Часть 3

Она была не человеком — так, привлекательная самка, пригодная для мужских утех. Подобные ей не отличаются умом, ведь мозг их одержим лишь двумя вещами — собственной внешностью и вниманием окружающих. Алéшка могла бы стать хорошей эскортницей, обслуживать богатых импотентов, но вместо этого рванулась в далёкую южную страну, воевать в составе ЧВК «Крысолов». Алéшке, конечно, не было дела до причин войны, до «волков» и «овец» — ей просто хотелось прославиться. Пусть мужчины видят, что она способна не только на размножение, но и на де-размножение, в смысле — на массовое убийства. Не редкость, когда феминистские взгляды сочетаются с желанием во всём угождать самцам, получать от них (в обмен на свою красоту) комплименты и подарки. Алéшка в армии никогда не служила, однако за месяц прошла курсы бпла, поехала на фронт, уверенная, что вернётся живой и такой же красивой. Изначально ЧВК «Крысолов» принимала в свои ряды мужчин от 21 года, в дальнейшем понизила цифру до 18; потом и вовсе владелец, Дариуш Радымунский, объявил, что женщина вполне себе солдат, пора, мол, избавиться от гендерных стереотипов. Всего в ЧВК подали заявки чуть больше ста женщин, причём приняли почти всех (кое-кто не прошёл психиатрическую и наркологическую экспертизу). Алéшка, к собственному несчастью, была идеальным кандидатом. Ей уже грезился шорох жёлто-красных купюры с портретом царя, грезился тёплый берег Таэрских островов, сладость коктейля и симпатичный любовник под боком. Алéшка крутилась перед зеркалом, любуюсь своей задницей, которую обтягивали камуфляжные штаны. «Надо косметичку собрать, — спохватилась она. — Война — войной, а уход за собой на первом месте». *** Это был необычный труп: во-первых, женщина, во-вторых, натуральная блондинка, в-третьих — наёмница. — Вот это её потрепало, — сказал Леон со знанием дела. — Червям теперь — пир. У наёмницы не было одной ноги, вторая держалась на честном слове. Из живота вываливались внутренности, как тряпьё из открытого шкафа. Мухи облепили лицо, ползали возле открытых ран, соперничали за самое вкусное с червями. Леон поднял с земли небольшую зелёную сумку, пошарил в ней, выудил документы. — Тээк, — протянул он. — Алéшка Калинкович, Республика Влашкерина, город Тигрóв. А тут что у нас? Удостоверение… — Леон изумлённо приподнял брови. — Не, ну это ж надо так — «крысы» теперь и тёлок вербуют. Кстати, хороших тёлок. Жаль, живой не взяли. — он изобразил сношение. Умберто отнял у него документы. — Дай сюда. Только об одном думаешь, куда б стручок свой присунуть. — он изучил удостоверение, после чего с отвращением пнул труп. — Вот мразь! Завшивленная шлюха. — он потряс книжкой перед лицом Леона. — Знаешь, чем она занималась, знаешь? Таких в первую очередь надо отстреливать, чтоб не успели «пчёл» своих выпустить. Какая же сука! — он ещё раз пнул раздувшееся тело. — Я знаю её, — вдруг сказал Валентино и мерзко так ухмыльнулся. — Актриса из фильмов для взрослых. Прозвище у неё — Газель. — Охота на газелей прошла удачно, — хмыкнул Леон. — Воняет-то как! — А ты её выебать хотел, — съязвил Умберто. — Уж потерпи, вернёшься на гражданку, будешь каких хочешь баб тискать. — Не, — Леон отмахнулся. — У меня девчонка есть, вернусь — поженимся. А про эту, — он кивнул на труп. — Я ж пошутил. Влашкеринских наёмников ненавидели, пожалуй, больше, чем самих луэрсинцев. Осенью прошлого года в оккупированном Экьюре`у влашкеринцы учинили расправу над севаррским населением, после чего принялись разграблять дома и магазины. Очевидцы, которым чудом удалось выжить, рассказывали ужасающие вещи: «Закидывали гранатами жилые дома», «выбрасывали детей из окон», «вырезали надписи на телах живых людей». Севаррское Королевство потребовало от Союза Пальмовой ветви признать геноцидом события в Экьюре`у, но ответа не последовало… Возможно, правозащитники решили, что севаррские сепаратисты расплачиваются по справедливости. Луэрсинская