Адским пламенем (Карлах Клифгейт/ОМП, Карлах Клифгейт/Уилл Рейвенгард)

Пламя извергается из жерл бесчисленных, неугасимых вулканов. Пламя рвётся из кипящих недр земли клокочущими гейзерами. Пламя танцует на чахлой горстке хвороста. Иссохшие ветки трещат, распадаясь золой. Карлах неотрывно следит за сизой струйкой дыма, ползущей к багряному небу, и блики пламени отражаются в её янтарных глазах. Непрекращающийся гул отдалённого грома заглушает тарахтение движителя, и она всё чаще забывает, что её кровь гонит по венам движение шестерёнок. Порой движитель барахлит, натужно пыхтит, плюётся прогорклыми каплями масла. И Карлах тревожно замирает, гадая, не напрасна ли была их жертва. Её. Его. Уилла. В особенности Уилла. Улыбчивый колдун никогда не жалуется. Лишь неуклюже шутит, что вовремя обзавёлся дьявольски толстой шкурой: раскалённый пепел, парящий в вибрирующем жаром воздухе, не оставляет на ней уродливых ожогов. Тигу вот не повезло: нежная эльфийская кожа горит под сизым адским снегом, и он прячет расколотое шрамом лицо под плотным капюшоном.  Разбитной, насмешливый бард кажется осколком чужеродной реальности здесь, посреди пылающей равнины. Неуместным, будто шут на похоронах. Раньше его неутомимый оптимизм согревал Карлах, вытаскивал её из самых глубоких ям отчаяния. Теперь... теперь глумливые песни царапали шестерёнки её надсадно пыхтящего движителя зазубренной иглой... Уилл понимал торжественную катастрофичность их положения. Он усердно полировал безупречно острую рапиру, пока Тиг залихватски перебирал весело звенящие струны. Он молча слушал её мрачные рассказы об ужасах Войны крови, сочувственно кивая, пока Тиг насвистывал кабацкую песенку, помешивая ароматно пахнущую похлёбку. Он неустанно штудировал прихваченный у Гейла фолиант о разновидностях демонов, пока Тиг вырезал фигурку Джахиры из осколка вулканического камня. Уилл всегда был героем, защитником страждущих. Тиг... Тиг оставался всего лишь бардом. Когда Тиг бесстыдно целует её, не обращая внимание на лежащего к ним спиной Уилла, Карлах чудится вкус черники на тонких, жёстких губах. Даже посреди адской серы он пахнет васильками и дорожной пылью, пахнет весной. И ей становится тошно от воспоминания о ромашках, вплетённых в его тугую чёрную косу. Она неловко отталкивает барда, бормочет что-то бессвязное. Его пытливые, прозрачно синие глаза – осколки весеннего неба. Ни осуждения, ни обиды. Лишь бесконечная теплота, будто солнечный зайчик скользнул по горящей стыдливым пламенем щеке. Уилл ободряюще улыбается, бинтуя прокушенную дьяволёнком руку. Жёсткие пальцы ласково скользят по бугристым шрамам на её предплечье. Посреди огненного ада этот невинный жест опаляет её своей непрошенной интимностью. И Карлах прячет пылающее предательским огнём лицо за прядью тёмных волос. Не видит, как скулы колдуна темнеют. От отсветов адского пламени. От запаха её крепкого табака. Карлах не умеет предавать. Слишком хорошо она помнит, как выхолащивает душу едкая горечь безразличия, застывшего в чёрных, глубоко посаженных глазах. И потому упрямо клонит растрёпанную голову, гонит от себя преступные, жаркие видения, в  которых колдун призывно улыбается ей, мягко обводя контур обломанного рога кончиками пальцев. И потому, когда камбион разрубает Тига от плеча до пояса, она надрывно кричит. От боли. От несправедливости. От облегчения.