как хочется просто жить. Любить, отдавая себя без остатка, как сейчас, когда он — стихия, похлеще бушующей за стенами бунгало.       Следующий день занят сборами, к обеду снова аэропорт, и белоснежные кенийские пляжи остаются позади.              Они два дня как расстались, а ему её уже не хватает. Сатору отвлекается и развлекает заскучавшего Юджи, в красках рисуя, как удивятся друзья его воскрешению. Есть в Юджи что-то располагающее к себе. Что-то похожее было в Юи Хайбаре, может, это цепляет. Может, Сатору становится сентиментальным, может, наконец начинает взрослеть.       — А я никогда не был за границей, — мечтательно тянет Юджи. Он лежит на животе поперёк кровати в квартире Сатору — тот перенёс из убежища, чтобы потом с пафосом доставить в техникум. На кровати разбросаны подарки, купленные в Кении. Он купил и своим ученикам, только каждому подарит позже. Юджи достался акулий зуб на витом шнурке.       — Ух, ты! Почти как у вас, Сатору-сенсей! — восхищается он и смотрит на перламутровый диск, виднеющийся в разрезе рубашки. Сатору прикасается к нему, невольно улыбается. — Это вам девушка подарила?       — Ага, — отвечает беззаботно. Так просто говорить об этом, как будто всю жизнь был в отношениях. Или просто об этих хочется рассказать всем и каждому.       Реакция учеников Утахиме на подарки предсказуема и приятна, реакция его учеников на возвращение Юджи… Да, Сатору не такого ждал, но всё равно вышло весело. А сама Утахиме как всегда смотрит настороженно, как будто подвоха ожидает.       — Держи, Утахиме, — лучезарно улыбается Сатору и раскрывает ладонь, на которой лежит брелок из красивой закрученной ракушки. — Сёко сама её добыла. Ну, не без моей помощи, конечно.       Она берёт настороженно, не касаясь пальцами кожи. Скупо благодарит. Её всегда весело дразнить, и Сатору не может отказать себе в удовольствии. Едва брелок оказывается у Утахиме, он громко кричит:        — Бу!       Подскочив, она отскакивает на несколько шагов. Злобно смотрит, как он хохочет. Веселье заканчивается, когда в лесу, где сражаются ученики, появляются проклятья. Уже знакомые. Разумные. Сатору обречённо выдыхает: период покоя оказался слишком коротким.       — Разумные проклятья, — задумчиво тянет Яга, когда вечером все собираются в их кабинете. — Откуда они могли знать, как именно и где будут проходить состязания?       Все молчат. Думать, что кто-то шпионит, причём, на проклятья… Это противоречит всему, это нелогично. И это происходит на самом деле. Утахиме впервые за долгое время слушает, не перебивая. У Сатору, впервые за долгое время, нет желания шутить. Это уже не первый ход невидимого соперника, а полноценная партия, но им по-прежнему играют вслепую.       Солнце садится над магическим техникумом, Сатору стоит на холме, смотрит на черепичные крыши. Будь жив Сугуру, можно было подумать, что это он. Решил поиграть. Неизвестность не пугает, и будь Сатору по-прежнему одинок, ждал бы, когда враг проявит себя, с нетерпением. Теперь к нему примешивается беспокойство за близких. Сатору не понял, когда успел обрасти таким количеством людей, которых страшно потерять. Он ведь как на ладони со всеми слабостями, присущими простым людям. Сильнейший, так ведь? Сатору холодно улыбается темнеющему небу: если кто-то сможет навредить его любимым, пощады не будет. Это не сломает, не уничтожит, а даст полную свободу действий. Именно поэтому он не скрывает привязанности к Мегуми, того, что ценит учеников. И не прячет отношения с Сёко.       Лёгкие до отказа наполняются терпким осенним воздухом. Он справится, потому что иначе никак, потому что есть ради кого. Кого-то конкретного, а не абстрактного человечества. Звонит телефон, и Сатору пропускает пару звонков, а потом принимает вызов.       — Ты приедешь сегодня?       Сёко. Не сговаривались, но после Кении она переехала к нему. Только в первый же день угодила на ночное дежурство, а на следующий он остался в техникуме, обсуждать план обмена. Как оказалось, даже это обсуждение не помогло…       — Да, — говорит он с улыбкой. Тепло согревает сердце: ждёт. — Ты что-то приготовила на ужин?       — Нет, — отвечает она недоумённо. Ни разу не готовила, впрочем, он тоже не блещет талантами на кухне. Разве что что-то простое, незамысловатое.       — Ай-яй, Сёко-чан, так ты встречаешь любимого мужчину после тяжелого дня? — Сатору спускается по склону к веренице огоньков, зажигающихся вдоль выложенной камнем дороги к воротам.       — Решил поиграть в муженька, — хмыкает она и, судя по звуку, затягивается.       — Скажи, что вышла на балкон, — молит Сатору, вздыхая. — Опять провоняешь мои рубашки!       — Отнесёшь в химчистку, — равнодушно парирует Сёко. Добавляет после драматичной паузы с его стороны: — Ладно, ладно, я на балконе, не дуйся. Не хочешь сегодня тайскую кухню?       — Острую?! Ну, нет!       Сёко тихо смеётся, Сатору надувает губы. Идёт по лестнице вниз, к машине, и доверительно тянет:       — А может, ты побудешь моей тарелкой для суши, м? Я бы с удовольствием поел унаги с твоих самых лакомых мест.       — И налил соевый соус в пупок? — веселится Сёко.       — Хм. — Сатору достаёт ключи, выключает сигнализацию, садится за руль. — Нет, ты права, не лучшая идея. Но ты не соглашаешься на взбитые сливки!       — Я не соглашаюсь ни на какую еду, если ты не заметил. Хоть жареной рыбой обложи, хоть залей сиропом.       — Буэ! — Сатору ярко представляет одно, залитое другим.       — Лучше просто купи что-нибудь по дороге, и мы спокойно поужинаем. А потом спокойно ляжем спать.       — Фу, как скучно. Ты начинаешь стареть? Вроде бы нам ещё нет тридцати.       Сатору переключается на громкую связь, заводит мотор и выезжает на дорогу. Сёко отлично его чувствует, понимает даже на расстоянии, что именно необходимо. И совершенно права — сегодня не до секса. Не тем голова занята, не тот настрой.       — Ты слышала, что сегодня произошло? — спрашивает серьёзно, вливаясь в поток редких машин. За городом уже пусто.       — Да, — в тон отвечает Сёко.       — Хорошо. — Сатору вздыхает. — Тогда дома поговорим.       Дома. Помимо еды он покупает цветок в горшке с продолговатыми белыми цветами. В поместье целая оранжерея, за которой ухаживает штат садовников, и огромный сад — произведение искусства. А в квартире это будет первая зелень. Он заявляется на пороге с горшком подмышкой, торжественно протягивает Сёко.       — Знакомься, это Ити, теперь он будет жить с нами.       — Ты уверен, что сможет выжить? — спрашивает она с сомнением.       — Ты в нас сомневаешься? — Сатору лучезарно улыбается, разувается и снимает форменную куртку, на которой блестят капли воды — начался дождь.              К ночи дождь уже разыгрался. Шуршит — затяжной, осенний. Бесшумно падают на землю листья. Уютно устроившись под боком, Сёко лежит спиной, задумчиво гладит его ладонь. Оба в тёплых пижамах: обогреватель решили не включать, просто потому что так уютнее.       — Как думаешь, долго ещё ждать?       Сатору только недавно замолчал: делился догадками и опасениями. Но не страхами, потому что у Сильнейшего их на самом деле нет. В этом Сатору сумел себя убедить с детства.       — Не знаю. Кажется, что осталось совсем немного.       Тяжело вздохнув, он обнимает крепче, дышит в макушку.       — Скорее бы. Ненавижу ждать.       Спустя пять суток, тридцать первого октября в девятнадцать ноль-ноль на Сибую опускается завеса. Запертые в ней тысячи людей, сами не понимая, почему, требуют, чтобы сюда пришёл Годжо Сатору.