2 - «Позволь мне опереться о твою спину» (Робин и Зоро)

      — Кто ты?       — Я бог, — глаза на бледном холёном лице блёкло-голубые, будто выгорели, вылиняли на солнце, изо дня в день восходящем там, где его яркие лучи никогда не заслоняют облака. Глаза бессердечного и тщеславного сверх меры ублюдка; в них живёт смерть.       …Единственная мечта Робин с самого детства — изучать историю. Постигать тайны ушедших веков среди тишины библиотечных залов или же ступая по руинам затерянных, когда-то блистательных, а ныне забытых цивилизаций. Благоговейно водить подушечками пальцев по извивам и изломам древнего шифра, высеченного в загадочных каменных понеглифах, постигать их скрытую и запретную суть…       Но в процессе следования за своей мечтой Робин приобрела способность считывать выцветшее выражение чужих глаз, за ничтожную долю мгновения, — это легко, всё равно что вглядываться в собственное отражение. В безучастные глаза ассасина.       Не стоит надеяться обмануть самопровозглашённого бога. Робин уверена: прямо сейчас он видит в ней то же самое.       И когда в конце концов, устремившись по направлению к ней, с треском вспарывает воздух ослепительный электрический разряд, она почти не удивляется: сделала ставку — и проиграла. Снова… Куда больше её коробят последние слова противника:       — Ненавижу расчётливых баб!       Нет, она не расчётлива. Скорее чересчур догадлива — острого ума и жизненного опыта хватает для того, чтобы делать выводы быстрее других, но не более того. Она невезуча, ведь великая цель, завещанная ей учёными Охары, не является для неё оберегом. Только проклятием.       Робин кричит, когда ток прошибает насквозь её тело, судорожно и болезненно сжимает мускулы, перебивает дыхание, заставляет оцепенеть сердце.       Сколько раз смерть кружила рядом? Сколько раз удавалось уходить от неё в последний момент?.. В Алабасте Робин вытянули к жизни даже против её воли. Но сейчас она всё-таки умрёт, бесславно и бессмысленно. Одна — всякая тварь умирает в одиночку…       Разрывающая боль резко, как по щелчку пальцев, исчезает, сходит на нет, оставляя за собой слабость и опустошённость: каким-то чудом Робин всё ещё жива. Но надолго ли?..              Колени обессиленно подламываются, Робин проваливается в никуда.       Всё тело инстинктивно сжимается в кажущемся бесконечным падении, но болезненного удара о землю не наступает: её подхватывает крепкая мужская рука. Робин чудится запах морских водорослей и кованной стали, мешающийся с островатым мужским потом; раздаётся тонкий звенящий отзвук — это стукаются друг о друга от резкого взмаха головой три капли блестяще-жёлтого металла.       Ророноа Зоро.       Единственный человек из команды Мугивар, который ей не доверяет. Следит за ней пристально хищными серыми глазами. Ждёт подвоха. Но Зоро ещё так молод и оттого неопытен — в отличие от него жизнь уже научила Робин не ждать. Предавать первой.       «Не отпускай!..» — вопреки всему, её отчего-то тянет вцепиться в эту надёжную и сильную руку — ногтями, до крови. Вжаться в грубый, пропахший собачьей шерстью харамаки. Почувствовать, поверить на миг: нет, она не одна! Сначала Луффи, теперь он… Но всё, на что хватает Робин, — в изнеможении смежить веки, погружаясь в темноту, наполненную молчаливым мысленным призывом: «Не отпускай… Пожалуйста, не отпускай… Пожалуйста… Зоро!..»

