Часть 2

Но вот как-то вечером, покончив с прополкой огорода и окучиванием картошки, Ройн возился за сараем, подбирая новые доски для будущего забора, когда услышал незнакомые голоса. Посетители шли со стороны улицы и теперь приближались к дому. Баба Тома возмущённо продолжала когда-то начатый диалог: --Да это совсем не ваше дело, кто он такой! От вас, родственничков, вообще помощи не дождёшься! Сто лет в обед, как появлялись тут! --Ну, мам, не начинай! - недовольном тоном повторял мужской голос. Ройн осторожно высунулся из-за сарая, хотя в семейной перепалке участвовать совсем не собирался. Просто стало любопытно. Оказалось, кроме двух взрослых там ещё трое детей. Две девочки подростка, и мальчик, тот самый Ванечка. Первым заметив Ройна, он тут же, радостно подпрыгивая, замахал рукой. --Эй, дядя, привет! - И уже бросился к нему бежать, но мать грубовато одернула его, поймав за руку. --Ты что! Не подходи! Разве ты не видишь? Это же эльф! - испуганным и предупреждающим голосом шикнула она. Малыш обиженно надул губу, но все-таки остановился. Ройн опасливо попятился, снова прячась за угол сарая, и проклиная себя за то, что вообще показался. --Вечно ты, мама, сирых и убогих пригреваешь! Будто у самой забот мало! – брезгливо заметил мужчина, по-хозяйски прошагивая меж грядок к дому. --Забот, говоришь?! - рассержено рычала бабушка. - Да у меня их, сколько тебе и не снилось! Прослышал про помощника, так явился, да? При детях бы постыдился так себя вести! Коли нет у тебя ничего важного ко мне, иди подобру-поздорову! Все, что хотел, узнал? Вот и разговор окончен, - профыркала она и первой прошмыгнув по ступеням на порог, захлопнула перед ним дверь. --Ма, да ты сама себе забот напридумывала! – в пустоту крикнул тот. - Сидела бы уже отдыхала со своими пчёлами! Всё молодишься да хорохоришься! Ройн расстроенно посмотрел на небо, прислоняясь к сухой шершавой стене сарая под небольшим козырьком, оборудованным от дождя. «Ох, ну неужели опять я виноват...?» Так в дом никто и не вошел, гости ещё немного побродили по огороду, разглядывая заросли овощей и корнеплодов, будто пришли в музей, или просто тянули время. Дети сорвали по огурцу и, помыв под умывальником, дружно хрустели. Взрослые о чем-то шептались. В конце концов, сын твёрдым шагом обошёл дом и заглянул под навес, где сидел Ройн. Тот привстал и поздоровался, на что человек смерил его суровым взглядом, сам себе кивнул, мол "всё ясно", поджал губы и пошёл обратно. Это было неприятно… Когда семья ушла, расстроенный Ройн прошёл в дом. Баба Тома сидела у окна, наморщившись так, что казалось, её лицо превратилось в одни сплошные морщины, без глаз, носа и рта. --Простите... Может быть, мне стоит уехать пораньше? - в нерешительности проговорил он. --Вот ещё чего удумал! - тут же воскликнула она, всплеснув руками и соскочив с места. - Даже и не обращай на них внимания. Глупые! Помоги, лучше на стол собрать. – Она побежала доставать тарелки и скорыми движениями раскидывать на стол вместе с ложками. – Поди в погреб, огурчиков принеси. --А почему вы не зовёте в гости всех своих внуков? – вернувшись, рискнул осведомиться Ройн. --Было время, звала. Да толку мало. Как придут, так обязательно мы с ними поцапаемся. Видать, характеры не подходят. А внуки что? Девицы вон выросли уже, невесты: им всё некогда да недосуг. Один Ванечка, сам видишь, прибегает иногда. Хороший мальчонка, не попортился ещё, - вынимая ухватом из печи чугунок, заметила она. – Что вот делать, если собственные дети не оправдывают ожиданий? Вот всё ждала сына. Нарожала четырёх девиц, дождалась, наконец, пятого, младшенького. И что теперь! Любила их всех, воспитывала, учила всему…. Дочери теперь в соседних деревнях. Редко видимся. Хоть и стараются по праздникам приезжать, подарки везут. Да и мужья у них неплохие. А сын, вон, как видишь, под боком. Да толку-то! Переехал, семью завёл, дом построил. Молодец! Что ещё нужно