14. Искры

             Дождь затяжной. Накрыл город и не думает останавливаться. Оседает на волосах, напряжённом лице, обнажённых плечах. Сатору стоит на балконе, смотрит на падающие капли и наслаждается возможностью чувствовать. Дуновение ветра, запах улицы, холод и то, как облачка пара вырываются из приоткрытого рта. Сколько он провёл в тюрьме? Сбился со счёта после первого года. Время. Такого понятия там попросту не существует. Ничто, безумие, сводящее с ума, пустота без цвета, вкуса, запаха. Для того, кто владеет всей Бесконечностью этого мира, пустота тюрьмы — верный способ сойти с ума. Сатору не знает, как сильно пошатнулся рассудок. С виду всё в порядке, и вроде ничего не изменилось, только мысль о том, что это всё — иллюзия воспалённого разума, постоянно маячит на периферии сознания.       Смех, похожий на лай и завывание голодного пса; слёзы, что звучат как громкий истеричный хохот; крики, когда обдирается глотка и срываются связки; и тишина, громче любого крика, состоящая из стука сердца… Сатору с самого начала знал, что выдержит, сперва это было даже забавно. Но сейчас угроза вновь оказаться в тюрьме могла бы повергнуть в состояние, близкое к панике. В этом стыдно признаваться даже самому себе, это невозможно представить. Надо привести себя в порядок, впереди решающая битва с Сукуной, нет времени расслабляться и играть с собственным рассудком в угадайку. Это всё происходит в реальности, как холодный дождь и серое небо над головой, как… Губы растягиваются в улыбке. Чужое тепло касается спины раньше, чем укоризненный голос:       — Ты совсем с ума сошёл? Хочешь замёрзнуть? Хотя бы оделся, — ворчит Сёко и набрасывает на плечи плед. — Идём, дождь стал сильнее, хватит тут торчать.       Вопреки своим словам, сама уходить не собирается: достаёт сигарету, прикуривает, пряча в ладони. Глубоко затягивается. Сатору чувствует её взгляд, но не поворачивается.       — Сегодня опять проведёшь весь день в техникуме?       — Да. Надо тренироваться и про учеников не забывать. Юта вернулся, Юджи надо подтянуть, да и остальные…       Он тяжело вздыхает, стискивает кулаки. Пока он прохлаждался в тюрьме, погибла Нобара. Ушёл Нанами, в чью смерть Сатору до сих пор не может поверить. А Мегуми… Боль обжигает и растекается по грудине пульсирующим ожогом. Остался он там, внутри, или тоже потерян навсегда? Сатору запрещает себе думать об этом, только не умеет отключать мозг. За все смерти и исковерканные жизни он готов разобрать Сукуну на атомы. Чувство вины грызёт с тех пор, как вернулся: может, с самого начала надо было позволить совету расправиться с Юджи. Только угроза никуда бы не делась, ни в их поколении, так в следующем Сукуна всё равно возродился бы. И не факт, что в то время у человечества был бы Шестиглазый.       — Сатору, — тихо зовёт Сёко. И вдруг утыкается лбом в его плечо. Он вздрагивает всем телом, опускает на неё взгляд и сгребает в охапку. Судорожно выдыхает. Прижимается виском к макушке.       — Я тут. — Он обнимает крепче, Сёко ворочается, обнимает за торс, согревая горячими ладонями. Дышит прямо в ямку между ключиц. Сатору чувствует, как её губы касаются кожи, и сердце готово выпрыгнуть из груди — таким огромным оно стало.       — Когда всё закончится, — тянет он, поглаживая её начинающие влажнеть волосы, — обязательно поедем куда-нибудь. В Кении уже были. Может, в Россию?       Дыхание Сёко сбивается и становится чаще. Она кивает и обнимает со всей доступной ей силой, и Сатору ответил бы тем же, если бы не боялся переломить её пополам. Их отношения не про бурную страсть, которая, ярко вспыхнув, исчезает навсегда. Они знают друг друга больше, чем кто-либо на Земле. Они доверяют друг другу целиком и полностью. Во всяком случае, у Сатору перед Сёко нет секретов. Она приняла его настоящего много лет назад.       Это невероятное чувство — быть кому-то необходимым и нуждаться в этом человеке с той же силой. Даже если её нет рядом, он чувствует присутствие. Достаточно знать, что она живёт на одной с ним планете, чтобы быть счастливым. Странно рассуждать о личном счастье перед катастрофой, которой обернулся инцидент в Сибуе, когда земля горит под ногами. А может, это защитная реакция, желание зацепиться за что-то хорошее, потому что там, впереди, нет определённости. Сатору знает, что лишь он способен победить Сукуну, как знает и то, что это — главная битва в его жизни. Та, ради которой он вообще появился на свет. И исход может быть любым. Всё, чего хочет Сатору сейчас: уверить всех родных и близких ему людей, что справится. Они должны знать, должны быть спокойны, а он… Он готов отдать всего себя без остатка, только бы знать, что это было не зря. Жаль только терять Сёко, но там, за гранью, не будет сожалений, а здесь им нет места.       — Ты правда будешь сражаться с ним в одиночку?       Сёко прижимается щекой и ухом к его груди. Оба не чувствуют холода, хотя плед на плечах давно намок. Этот разговор повторялся не раз и не два, заканчивался и слезами, и криками, и тихим смирением. Что-то поменялось в Сёко, и он никак не может понять, что именно. Она стала громче, ярче, как будто изнутри включили подсветку. Сатору думает, что это связано с попытками его вернуть. Даже представить не может, как сильно она переживала. Понимает её волнение и обоснованный страх снова потерять. Но она в свою очередь должна понять, что он не может иначе. Команде там не место, отвлекаться на других Сатору не собирается. Переживать за других — тоже. Это будет безжалостное и беспощадное сражение, где оба выложатся на пределе возможностей.       — Ты замёрзла. Давай вернёмся в постель, — отвечает он и подталкивает к двери. На удивление Сёко не сопротивляется, видимо, и правда замёрзла. В спальне прохладно, мокрая одежда липнет к телу. Сёко снимает её, дрожа и стуча зубами, пока Сатору, бросив плед и штаны на пол, настраивает душ.       — Ты пытаешься меня так отвлечь? — спрашивает она, становясь под тёплую воду. Сатору гладит плечи и спину, разгоняя кровь.       — Нет, — отвечает он без тени улыбки. Смотрит из-под густых белых ресниц. — Ты знаешь, что по-другому не будет.       — А если… — Сёко прикусывает губу, бросает взгляд поверх его плеча. — Если бы мы были женаты… если бы у нас были дети?..       — Тогда тем более у меня не было бы выбора. Или ты бы предпочла, чтобы наши дети жили в мире, в котором существует Сукуна? Если бы этот мир вообще существовал.       — Я не дура и отлично всё понимаю, — с раздражением Сёко убирает его руки. Смотрит снизу вверх, нахохлилась. — Я не понимаю, почему ты должен идти один.       — Думаешь, я позволю ещё одному ученику погибнуть? — тихо и сухо говорит Сатору. Раздражение и его заставляет встать в позу и скрестить руки на груди. Между ними хлещет вода, постепенно ванная заполняется паром. — За кого ты меня принимаешь?       — За человека, который любит лишний раз покрасоваться. Не думаю, что ученики — единственная причина, по которой великий Годжо Сатору идёт на смертельную битву в гордом одиночестве.       — Можешь считать как хочешь, но я — Сильнейший, этого не отменить.       — Ой, только не начинай про свою уникальность, — закатывает глаза Сёко.       — Я лишь констатирую факт.       — Ты — Сильнейший, и один раз уже попался на уловку.       — Ты знаешь, как это было!       — Глупо думать, что Сукуна не придёт с козырем в рукаве!       — Да он весь — сплошной козырь! Не мозг, а сила! Он не умеет думать наперёд!       — Ты, как я погляжу, тоже, иначе не согласился бы на эту авантюру! У тебя за спиной все маги Японии и даже из других стран прибывают на помощь! А ты решил поиграть в собственное превосходство!       — Раньше ты всегда в меня верила, что изменилось сейчас? — Сатору шагает к ней, становится под душ, пристально смотрит в глаза. Сёко что-то скрывает, но что именно, не разобрать. Он не умеет читать мысли, и человеческие души не может читать тем более. У неё завелись от него тайны?       — Что тебя беспокоит? Помимо боя с Сукуной. Что это, Сёко? Это касается меня? Нас?       — Нет, — отвечает она слишком быстро. Сатору проглатывает неприятный комок, но решает не настаивать. Сёко взвинчена и напряжена, и он ничего не может с этим поделать. Не сейчас. Оставляет её в душе, широким движением обматывает полотенце вокруг бёдер и выходит, оставляя мокрые следы на полу.       На смену раздражению приходит тревога. Эти отношения слишком важны, чтобы он мог позволить себе потерять их. И едва ли это приведёт к разрыву, только… Сатору глубоко вздыхает, входит в гардеробную и начинает одеваться. Надо ехать в техникум, но как же не хочется оставлять Сёко так — на пике ссоры. Снова глубоко вздохнув, Сатору ставит чайник на кухне, сгибает пальцы и рассеянно стучит костяшками по столу. Осталось меньше недели до Рождества. Он уже сам жалеет, что запросил такой срок: лучше бы разобраться скорее. При любом исходе всё наконец закончится. Сёко входит почти беззвучно, но он всё равно слышит. Напрягается, да так и не может расслабиться: она не обнимает со спины. Заваривает кофе, нарочито громко возится в холодильнике. От эмоций воздух искрит.       — Так и будешь молчать?       Сатору поворачивается и прислоняется к столешнице. Кладёт руки по обе стороны от себя. Сёко смотрит хмуро поверх чашки. Тоже не стала садится: стоит, с кружкой у раковины.       — Я не знаю, что говорить. Ты всё равно не поймёшь.       — С каких пор мы стали говорить на разных языках? — Сатору склоняет голову набок, сводит брови над переносицей.       Сёко протяжно вздыхает, отставляет чашку и смотрит в глаза. Начинает тихо, на грани обессиленного шепота:       — Ты когда-нибудь ждал? Хоть раз ты ждал чего-нибудь, Сатору? Кого-нибудь? Ты всегда в эпицентре бури. Любая заварушка — можно было гарантировать, что ты либо сам её устроил, либо влез туда, куда не просили. Разборки с проклятьями или парнями из киотского техникума — ты тоже был везде первым. Везде, всегда, во всём ты шагаешь вперёд, оставляя всех на шаг позади. А я… Я всегда вас ждала. Теперь жду тебя. И, знаешь, я чертовски устала ждать и бояться! И теперь повторю свой вопрос: ты когда-нибудь ждал?!       Её кулак ударяется в грудь, в глазах столько боли, что Сатору начинает в ней захлёбываться, не представляя, как можно вычерпать. Какими словами осушить, как успокоить? Сёко ведь насквозь видит его попытки убедить, что всё непременно будет хорошо. И она права — один раз он уже попался. Пусть Сукуна не гений тактики и стратегии, пусть полагается на силу, но и у Сатору, кроме силы, нечего предложить.       — Когда всё закончится, — начинает он, делая осторожный шажок навстречу, — обещаю, тебе больше никогда не придётся меня ждать. Я всегда буду рядом.       — Нет. — Подбородок Сёко начинает дрожать, глаза стремительно заполняются слезами. Раньше она не плакала так часто. — Нет, ты всегда будешь уходить, Сатору.       — Думаешь, я не смогу измениться?       — Зачем? — Сёко жалобно, криво улыбается. Обхватывает себя за плечи. — В этом весь ты.       — Тогда чего ты от меня хочешь? — спрашивает он обманчиво мягким голосом.       — Не знаю, — всхлипывает Сёко и позволяет себя обнять. Трогательно шмыгает носом, когда его ладони начинают гладить спину и плечи. Поцеловав в макушку, Сатору берёт её за плечи, отстраняет от себя и смотрит в блестящие глаза.       — Лучше бы ты ревновала к девушкам, — говорит с ухмылкой. — Ревность к проклятьям немного… странно звучит.       — Дурак, — хмыкает она с горечью. — Слышишь только то, что хочешь услышать.       — Может быть. Но разве ты не любишь меня такого?       — Не знаю. Иногда мне кажется, что любить тебя себе дороже. Всегда думала, что диапазон моих эмоций невелик, но ты умудрился вытащить наружу то, чего раньше во мне никогда не было.       — Ты… жалеешь? — Сатору требовательно смотрит в глаза.       — Даже если жалею, уже поздно что-то менять. — Сёко наконец улыбается искренне, хоть и печально.       — Почему? — от страха сводит желудок. Он действительно причиняет ей столько боли? Если это так, нужно ли продолжать и делать только хуже? Ему проще отрезать себе руку, чем уничтожать Сёко самим собой.       — Не бери в голову. — Она гладит его щёку. — Прости, я в последнее время слишком нервная. Может, стоит взять несколько отгулов. До Рождества. Как ты считаешь?       Сатору накрывает её ладонь своей. Беспокойство никуда не ушло — она банально закрывает тему. Но разве сейчас у них обоих достаточно ресурсов, чтобы устраивает разбор полётов? У него голова занята явно не этим. Когда всё закончится, они обязательно обсудят все подводные камни и избавятся от них.       — Лучше возьми после, проведём Новый год в каком-нибудь доме за городом. Уедем туда, где много снега.       Машина уже приехала и ждёт внизу. Сатору уходит с постыдным чувством, что сбегает: от Сёко и проблем. С Сукуной всё понятнее, чем с этой женщиной, которую каким-то чудесным образом он заполучил себе. Надо выделить время и выбрать кольцо. Несмотря на все проблемы, Сатору знает, что хочет видеть её постоянно. Может, усадить уже дома и сделать пару детишек, чтобы было громко и шумно. Может, тогда она перестанет бояться, потому что он, как и обещал, всегда будет рядом.       