***

      Три дня спустя Робин сидит на корме «Гоинг Мерри» и читает книгу. Порой отрывается от чтения и бросает быстрые взгляды поверх колышимых ветром страниц.       Остались позади Скайпия и Белое Белое море. Не ведающий жалости, всесильный бог покинул небеса, сражённый мальчишкой в смешной соломенной шляпе. Всё вокруг Робин — и она сама — вновь спустилось с небес на землю.       А странное чувство никак не уходит.       В десяти шагах от неё Зоро с мрачным видом тягает самодельные гантели. Они вечно у него меняются: чаще всего ломаются те, что в зубах — задумавшись, он способен перекусить ненароком деревянную рукоятку. Идеальной крепости его челюстей позавидовали бы даже бульдоги.       Под бронзовой от морского загара кожей размеренно перекатываются тугие бицепсы, Зоро пыхтит — ровно, без напряжения, но ужасно сосредоточенно, будто находясь в настоящем бою. Под это пыхтение гармонично шуршат перелистываемые страницы.       Вечная подозрительность корабельного мечника никуда не делась, не сошла на нет, но вместе с тем — он спас ей жизнь. Вдобавок Робин признаёт: из всей команды именно с ним ей уютнее всего оставаться один на один.       Что-то умиротворённо-вековечное расползается в воздухе посреди укрытой мандариновыми кустами кормы в эти редкие минуты спокойствия — пока остальные занимаются нехитрыми делами или буянят на другом конце крохотного кораблика. Зоро каменно-непроницаем в своей невозмутимости, словно монах, постигающий в медитации таинства коанов. Он отжимается — и пронзает отточенной нитью своего разума вселенную; он качает пресс — и слепо отпускает все мысли, те невидимо порхают вокруг него мотыльками; он рубит воздух мечом, десятки и сотни раз, одним и тем же отточенным движением, — и вокруг него стелятся тишина, пустота и гармония.       Хлопок одной ладонью. А она, Робин, — вторая, столь же безмятежная ладонь.       С каких-то пор её начинает тянуть к нему. И она не понимает этой тяги.       Он же совсем мальчик — что такое девятнадцать лет? Едва распустившийся зелёный росток. Молодой побег колючего чертополоха. Робин — двадцать восемь, и она успела узнать всё о порочности этого мира.       У неё были мужчины, много мужчин, добивавшихся её тела, пытавшихся разгадать её загадку, желавших власти над ней и её тайным знанием. Все они в конце концов не совладали ни с Робин, ни с довлеющим над ней проклятием. Трусы убегали, а те, кто покрепче, пытались её убить.       Но прежде никто не пытался спасти…       По крепкому, перетянутому бинтами мужскому торсу струится пот. Робин ловит взгляд цвета стали — мрачный, изучающий — и безмятежно улыбается Зоро в ответ. Дерево хрустит в его зубах — ну вот, очередной ставший бесполезным тренировочный снаряд отправляется за борт. Зоро встряхивает вспотевшей головой подобно запыхавшемуся псу; с ярко-зелёных, всклокоченных, вставших торчком волос летят мелкие капли. Он тянется за полотенцем, методично обтирает шею, плечи, руки.       Жуткий шрам, пересекавший его грудь, уходит под белую повязку. Робин видела этот шрам раньше, целиком, — Зоро вечно сверкает на тренировках голым торсом. Да, ему девятнадцать, но у него взгляд взрослого мужчины — того, кто видит перед собой только цель, знает эту цель, идёт к ней, невзирая ни на что, не жалея себя — разве что других. Этот шрам — его гордость: он ни разу за свою жизнь не поворачивался к врагам спиной. Его спина защищает друзей.       Робин он тоже защитил. Возможно, лишь потому, что Луффи назвал её членом команды, накама. Луффи является для него чем-то большим, нежели капитаном, — путеводной звездой. Иронично, учитывая, насколько Зоро безнадёжен в выборе направлений…       Ей вдруг отчаянно хочется, чтобы короткая передышка в её жизни, для которой она выбрала забавную каравеллу, украшенную головой овечки и нёсшую под своими парусами команду неисправимых идеалистов и романтиков, никогда не заканчивалась.       Неужели и их придётся предать?..       Неунывающего выдумщика и балагура Усоппа, чьи шутки даже у Робин вызывают искренний смех.       