мужику-то! Ну а мать… а что мать? Чем больше им отдаешь, тем меньше получаешь. Видно, так оно в жизни. Вон на другие семьи глянешь, там родители так уж лупили ребят, а сейчас эти дети взрослые и каждый день к этим родителям являются. И помогают, за уши не оттащишь, и «мамочка любимая». Ох… А мои… - она рассеянно махнула рукой. - Гости по великим праздникам, да за урожаем пару раз в год. А тут вон услыхали звон, прибежали. Надо, видишь, им узнать, что именно ты тут делаешь, по какому праву, да с какими намерениями. Вдруг ты решил всё моё наследство забрать? Так же, мол, часто бывает, старики под конец свой обычно с ума сходят, да на первых встречных всё своё имущество записывают. Ройн от удивительно наглой невероятности данного предположения по обыкновению потерял дар речи. Увидев его ошарашенное выражение лица, баба Тома засмеялась. --Да не переживай! Во-первых, я ещё не совсем рехнулась. Во-вторых, это всё болтовня. Любят люди сплетни распускать. А у нас тут деревенька маленькая, все друг друга знают. Скучно просто так жить, и начинают придумывать сказки. Ну, а в-третьих, не буду же я тебя так подставлять и завещать тебе, эльфу, дом в человеческой деревне! Тебя же съедят! * После визита всей семьи к бабе Томе, Ванечка не приходил пару дней. Старушка уже стала волноваться и собиралась сама отправиться на другой конец деревни к сыну, чтобы поругаться и узнать в чем дело. Но не успела: малыш явился сам. Хмурый, он прошёл через огород и, найдя Ройна на задворках, молча сел рядом, пока тот распиливал доски нужной длины. --Привет, - нехотя заговорил мальчик, когда Ройн поздоровался и обратил на него долгий вопросительный взгляд. - Мама сказала, что ты эльф. …Ты эльф? --Да. --Значит ты не джинн. Жалко… А эльф — это плохо? --Кому как, - пожал плечами Ройн. --А люди что, эльфов не любят? --Выходит, что не любят. --А за что? --Наверное, потому что боятся. --А зачем? --Ну... мы немного отличаемся… от вас. --Ушами? --И ушами тоже, - со вздохом отозвался Ройн. --А почему ещё отличаетесь? Ты тоже очень отличаешься от человека? --Я… - он задумался, не зная, как именно ответить. - Многие эльфы, действительно, кроме как ушами, ничем и не отличаются от людей. Некоторые ещё только цветом кожи. Но это не страшно. Просто иногда встречаются те, которые могут причинять вред. Вот именно их и боятся. --А их много? --Нет. Совсем мало. Да и вред они могут причинять только таким же как они. --А ты причиняешь вред? --Нет. Я не умею и не хочу. --Это хорошо, - малыш неуверенно улыбнулся. – Но всё-таки очень жалко, что ты не джинн. Как бы я хотел тоже, чтоб исполнилось хоть одно желание! - мечтательно вздохнул он. --И какое же твоё желание? - не без интереса осведомился Ройн, отвлекаясь от работы. --О! Я бы хотел какую-нибудь…. игрушку. --И всё? --Да! Какую-нибудь здоровскую и мальчишескую! А-то у меня сестры. А мать, она кукол шьёт на продажу в другие деревни. А зачем они мне нужны? Я же мужчина! Какие мне куклы! – с недетской уверенностью залопотал малыш. - Я хочу, как ты, быть большим и на коне скакать! И всё уметь! А мать говорит, что я ещё маленький. И что она меня ничему научить не может! И вечно отсылает к отцу. А ему всё время некогда! - Ванечка надулся, обиженно сложив руки на груди, явно подражая движениям взрослых. - Он всё время занят! Всё время в разъезжаниях своих деловитых. А когда дома, какую-то торговлю всё время считает! Как будто больше нет ничего! Иди сам поиграй! Только торговля и торговля, торговля и торговля! И всё время опять куда-то уезжает на повозке. А я хочу, я хочу… - на глазах мальчонки навернулись крупные слёзы. - Хочу, чтобы папа был такой, как ты. Чтобы играл со мной и разговаривал, рассказывал интересное! – у Ройна самого аж горло сдавило от жалости к мальчонке. И от того, что он вдруг сам себя наконец-то почувствовал взрослым. В свои двадцать с лишним он всё равно продолжал ощущать себя подростком, который