13. Бездна и Бесконечность

             Сёко расхаживает по президентскому люксу Хилтона, и короткие каблуки тонут в высоком ворсе ковра. Мэй Мэй сидит в кресле, уставшая, но не растерявшая лоска. Рядом, небрежно прислонённая, стоит её секира. Юй Юй подносит бокал, подобострастно заглядывая в глаза. Мэй Мэй берёт, не глядя.       — Почему один?! — восклицает Сёко, застывая посреди номера. Глаза полыхают, в них тлеет пламя. — Почему они бросили его одного?!       Мэй Мэй вздыхает, отводит глаза. Сёко молчит. Гнев душит, за ним так легко спрятать страх. А тот стискивает сердце, крутит желудок, вызывая тошноту. Сатору не сказал ни слова, она даже не знала, что происходит, пока не выдернули срочно, потому что погибших и раненых среди магов внезапно стало слишком много. Тогда она не успела испугаться, не до этого было. Даже когда узнала, что Сатору запечатан в какой-то там тюрьме, не придала значения: мало ли, что происходит, Сатору выберется, это же Сатору. А когда разбитый Мегуми, пряча покрасневший взгляд, что-то говорил про невозможность даже найти тюрьму, не то, что освободить; когда Яга скупо обрисовал ситуацию; когда Юджи возмущался и размахивал руками, а в глазах плескалась боль от потери Нобары, когда-когда-когда… Когда она узнаёт, что Нанами больше нет. Одиночество смыкается в клетку, от ужаса волосы встают дыбом: так же себя чувствует Сатору в тюрьме?       Голова пухнет, разум отказывается воспринимать реальность. Сёко сжимает губы, понимая свою бесполезность в поисках. Она не боевой маг, не обладает высокими дедуктивными способностями, и проклятая техника уникальная, но не сильно поможет в бою. Не жалкая, а особенная — так говорил Сатору. Говорит. Так он говорит.       В пустоте его просторной, полной света квартиры она задыхается, и всё равно не может себя заставить вернуться обратно. Упорно поливает Ики, упорно курит только на балконе и упорно отказывается проронить хоть слезинку, потому что не по кому. Сатору не мёртв — запечатан, значит, надежда тоже не умерла.       Мир сходит с ума, земля под ногами идёт трещинами, а Сёко идёт вперёд с сухими глазами и упрямой верой в лучшее. Не умела и не умеет видеть хорошее во всём, но пытается. Отчаянно не хватает оптимизма Сатору, в углах спальни звенит его смех, его голос постоянно звучит в голове. Иногда Сёко сидит в изголовье огромной кровати, подтянув к себе колени, сжимает голову руками и пытается заглушить слова, звучащие в ушах. Признания, которые, точно уверена, никто в этом мире никогда не слышал. Иногда выкуривает по пачке в день, иногда не прикасается к сигаретам вовсе. Пытается себя убедить, что всё хорошо.       Злится, запрещает себе слабость. Ищет способы вместе с другими, ищет любую зацепку, вновь наполняясь надеждой. И находит её в новой, том, что ещё больше пугает.       Она стоит над телом совсем молодого мага, лет пятнадцати, не больше. Равнодушно фиксирует повреждения, смотрит на разорванную на кусочки печень, и тошнота подкатывает к горлу. Желчь поднимается стремительно, Сёко едва успевает отвернуться, когда выворачивает на кафель. Помощник поражённо смотрит на неё, уронив челюсть. Сёко поднимает руку, давая понять, что всё в порядке, понимая, что нет. Не так.       Начала подозревать недавно, но отодвигала мысль на задворки сознания. Однако такое не задвинуть. Ребёнок Сатору — мощная сила, даже если пока он лишь крохотная точка в её матке. Только ей решать, что делать дальше, и Сёко дышит сомнениями. Ей становится по-настоящему страшно, и совершенно не с кем поделиться.       Утахиме и Мэй Мэй пытаются поддержать. Обе звонят: одна из Киото, вторая — из-за границы, куда уехала почти сразу после инцидента в Сибуе. Сёко не винит их, ведь сама не самый лучший собеседник в последнее время. Сатору стал наркотиком, без которого ломает, а она и не поняла, как подсела.       