***

      В бывшем кабинете Яга-сенсея Сатору чувствует себя странно. Помещение выглядит пустым и мёртвым без крупной фигуры, мастерящей кукол. Даже те сиротливо жмутся в самом тёмном углу, разом растеряв и часть проклятой энергии, которую давал создатель, и волю нападать или быть хоть немного активными. Косятся на Сатору с надеждой, будто он может дать им желаемое. Проклятой энергии в нём с избытком, но надо ли заряжать жизнью тех, кто жить больше не хочет?..       Они собрались тут втроём: настоящие заговорщики. Дряхлый старик Ёсинобу Гакуганджи и вечно раздражённая Утахиме. Как по фамилии — Сатору забыл. И оба молчат.       — Ладно, — Сатору начинает первым. Немного гудит затылок — опять толком не спал. С Сёко не ладится, от мыслей пухнет голова. — Значит, Совет предлагает бросить наших ребят на убой? Отлично!       Длинные пальцы смыкаются в замок, аккуратно, подушечка к подушечке. Сатору холодно улыбается: как долго он ждал этого момента? Угроза близким стала реальной, значит, у него развязаны руки.       — Это не повод, Годжо, — скрипит Гакуганджи.       — Отчего же? — весело спрашивает Сатору. Мысль о том, чтобы, наконец, уничтожить ублюдков, даёт небывалый подъём. Бой с Сукуной уже сегодня, надо лишь разобраться с мелочью до него.       — Может, не стоит?.. — начинает Утахиме, но Сатору упруго встаёт и разминает торс.       — Я готов, не надо этой ерунды про «остановись», м.       — Остановись!       Сёко появляется слишком драматично. Сатору смотрит на Утахиме: она явно написала. Гакуганджи и Утахиме отходят в угол, а Сёко… Сёко смотрит, препарируя на глазах. Достаёт орган за органом, пока не остаётся сердца. И лишь тогда до Сатору доходит всё. Перемены в настроении, страх, слёзы, просьбы не рисковать… Он сам не понимает, как оказался рядом. Забывает о лишних свидетелях, просто обнимает, и глаза влажнеют. Не до слёз, но ощутимо.       — Почему?.. — шепчет, отлично зная ответ.       — Ты бы не отступил, — всё-таки говорит Сёко. — Не ходи.       — Не могу.       — Не ходи.       Она пытается вырваться, но он крепко держит, чтобы не растерять это тепло, может, последнее в жизни. Сёко борется молча и упрямо. Пихает, пинает, даже пытается укусить, но он просто держит, понимая, что если не вернётся, потеряет так много. Слишком много. Невосполнимо. Сёко трепыхается молчаливой гордой птахой, а он… Он дышать не может. Если сейчас всё бросить, никто не найдёт. Никогда. И на миг, тоньше паутины, Сатору представляет, как это будет. Жмурится.       — Прости.       Сёко разом обмякает и упирается лбом в плечо. Сатору целует в лоб и отпускает. Отрывает от сердца и уходит, потому что нельзя останавливаться. И этот бой необходим всем. И ей в первую очередь.