ничего не может и от которого ничего не зависит. Парень сочувствующие потрепал малыша по волосам. Ройну показалось, что тот серьёзно расстроен, и это не просто детский каприз. Он, конечно, не общался раньше с детьми и не знал, как именно с ними ладить. Но этот малыш, в своей искренности, вызывал неподдельное умиление. Сейчас, когда он говорил о матери, отце и сёстрах, Ройн вспомнил свою семью, которая лет восемь назад раскололась на кусочки и потерялась в этом большом незнакомом мире. Такие мысли он всегда отгонял. В них не было необходимого тепла, в котором он так нуждался. Тогда он неосознанно подумал о Ней, той самой девушке, с которой знаком уже почти год и всё равно так же далёк от неё, как и раньше. Или, может быть, это она далека, и дотянуться сквозь стену отчуждения слишком сложно. Да и есть ли в этом смысл? И всё равно… До встречи с ней, он вообще старался не вспоминать о понятиях «семья» и «любовь». Да и после встречи также исключал всяческие мысли об этом. Казалось, что не думая, существовать будет чуть полегче. Но нет, не помогало. В селе, где он жил раньше, конечно, же были симпатичные девушки. А ещё в другой деревне, где приходилось бывать вместе с бригадой разнорабочих, или во времена обучения плотническому делу и резьбе по дереву. Он воспринимал девушек, как нечто проходящее мимо или как предмет общения, или даже как нечто опасное. Ни одну из них он не мог представить своей будущей женой, с которой бы хотелось иметь детей. Лучше не тратить на это душевные силы, особенно если знаешь, что принадлежишь кому-то другому. Мерзкое ощущение. Иногда всё же бывали моменты, когда он начинал думать о своём будущем, каким бы оно могло быть, если бы… Если бы что? Если бы не угроза вернуться обратно в ту самую деревню, которую местные называли Главной, а те, кому плохо жилось, называли Гнилой. То место, откуда мало кому удавалось уйти. А ему всё же повезло. Ведь он свободен на целый год! Вполне себе неплохой год, если учитывать интересные знакомства, преуспевание на новой работе, укрепления общей физической формы. Это немало. Но если бы он был психологически свободен, он бы вел себя по-другому? Что бы изменилось, если бы он точно знал, что больше никогда не вернётся обратно? Ответов у него не было на многие вопросы. Он даже не мог толком понять, почему в сердце запала именно она, Бэзи. Обычная горная эльфийка, младше его на несколько лет, с тонкой фигуркой и длинными каштановыми волосами. Её светло-зелёные глаза цвета подсушенной на солнце травы казались особенными, а редкие веснушки на носу и шеках – милыми. Можно было бы помечтать… Пожениться. Поселиться в спокойном городке, желательно смешанном, где все расы живут в мире и согласии. Он бы стал работать; купили бы небольшой домик, устроили бы садик с фруктовыми деревьями и большую клумбу под окошком, чтобы с утра выглядывать и наслаждаться ароматом цветов. И обязательно дети, как неотъемлемая часть любого здорового семейного очага. Парочку точно… Ройн видел её образ, когда закрывал глаза, и думал о том, что она одинаково холодна ко всем в её окружении, и он не исключение. Вроде бы от этого становилось не так обидно. Или он просто настолько старался себя в этом убедить. Нет смысла даже думать о ней, ведь когда год закончится, снова придётся вернуться в Гнилую деревню; снова быть чьей-то бесправной игрушкой… Пауза явно затянулась, и мальчонка с ожиданием разглядывал Ройна, в оцепенении застывшего с пилой в руках. --А у тебя…? У тебя есть сын, как я? – задал неожиданный вопрос Ванечка. --У меня? – будто сперва не понял Ройн. Чувство, словно на него, ещё не проснувшегося, вылили ведро прохладной воды. – Нет… нет, – тряхнув головой, поспешил отозваться он, попутно выбрасывая из головы накопившуюся кучу мыслей. – Пока что нет. --И значит, нет вредной жены? --Почему вредной? - удивился он. --Ну, папа так всегда говорит. Вот вредная жена! Где я взял такую