Она носит его рубашки и очки, заворачивается в одеяло с головой, понимая, что сходит с ума. У неё почти нет их общих фотографий — все в телефоне Сатору. Он их тысячи делал, а у неё от силы сто, и все уже засмотрены до дыр. Почему не фотографировала его улыбку по утрам, или то, как он спит? Удаляла голосовые, ведь он присылал их порой десятками в течение дня. От обиды на глазах закипают слёзы. И всё же ни один день из всех, что они провели вместе, она не променяет на годы без боли от его потери.       Сёко словно в вакуум погружают, отсекая от важного. Её избегают, потому что чувствуют вину. Гибель Яга-сенсея окончательно выбивает из колеи. Чтобы не сойти с ума, Сёко работает на износ, забывая о том, что уже не одна. Токсикоз не мучает, словно и его она подчинила, загнала на задворки сознания, чтобы не мешал и не напоминал о том, что может окончательно поломать.       — Мы сможем освободить Сатору-сенсея! — восторг и воодушевление Юджи перекрывают молчание Мегуми, но рады все ученики. Сёко впервые за долгое время видит их вместе. Кровавая бойня, в которую превратилось магическое сообщество Японии, не место для беззаботных встреч с друзьями. Они встречаются в морге. Панда сидит на краю прозекторского стола, но по факту занимает его весь, остальные с опаской расположились вдоль стен, только Мегуми спокойно стоит рядом с Юджи. Пока тот рассказывает, как можно высвободить Сатору, Сёко несколько раз перестаёт дышать. Сердце бьётся с перебоями. Рука невольно ложится на живот, Сёко даже не замечает этого. Сатору нет месяц, срок — почти два, и она до сих пор тянет с решением…       Слишком много нюансов, надежд на мелочи, которые могут подвести, и всё равно они верят — получится. Когда собираются в заброшенном карьере, когда обсуждают, каким Сатору может появиться. Для них прошёл месяц, а для него? Может, и сотни, или даже тысячи лет. То будет знакомый всем Сатору, или тень самого себя? Чудовище, ненавидящее весь мир, или тот, с кем совсем недавно расстались?       От волнения поджимаются пальцы ног и тошнит. Сёко прячет глаза под его тёмными очками и прячется за камнем, хотя не боится. И когда с таким трудом добытая тюрьма раскрывается, она первая выглядывает после того, как воздух перестаёт звенеть. Пусто. Сатору нет. Осознание приходит не сразу, начинает трясти. Сёко обхватывает себя за плечи, стискивает зубы и жмурится. Оглушительная тишина буквально звенит на пределе, заставляя вибрировать барабанные перепонки. Текут секунды, превращаясь в мучительные минуты, во время которых умирает надежда.       — Юджи! Приветики!       Радостный голос подобен взрыву. Ноги подкашиваются, Сёко сползает на землю, радуясь, что за камнем её не видно. Сквозь толщу воды она слышит его голос, но не может уловить ни одного слова. Судорожно выдыхает, когда руки стискивают плечи, рывком поднимают и прижимают к твёрдой груди. Сёко совсем перестаёт дышать, а потом начинает часто-часто, стискивая майку на груди, не стесняясь слёз, текущих из глаз. Не думая, что все видят — плевать. Она слышит гулкий и частый стук его сердца, слышит дыхание, срывающееся на тонкие ноты: будто поскуливает от переизбытка эмоций. Чувствует — он пытается что-то сказать, но может лишь часто сглатывать и крепче обнимать подрагивающими пальцами.       Сёко не знает, сколько прошло времени. И боится поднять глаза и увидеть чужака. Под её пальцами каменные мышцы, а плечи стали шире. Сатору и раньше был силён, но что стало теперь?       — Это я, — наконец шепчет он сипло. — Это всё ещё я, Сёко.       Она всю жизнь гордилась железными нервами и крепкой психикой. Столько ударов перенесла, включая смерть всех близких. Но сейчас разрыдалась, позорно, со всхлипами и икотой, обнимая за шею, становясь на носочки, чтобы стать ближе. Его ладонь сжимает волосы на затылке, надавливает, и сердце колотится в ухо, а дыхание становится тоньше.       «Унеси нас отсюда. Унеси-унеси-унеси», — повторяет Сёко про себя, потому что не может произнести вслух, ведь горло до боли стиснуто спазмом.       — Как там Ики?       Сатору первым приходит в себя. Или с невероятным усилием берёт себя в руки, ведь Сёко до сих пор трусит и до одури страшно поднять глаза. Не изменился — первая мысль. Совершенно другой — вторая. Взгляд поменялся, теперь он глубокий до того, что, раз заглянув, захватывает дух. Шея стала больше, а плечи — шире.       — В тюрьме обычно только и делают, что качаются, — легкомысленно улыбается он. Одаривает коротким взглядом и смотрит поверх головы. Сёко понимает, что этот ответ Сатору посвящает всем. Она выглядит глупо, ведь не девчонка, а цепляется за него, забыв обо всём. Ну и пусть.       — Сколько лет вы там пробыли? — спрашивает Панда.       — Не знаю, — легкомысленно отвечает Сатору. Улыбается. Снова смотрит на Сёко. — Вы введёте меня в курс дела завтра. Про Мегуми уже знаю, видел.       — Сукуна… — начинает Юджи. Но Сатору, не отпуская Сёко, обрывает:       — Завтра. Буду ждать в своём поместье в час.       Обычно он дожидается ответа, сейчас просто переносит стремительно в квартиру. Недавно перевалило за полдень, лучи солнца пронзают окна. Только сейчас Сёко разжимает почти сведённые судорогой пальцы.       Он молчит. Слова совсем ни к чему, в глазах всё, что могло быть высказано, но бессмысленно. У Сатору они блестят, в них дрожат слёзы. Сёко не хочет больше ждать: впивается в его губы, широко раскрывая рот. Ест его, глуша любые слова, даже если бы он захотел что-то сказать. Сатору молчит. Целует, отрывая от пола, дышит через нос. Целует не только губы: уголки рта, щёки, веки, виски. Слёзы смешиваются, губы кривятся от сдерживаемых рыданий.       Сатору дышит так громко, что Сёко всерьёз боится за его сердце. Стиснув виски, заставляет оторваться, сглатывает: в глазах безумие, вызывающее страх. Словно перед ней стоит сумасшедший, наконец дорвавшийся до свободы. Его руки непрерывно гладят плечи, замирая на локтях на миг, прежде чем снова отправиться вверх. Надо касаться и чувствовать, Сёко отлично помнит, но боится представить до никотиновой ломки каково это: жить в пространстве, где все органы чувств ограничены. Жить там такому, как Сатору.       — Не плачь, — просит он, а она даже не поняла, что снова текут слёзы. Сатору никогда не нуждался в жалости. Сатору сейчас нуждается в жалости, как никто.       — Не могу, — говорит она и икает. Невольно улыбается. — Пойдём, я наберу ванную.       — И помоешь меня? — он пытается в озорство, но безумие никуда не ушло, тлеет в глубине некогда кристально чистой бирюзы.       — Если сам захочешь. — Она не будет беспокоиться. Не сейчас. Успеет вызнать, угадать, исследовать. Потом только.       Сейчас она тащит его под душ, и они становятся под воду прямо в одежде, не замечая. Сейчас оба заражены безумием, только разным по смыслу и схожим по значению. Сейчас глаза в глаза, без отрыва, смотрят и не видят друг друга. Чувствуют.       Мокрая одежда не сразу падает на пол. Сток забивается, и вода доходит до щиколоток, когда Сёко замечает и сдвигает свой свитер в сторону. За всё это время не произнесено ни слова, но пальцы непрерывно скользят по телу, посылая сигналы в мозг: реальность. Всё это реальность. И когда взгляды в очередной раз пересекаются, Сатору рвано выдыхает, толкает к стене с силой, от которой вышибает дух. Сёко распахивает рот, упирается в мокрую грудь, чтобы подняться к шее, оттянуть волосы на затылке. Сатору не видит её: чувствует, а смотрит сквозь. Он привык полагаться на ощущения — доходит запоздало. В той тюрьме ему нечего было ощущать — сознаётся с ужасом.       Они шагают к постели, оставляя мокрые следы на полу. Это до сих пор не похоже ни на что, бывшее прежде. Не прелюдия и не секс, не обещание и не клятва. Будто оба вышли на внеорбитный уровень: закончилось привычное, земное, осталось лишь им одним принадлежащее.       Сёко падает на кровать, а кажется — проваливается в облако, и оно пружинит, а следом опускается грозовая туча, давит весом. Глаза Сатору дрожат под веками, губы кривятся, не разобрать, от улыбки или попыток сдержаться и не разрыдаться. Способность внятно выражать мысли утеряна на стадии принятия, и всё, что может Сёко — не забывать дышать.       