Наивного, заботливого и невероятно милого оленёнка Чоппера, который тянется к ней, будто к матери.       Находчивую Нами, в которой Робин видит лучшую версию себя и в которой так и не успела разрастись и укорениться тёмная червоточинка, чей отпечаток всё же время от времени проступает на красивом девичьем лице — Зоро порой тоже это замечает и оттого сердито кличет Нами ведьмой.       Услужливого и чересчур падкого на женский пол, но ужасно доброго Санджи. Научись он быть более уверенным в себе и сдержанным — девушки сами бы вешались на него пачками. Ведь Санджи — повар от бога, а лёгкий и небрежный налёт аристократизма, непонятно откуда взявшийся у мальчика-пирата из Ист-Блю, добавляет ему шарма. Хотя, разумеется, Робин не принимает его ухаживания всерьёз.       Луффи — который, не спрашивая у неё разрешения, просто взял и приказал ей жить. Мальчик-эгоист с улыбкой шире окружавшего их моря. И способностью читать людские сердца, как она читает книги. Но Луффи слишком доверился открывшейся ему в короткий миг отчаяния девочке Робин, сдавленной со всех сторон тяжестью людского отторжения, страха и злобы.       И наконец Зоро. Угрюмый мечник, привносящий в её душу подобие спокойствия.       Возможно, ей стоит оставить их прямо сейчас, сбежать, прежде чем возникнет такая необходимость — предавать. Но Робин малодушно желает продлить эти дни. Да и как угадать, когда сбегать, в какой момент прошлое снова настигнет её? А бежать не хочется. Впервые в жизни не хочется. Хочется остаться здесь, на тесном и неказистом, но полном бесхитростных мечтателей судёнышке. В месте, порождающем такую приятную иллюзию, что и её собственная мечта реальна и осуществима…       …Зоро в наброшенной на плечи цветастой рубашке с коротким рукавом отдыхает, привалившись боком к корме. Через кольцо его рук нежно, точно любовница, пропущена белая катана — он зовёт её как человека, Вадо Итимондзи; на дощатом полу палубы, вдоль его вытянутой ноги, пристроились две её элегантные и смертоносные товарки.       Робин приближается, как магнитом притянутая видом его открытой широкой спины, — тихо, словно опасаясь спугнуть встреченного ею редкостного зверя. Но Зоро так же чуток и насторожен, как и зверь. Вскидывает голову, когда чужая тень падает на драгоценные катаны.       — Что?       — Эля, мечник-сан? — улыбается Робин. По палубе прокатываются шорох и слабый перезвяк стекла, передаваемого множеством вырастающих и распадающихся лепестками рук. Где-то на камбузе рявкает невидимый Санджи: «Луффи, признавайся, это ты только что хлопнул дверцей холодильника?! Повешу замок, обормот!»       — Ага, давай, — хмуро кивает Зоро. Но тут же довольно усмехается — едва Робин передаёт ему прохладную, запотевшую бутылку.       Он вытаскивает пробку прямо крепкими белыми зубами, сплёвывает ту в сторону — и почти не обращает внимания на то, что Робин присаживается рядышком.       — Здесь тень, а на палубе стало слишком жарко. Вы не возражаете, мечник-сан?       Тот неопределённо качает головой и с наслаждением припадает к перепавшей ему выпивке, а Робин, приняв это за согласие, как бы ненароком прислоняется плечом к его спине в узком теневом закутке, не смея допустить большего. Но ей хорошо и так. Страницы книги вновь привычно раскрываются под её пальцами.       Через пять минут Зоро, убаюканный их шелестом, мирно похрапывает за её плечом, уткнувшись лбом в ножны катаны. Вокруг Робин пахнет морем, элем и сталью. Осторожно пошевелившись, она полностью откидывается своей спиной на его спину. Сейчас ни одно кресло мира не сравнится по комфорту с этим странным сиденьем. Хорошо быть тем, кого защищает спина Ророноа Зоро.       «Позволь мне опереться о твою спину».       С корабельного носа доносятся отзвуки весёлой возни: кажется, Луффи, Усопп и Чоппер рыбачат. И, судя по резким всполошённым крикам Нами, пытаются вытащить на обед не кого-нибудь, а самого Морского Короля.       Пожалуй, решает Робин, расслабленно утыкаясь взглядом в книгу, она ещё недельку побудет ассасином на каникулах.