вредную жену?! Зачем мне такая вредная жена! Откуда берутся такие вредные жёны?! --Да, в этом смысле мне повезло. Вредной жены нет, - грустно улыбнулся Ройн. – Хотя, я думаю, не все жёны вредные. Эм… по идее. --Это хорошо! Значит, у меня, когда вырасту…! У меня будет совсем невредная жена! И конь, такой же, как у тебя! Такой большой и красивый! И меч ещё во-от-та-акущий! Чтобы всех защищать! – и он изобразил его длину, расставив обе руки в стороны. --Ты здорово придумал. Надеюсь, так и будет, - улыбнулся Ройн. Малыш воодушевленно закивал, шмыгнув носом, уже полностью отойдя от прежнего минутного расстройства, и побежал играть. За все те дни, пока Ройн занимался огородом, Марк научился играть в мяч с детьми и приносить палку, однако кататься на себе никому не разрешал. Потом ещё денёк оба друга усердно пахали старым плугом новое поле бабы Томы для пшеницы. Ройн продолжал гнать от себя мысли обо всем, что осталось в Прима Либератум, и ему это вполне удавалось. Он настолько уставал за день, что по ночам спал как убитый, без снов и переживаний. Однако настал такой день, когда уже прошло больше недели с его побега из больницы. Закончив все огородные дела, он взялся, наконец, за забор, для которого успел сделать заготовки, и теперь приколачивал доски на основу для пролётов между столбами. Именно в тот момент он почувствовал чьё-то незримое присутствие и взгляд. Снова взгляд…. А ведь казалось, что его больше не будет. Размечтался! Каждый раз ощущая это, он не мог контролировать свои действия. Ему хотелось спрятаться, сжаться и убежать. Порыв бегства он мог сдержать, но вот координация всё равно нарушалась. Пытаясь скрыть своё смятение, он продолжил забивать гвоздь, но руки не слушались, и тот вошёл совсем криво, к счастью, не задев пальцы. Поэтому, плюнув на дела, Ройн бросил инструменты и ушёл в свою комнату. Для худшей видимости задернул занавески. От напряжения разболелась голова, и он лёг отдохнуть, зажмурив глаза и стараясь представить, что за ним никто не следит. Никто… Скоро все тревожные чувства прошли, но вот мысли он остановить уже не мог: снова в сознании всплыл демонический образ хозяйки Главной деревни, отпускающей его на год и открыто смеющейся в спину, и образ Бэзи, которая конечно же не ждёт его обратно. Решение, которое теперь нужно принять, было слишком тяжёлым: вернуться в Прима Либератум или просто отправиться куда глаза глядят? Лишь бы подальше от Главной деревни. «Нужно ли возвращаться? Но даже если не нужно, все равно так хочется…. Даже если осталось всего... Месяц? Или меньше... - По спине побежали мурашки, холодные и колючие. - Как мало... А я трачу время здесь, вместо того чтобы хоть немного ближе стать той, что так запала в душу. Или в мозг…? Но почему? Почему она? Всего лишь несколько дней провели вместе, пока шли в город, просто рядом находились целый год. Просто рядом... Даже не виделись толком… Одна школа, одно общежитие, один этаж... Соседи... - сердце сжалось в груди. - Целый год... чтобы понять, что хочется быть именно с ней. Может быть, это действительно важно? Важно. Ведь я и сам не хочу её бросать! Осталась ещё несколько дней. Потом всё равно вернусь... Хоть немного ещё поживу как свободный эльф, - он свернулся калачиком, подложив руку под голову. – Ну, ведь не должно же быть всегда всё плохо! Когда-то ведь это кончится? – он закрыл лицо руками, потом стал тереть его, чтобы прогнать все эти путающиеся мысли. - Главное, себя не жалеть... А то можно превратиться в тряпку... - комок нервов, застрявший в горле, мешал свободно дышать. - Не быть тряпкой...! Надо встать и работать дальше!» Он снова вернулся к забору, но дело не заладилось. В душе все настолько перевернулось с ног на голову и влезло в мышцы, что они больше не могли созидать. Всему существу хотелось разрушать: что-нибудь сломать, уничтожить, разбить... То состояние, когда от душевного бессилия физических сил становится только