Она впускает его с выдохом, выпускает с вдохом, задерживая дыхание на остром пике, где балансирует на кончиках пальцев. Она растекается лавой и ластится под ноги, оплетает вьюнком и колется самыми острыми колючками. Она богиня и человек, живая и мёртвая, вся — для него и с ним.       Сатору держит рукой за плечо и под ягодицу — единственные точки, где собственное тело ещё реально. Всё остальное даже не нерв — дрожащий эфир, насылающий видения. Сёко чувствует, как наползают друг на друга, смещаясь, чужие орбиты. Как рождаются планеты и взрываются Вселенные. Как смешиваются краски в самых немыслимых сочетаниях, от которых плавится сознание. Ещё немного, и её разорвёт на части, на мириады осколков, и это станет счастьем и избавлением.       Сёко кричит, разрывая связки, но не знает, что по сути молчит, не издавая ни звука, пока наконец её Проклятая энергия не смешивается с его Бесконечностью. Когда возвращаются органы чувств, когда она снова может видеть и слышать, первым звуком оказывается его дыхание. Вместо затихающего — частое. Сёко открывает глаза и видит непрерывный поток слёз, струящихся из-под плотно сжатых век. Грудь часто поднимается и опускается, губы приоткрыты. Так о многом хочется его спросить! Но Сёко лишь утыкается лбом в плечо и давит нелепое желание его укусить. С силой, чтобы почувствовать вкус крови. Может, тогда поймёт, что это по-настоящему.       — Посмотри на меня, — просит Сёко, царапая горло каждым звуком. — Посмотри на меня, Сатору. Прошу.       — Нет, — отвечает он глухо. — Если открою, ты исчезнешь.       — Нет. Я тут. — Она целует в плечо. — Я тут. Ятутятутятут, — повторяет, покрывая поцелуями ключицы и грудь. Слёзы иссякли, теперь лишь желание заставить поверить. Неужели всё это время он считал, что вокруг галлюцинация?       — Пожалуйста, — Сёко едва ли не хнычет, берёт за щёки, большими пальцами касается пушистых белых ресниц. — Посмотри на меня.       В его глазах теперь боль. Она выливается наружу и смешивается с воздухом, постепенно растворяясь в нём.       — Сёко?.. — спрашивает он робко.       — Да, — отвечает она и кладёт его ладонь себе на щёку. — Я настоящая, живая. И ты — тоже.       — Не верю, — мучительно тянет Сатору. — Ты всегда исчезаешь. Все исчезают.       — Больше нет. Больше не исчезну.       — И так ты тоже говорила.       — Как ещё говорила?       — Как сильно ты меня любишь.       — Врёшь. Я никогда не говорила, как сильно тебя люблю, потому что я просто тебя люблю.       — Не сильно? — Сатору надувает губы, а в надежде в глазах можно утонуть.       — Не сильно. — Сёко всё-таки всхлипывает. Улыбается сквозь слёзы: — Я бы в жизни не призналась, что любила кого-то из вас двоих.       — Но меня ты всегда любила больше.       — Но тебя — всегда больше.       Вопросов по-прежнему слишком много, а задавать их рано. Зачем они, если можно просто лежать на боку друг напротив друга, смотреть и улыбаться. Когда лучи солнца становятся косыми и начинает клонить в сон, оба боятся заснуть. Держатся за руки, как дети, соприкасаются коленями под тёплым одеялом.       — Если я приду в себя и пойму, что ты — сон… — Сатору болезненно улыбается.       — Ты проснёшься и увидишь меня рядом, — твёрдо отвечает Сёко. Больше не говорит ничего, потому что если проснётся в схожей реальности, то просто шагнёт с балкона. Или нет, ведь теперь несёт ответственность за двоих. Сказать сейчас? Фантазии плевать на будущее. Реальность может подождать подходящего момента. Поэтому Сёко просто целует его в кончик носа и первая доверчиво закрывает глаза.       Просыпается в темноте, но она уютная, а рядом — тепло большого тела. Сёко хочет обнять, тянется, когда он вдруг резко садится, распахивает глаза, и те почти светятся бирюзой в темноте. Пугает и завораживает.       — Я тут, — моментально зовёт она, садясь рядом. — Я тут.       Он оборачивается, сканирует взглядом сперва её, потом комнату, и снова её. Обнимает с силой. Сёко кусает губу. Она не хочет об этом думать, но начинает чувствовать себя неуютно рядом с этим незнакомцем. Ей нужен Годжо Сатору, человек-праздник, а не замкнутый незнакомец, боящийся теней.