3 - «В лиловых сумерках» (Мугивары, зарисовка)

      — …Эй, эро-кок, я и не догадывался, что ты лауреат. Премии Дарвина*, — протянул Зоро, наклонившись и рассматривая распластавшегося на палубе Санджи.       Тот лежал на спине, а его лицо и грудь были обильно залиты кровью, но никого из команды, кроме впечатлительного Чоппера и звереющей на глазах Нами, это особо не беспокоило. При каждом выдохе кровь пузырилась из носа наружу двумя маленькими фонтанчиками.       — Тебе не понять, Маримо. Я умру счастливейшим человеком во всех морях, — восторженно прогундосил Санджи, чьи глаза до сих пор имели форму сердечек. Напор фонтанчиков усилился. — Во имя любви к прекрасным мелорин!       Зоро задумчиво вперился взглядом в море, куда незадолго до этого юркнули с палубы три прекрасные мелори… тьфу ты!.. три весьма выдающиеся русалки. Выдающиеся главным образом в области груди, к которой те с радостью прижимали Мугивар, спасших их от банды зарвавшихся работорговцев.       Санджи задержался в русалочьей компании дольше всех, принимая «благодарности» от всех троих по очереди. А потом двинулся на новый заход… Неудивительно, что впервые за долгое время, с момента визита на Остров Рыболюдей, с ним случился носовой рецидив.       В наступающих сумерках море казалось романтично-лиловым. И колыхалось так плавно и непрерывно: вверх-вниз, вверх-вниз… Зоро помотал головой.       — Так и запишем на твоём могильном камне, мишенебровый: «Его доконала любовь».       Чоппер тем временем вышел из оторопи от товарищеской кровопотери на ровном месте, приволок аптечку и принялся оперативно затыкать ноздри Санджи ватными тампонами. После парочки уколов с кровоостанавливающим препаратом бледное лицо кока начало понемногу розоветь; он даже нашёл в себе силы приподняться, элегантно щёлкая зажигалкой:       — Всяко лучше, чем то, что я лично выбью на твоём: «Не способен связать с женщиной двух слов, предлагает показать свою катану», — парировал он. Сигарета во рту и тампоны свирепо и синхронно заходили ходуном в такт его словам. Сердечки схлынули, взгляд, устремлённый на корабельного мечника, стал прямо-таки кинжальный.       — Ах ты ж!.. — Зоро и здесь не сподобился связать внятное ругательство. Его язык уже порядком заплетался от трофейной выпивки, ящик с которой недавно так удачно взбултыхнулся на месте затопления вражеского судна (Нами ругалась: никакой стратегии, шваркнул издали без предупреждения по кораблю своим Они Гири и расчекрыжил его пополам. Хорошо хоть русалки всплыли, а пираты нет!). — У меня хотя бы катаны есть! А ты… А у тебя… всего лишь… — он запнулся: «эро-кок» уже был, «брови-завитушки» приелись. Делать уничижительную сцепку с едой — ему же самому выйдет боком за завтраком… — Галстук у тебя, вот! — наконец обвиняюще выпалил он.       Санджи на такую серьёзную претензию только ошарашенно вздёрнул пресловутые брови-завитушки. И на автомате поправил заляпанный кровью галстук.       От этой сцены Луффи не выдержал и громко захохотал, хлопая себя по коленкам. Брук тоже издал короткое «Йо-хо-хо-хо!» и с удовольствием отпил из чашки с чаем. Зоро подозревал, что причина вечно хорошего настроения скелета крылась в том, что тот щедро подливал себе в чай рома из корабельных запасов — и ни с кем не делился.       — Да-а, Зоро-сан… к сожалению, он прав. Стоит признать, несмотря на всё, чего вы достигли с Хиёри-сан в Вано, уровень ваших ухаживаний — и оскорблений — весьма прозелитский, даже по сравнению со мной, — объявил Брук. — А одна из русалок, между прочим, снизошла до моей мольбы и обещала показать мне трусики.       — Брук! — подбежавшая Нами ожидаемо хрястнула любителя женских трусиков посохом промеж лопаток. И, похоже, подумывала ужесточить наказание.       — Если только у неё появятся ноги, Нами-сан! — замахал тот в своё оправдание пальцами-костяшками.       Нами с некоторым колебанием опустила посох, оставила поверженного противника в покое и ушла, раздражённо бормоча себе под нос: «Надо будет высчитать по сто тысяч белли из добычи за каждое упоминание трусов на борту! И за «мелорин» тоже!»       А Брук, дождавшись, пока она скроется в каюте, добавил громким шёпотом:       — Но это не так уж и маловероятно. Милой морской деве явился об этом вещий знак в шаре местной прорицательницы — говорят, подобные видения всегда сбываются…       — Бру-ук… — с завистью выдохнул Санджи. — Трусики милой русальей мело… — он осёкся, но тут же решительно закончил (заранее признал себя банкротом): — …рин!       — Минус двести тысяч белли! — немедленно прилетело из-за незакрытой двери кают-компании.       Луффи зашёлся хохотом ещё сильнее, на этот раз на пару со схватившимся за живот Усоппом. У последнего капитан своей растянувшейся резиновой рукой только что стянул с тарелки кусок мяса на косточке — а тот и не заметил.       …Всё это время, благополучно пропустив все «трусики», «катаны», «галстуки», многочисленные «мелорин» и жертвы во имя любви, Робин и Фрэнки обнимались на корме в лиловых и томных, покачивающихся сумерках, позабытые своими накама и прикрытые от них разросшимися стволистыми кустами мандаринов.       Из-за кустов время от времени доносилось хихиканье, прерываемое строгим «Киборг-сан» и прочувствованным «Детка, ты су-у-упер! Оу!..»       Умирать во имя любви они явно не планировали, разве что целоваться, обжиматься и творить прочие приятные уму и телу нелепости. Чтобы обхватить могучую фигуру Фрэнки во всех стратегически важных местах, Робин отрастила четыре дополнительных руки.       Милующуюся парочку засёк один лишь вернувшийся с проводов спасённых русалок Джимбей. Но ничего не сказал, только засунул ладони за пояс кимоно и негромко посмеялся, спускаясь мимо них на палубу: ему, в силу возраста и богатого жизненного опыта, были не чужды чуткость и сентиментальность.       Он явился как раз вовремя, чтобы удержать разъярённого Усоппа, который, обнаружив пропажу своей порции, наседал на Луффи с криками, что если кому-то и суждено умереть на борту «Санни», то произойдёт это не во имя любви, а исключительно во имя мяса на косточке…