больше. Только они неконтролируемые, и, если поддаться порыву эмоций, можно переломать всё, что попадётся под руку. Тогда он пошёл на задворки и, с разрешения бабы Томы взяв топор и тележку, ушёл в лес. Нарубил сухого бурелома, перетаскал его к сараю, взял колун и наколол крупные куски дерева на дрова, заполнил доверху старую поленницу и сложил ещё одну новую. Баба Тома, долго наблюдая за этим действием со своих грядок, изумлённо покачала головой. --Ты бы, милок, отдохнул хоть! --Не могу, - горько усмехнулся он, раскладывая очередной ряд древесины. Все это крайне насторожило бабулю. Она сурово нахмурилась, ушла, и скоро вернулась с полотенцем и стопкой белья. --Ты, милок, что, совсем угробить себя решил? Надорвёшься же! Мне тут трупы ходячие не нужны! - Она сунула ему в руки стопку белья. - Я смотрю, ты все в одном и том же ходишь. Вот одёжки раздобыла. Надеюсь, размер подойдёт. И давай поживее. Жду тебя к чаю, понял? Пятнадцать минут тебе! - командирским голосом приказала она и ушла в дом. Только теперь почувствовав валящую с ног усталость, Ройн поплёлся в баню. Там, прислонясь к стене, он доставал из стопки по одной вещи и вешал на широкую длинную скамью. «Все-таки хороший ты или плохой, совсем не зависит от расы. Многие люди считают эльфов отбросами; многие эльфы считают людей уродами... И все-таки даже во враждебном месте найдётся кто-то хороший. Главное, в любой жизненной ситуации самому не становиться плохим. Как приятно, когда о тебе заботятся. Даже незнакомые люди...» Он сполоснулся и переоделся, успев в отведённое время всё сделать и прибежать к столу. Баба Тома окинула его внимательным взглядом, кивнула на свободный стул и придвинула к нему большую чашку травяного отвара, испускающего пьянящий целебный аромат, и кусок пирога с ревенем. Ройн скованно поерзал на месте, не зная, как себя вести в такой ситуации. Дело в том, что обычно в периоды трапезы бабуля ела первая, потом звала его, ставила всё на стол и убегала в огород. А сейчас она села напротив, выжидающе уставившись на парня. --Вот посмотри, оделся нормально и совсем другой вид. А-то ходишь в каких-то обносках! Ты кушай-кушай, - поторопила она, наливая и себе кипятка из самовара. Пирог оказался очень вкусным, но под пристальным взглядом бабушки кусок не лез в горло. --Вы хотите что-то сказать? - не выдержав этого, спросил Ройн. --Нет-нет, милок. Это я жду, когда ты заговоришь. Как ты себя чувствуешь? Не надорвался сегодня-то? --Нет… вроде бы нет. Я в порядке! - поспешно отозвался он. Бабуля, запыхтев, долго цедила свой отвар, наливая его в блюдце. Потом отставила всё в сторону. -- Откуда ты такой взялся-то, милок? - вкрадчиво смягчив голос, заговорила она. - Где твой дом, почему скитаешься неприкаянный? --Да я... Откуда и все. Просто… ещё не нашёл своё место в жизни, - потирая затылок, отозвался он. --Н-да, - бабушка сокрушенно покачала головой. – Похоже, связного рассказа от тебя не дождаться. А жаль. Я, знаешь ли, нередко путников у себя привечаю. Как кто проездом бывает неприхотливый особо, так к себе зову. Об этом вся деревня знает. Уж обычно от гостей таких я ничего особого не жду, они только тем и занимаются, что россказни травят. А мне-то, старой, этого вполне достаточно. Не всё же огородом одним заниматься. Послушать байки путешественников порой занятно. Привыкла я уж как-то к этому. А вот таких, как ты, у нас тут пока не гостило. Обычно все болтают, да ничего не делают. А ты всё что-то делаешь, делаешь, да всё молча. – Она пристально мерила его взглядом, слегка подсмеиваясь. - Парень ведь ты хороший, и по делам и внешне. Но всё ж-таки странно всё это, что истории своей не рассказываешь. Подозрительно, понимаешь? --Я… не знаю, как оправдаться, - растерянно развел руками Ройн. – Моя история не имеет значения. Не сочтите за грубость. Но даже в суде есть право хранить молчание, - сухо добавил он. Бабушка усмехнулась. --Н-да, - снова закачала головой старушка. - А сколько ж годков-то тебе, добрый молодец? --Наверное, скоро 24, - чуть задумавшись, отозвался он. --Наверное? - удивленно наморщилась та. --Да, знаете, иногда не уверен точно. Всё кажется, что мне... всё ещё лет пятнадцать. --О! Ну это нормально. Всегда такое чувство у людей. Мне вот всё кажется, что 40, а на деле уж восьмой десяток разменяла. А чего же ты всегда смурной такой? Тревожит что? --Да знаете... – от внутреннего дискомфорта он приподнял плечи и отвёл взгляд. Но всё же, раз уж так настойчиво спрашивают, надо что-то ответить. Он собрал все мысли в одну. – Просто… уже много лет живу с чувством…, что потерял весь смысл жизни. И вот недавно… стало казаться, будто я снова его нашёл, но только никак не могу дотянуться. А теперь появляются мысли, что, если дотянусь... станет ещё хуже. Потому что где-то глубоко в душе я уверен, что снова этот смысл потеряю... А для меня… это самое страшное, что может быть. – Сказав это, ему показалось, что он только что вывернул наизнанку всю свою душу, хотя толком ничего определённого и не сказал. Но теперь в горле стоял ком. --О, что-то ты, милок, больно образно изъясняешься, не особо понятно мне, старой. Ну и смысл, это дело такое... серьёзное. Даже не знаю, никогда о смысле не задумывалась. – Она развела руками, но всё же оглядевшись и в раздумье постучав пальцами по столу, заговорила дальше. - Но вот я что думаю: коли будешь постоянно задумываться о плохих последствиях любого дела, то так в жизни ничего и не сделаешь. А коли ничего делать не будешь, так и не узнаешь, чего можешь. А там уж и не сделаешь, чего хочешь. А так и счастье своё пропустить можно. --Да, вы правы. Спасибо, – эти слова ещё раз подтвердили его решение, во что бы то ни стало вернуться обратно в Прима Либератум. А старушка всё ещё оценивающе глядела на него. --Вот помнится, мой сынок в свои двадцать был мужиком бородатым. А ты, вот гляжу, и правда смотришься не больше чем на шестнадцать. Как так? --Ну… Тут дело в физиологии. Просто эльфы, они взрослеют немного медленнее людей. Но это только физически, психологически всё так же. --Ясно… ясно. Я-то с вами, эльфами, особо не знакома, потому и спрашиваю. У меня-то тут только люди в гостях бывают. Только вот глядючи на тебя, вспоминается мне одна история стародавняя. Коль не брезгуешь, послушай. Так вот было дело, лет 30, а то и больше назад... Пришла к нам в деревню женщина, не по-нашему одетая. В плаще походном, в капюшоне. За пазухой дитё крохотное. Видать, только рождённое. Все бродила по деревне, просилась на ночлег. Прямо вот как ты. И не день уж светлый был. Я сразу ж эту историю вспомнила как ты явился, подумала, а вдруг ты из таких же. Не обижайся уж на меня, старую. Так вот она помощи просит, а наши ни в какую. Всё думали басурманка. Кому до такой дело есть! Одни неприятности. Гнали в каждом дворе. А она, в какой-то раз, знать случайно, возьми, да и скинь капюшон свой. А у неё, слышь, кожа-то будто от скверны какой – с зеленоватым отсветом! Ну, и уши как у вашего брата. Наши как испугались, переполошились. Чуть не с граблями да вилами на неё кинулись! Не посмотрели, что с детём малым. Я тогда ещё не такая старуха дряхлая была, тоже считалась с принципами односельчан. Уж такой переполох начался. Все женщины да дети попрятались. Мужики на улицу высыпали. От одного дома к другому гонцы бегут, весть несут. Всё-таки в деревне обычно тихо, все свои да знакомые, а тут диво заморское. А-то как опасное?! Короче говоря, выгнали её. Да не просто выгнали. Был у нас тогда староста Епифан. Суровый мужик да непростой; все у себя на уме. Забоялся он, видно, решил, что зло какое она несёт. Тем более, это ж его обязанность, всё решить да всех защитить. Пытались ему втолковать, мол чужестранка, мол раса у неё такая. Путь уходит себе на все четыре стороны. А он будто никак не понимает! А уж позже вот что выяснилось: он в ту же ночь за этой чужеземкой наемника послал. Вроде как опасная она, догнать и убить мол, пока далеко не ушла. Отправился наёмник. Ждёт Епифан, в его всё нет, уж и ночь прошла, к суткам дело идёт. А убивец, знать, прям след в след за ней отправился. Пошли мужики на поиски, прочесали все кругом. От чужеземки – ни следа. А вот наемника-то нашли. С его же ножом в сердце! – старушка устрашающе сморщила лицо, покачала головой и молитвенно схлопнула руки. - Страсть то какая! Видать и правда зло несла эльфийка эта. – Потом заговорчески зашептала: - А может и другой вариант. Просто защищалась от упыря этого! Как знать! Разве ж мать не станет детё-то своё защищать? А чтоб детё жило, надо и матери в здравии быть. Так вот, я-то, видать, мнительная. Долго потом вспоминала это дело. Думала: а вдруг, если б я её у себя укрыла, так и беды бы не было? Потому с тех пор и начала всех подряд у себя привечать. Особенно когда дети свои подросли да упорхнули из гнезда. А как муж-то ушёл на тот свет, так и подавно. Уж и страх любой пропал. Вот как! Так вот, к слову, сам посуди, как тут к эльфам относятся. Потому и просила тебя особо по деревне не ходить. --Спасибо за заботу, - проговорил Ройн, стараясь скрыть внутреннюю дрожь, и острое желание убиться об стену от возмущения, смешанного со страхом и разочарованием во всём окружающем мире. Ведь слушая этот короткий рассказ, Ройн неосознанно представлял себе не какую-то абстрактную безликую эльфийку в роли главной героини этой истории. Нет! Он видел саму Гидрину – хозяйку Главной деревни! Почему? Почему опять? Почему нельзя не думать о ней?! Почему везде, где бы он не был, за весь этот год, находилось что-то, заставлявшее о ней вспомнить?! Но ведь если действительно подумать, это всё произошло 30 с чем-то лет назад…. А её сыну, Сириусу, как раз за 30. В то время она и правда должна была где-то скитаться. По рассказам людей из Гнилой деревни, как раз лет через пять-семь после этого она умудрилась прибрать всё к рукам и избавиться от предыдущего господина. Это просто совпадение? И цвет кожи, и давность истории… Почему даже в таком отдалённом месте снова появляется связующая с Гидриной нить, опутывающая практически всё знакомое пространство! Неужели мир и правда настолько тесен? Госпожа Гнилой деревни и сама очень часто повторяла это выражение, открыто смеясь и удивляясь, что знает большую часть всего полуострова. Да, он не такой уж и большой, но, тем не менее, это очень много. И теперь снова мысли… мысли в голове о времени... «Ох, нет, не думать об этом!» Он чуть раздражённо отодвинул от себя пустую кружку. --Спасибо. Простите, я пойду к себе. --Что, не угодила историей? Думала, развлечь тебя, хмурого, а гляжу, теперь ещё хуже стало! --Нет-нет, не беспокойтесь. Мне, правда, было интересно. Просто я… действительно устал сегодня, - отговаривался он, уходя из-за стола. --Да уж не мудрено. Иди-иди, отдыхай. А я пойду ещё тыкву на завтра срежу, да тоже на боковую… - старушка продолжила ещё что-то говорить себе под нос, копошась возле печки в поисках ножа. Ройн ушёл в отведённую ему комнату, которая уже стала восприниматься как «своя» и ассоциироваться с чем-то уютным и домашним; таким местом, куда хочется возвращаться. Но в этот вечер, как на зло, очень долго не удавалось уснуть. Раньше, в подобной ситуации, он просто брал с собой масляную лампу и отправлялся в сарай, где мог провести пару часов, вырезая по дереву какой-нибудь новый узор или фигурки из дерева, ради развлечения. А сейчас встать и идти не было сил. Всё тело горело от усталости. Часы уже пробили первый час ночи, а Ройн всё ворочался, комкая простыню, всё перекладывал подушку и расправлял одеяло, и задыхался, пока не отворил окно, впустив в комнату ночной воздух и ораву голодных комаров. Комары его есть не стали из жалости, хотя погреться присаживались. А вот сон одолел только ближе к утру, когда на востоке небо стало чуть заметно светлеть.