Республика и Влашкерина отрицали факт резни. Кровавые кадры с места трагедии быстро распространились по Всемирному Клубку, причём публиковали видео и фото сами луэрсинцы, сопровождая при этом злорадными комментариями. «Не всякий народ заслуживает независимость, так что судьба сепаратиста — смириться или сдохнуть». «Это вам за четвёртое апреля, козлы, за наших детей». «За одного луэрсинца — десяток севаррских ублюдков». Корнелио сблевал под кустом, рядом с наёмницей. Стало очень стыдно, как в пятом классе, когда он обоссал штаны на уроке военной подготовки. Инструктор, мужик суровой и жёсткий, кажется, впервые рассмеялся в присутствии учеников. Что ему было до чувств одиннадцатилетнего сморчка? Обоссался — так постарайся уж глубже в грязь не упасть, хотя, казалось бы, куда глубже. Корнелио откашлялся, прополоскал рот водой из фляги. Выскочка-Леон, к удивлению, потешаться не стал, наоборот, с долей сочувствия сказал ему: — Ничего-ничего. Привыкнешь, тут этих сволочей много разбросано. *** Случилось так, что продовольствие кончилось, остались лишь каменные сухари да немного воды с гнилым запашком. Ждали поставок, пить старались по чуть-чуть. Железный без доли юмора рассказывал о том, как в катастрофических ситуациях люди пили собственную мочу, чтобы продержаться до прихода помощи. Самое обидное — чистый источник находился сравнительно недалеко, но попробуй сунься к нему — тут же пулю схватишь, а потом и по товарищам твоим прилёты начнутся. Луэрсинцы, судя по всему, пропитание получали в достатке, а может, даже сверх нормы: сытые, довольные, они имели достаточно сил, чтобы каждые полчаса бить по вражескому блиндажу. Было уже трое раненых, из них один ещё мог кое-как держать автомат. Нужны были бинты, антибиотики, но в первую очередь — чистая вода. Впрочем, с последним повезло — начался ливень. Солдатам удалось набрать около литра воды, а впридачу кучку градинок (их планировали растопить). Каждый выпил по несколько глотков, но и за эти капли следовало возблагодарить если не бога, то природу. На войне опаснее всего — воображать себя счастливым, расслабляться под прицелом врага. Когда благословенный ливень кончился, когда выглянуло недоброе солнце — в блиндаж ворвались «крылья смерти». Всё пространство наполнилось звонким ужасом, неразберихой, криками. Луэрсинский дроновод, наверное, ликовал, представляя кровавое месиво. Корнелио сидел в укромном уголке, так что ему повезло много больше, чем Леону. Последний хрипел под бетонной плитой, изо рта его шла кровь. Железный, закрывая рукой правый глаз, подполз к нему, попытался то ли остановить кровотечение, то ли отодвинуть тяжёлую плиту (Корнелио было плохо видно), но быстро понял, что усилия напрасны. Погибло четверо — сам Леон и те трое раненых, не дождавшиеся эвакуации. Корнелио какое-то время сидел, вжавшись в стенку, тихо всхлипывал и более всего боялся отпустить автомат. А потом, под протестующий крик Умберто и Железного, бросился к «окошку», открыл огонь, бессмысленный и беспощадный. Сдохните-сдохните-сдохните. Довольно, хватит! Никаких больше дронов, валите прочь, мою жизнь вам не отнять. Корнелио не заметил, что автомат у него отняли, а сам он, поскуливающий, лежит на земле и повторяет: «Домой, домой». Снова тряска, грохот, неясные удары. Железный подполз на четвереньках к Умберто, тот пробурчал, отворачиваясь: — Не надо. Ему помоги. Сдурел парень. Корнелио вытер катившиеся слёзы, вытер вместе с кровью и грязью, присел, шумно вздыхая. — Ну, что ты воешь? — спросил Железный, протирая его раны спиртовой ваткой. — Не дёргайся! Дурак ты, Профессор. Патроны зря истратил на мразей. Они успех почуяли, теперь сложнее будет отбиваться. Марко, с ногой чего? — Кровит, сука, — процедил сержант. — «Зелёных» куда девать будем? Тут нельзя — зараза поползёт. Железный отмахнулся. — Кто их хоронить будет, по-твоему? Нос наружу высунешь — сам позеленеешь. Корнелио хотел пить. Корнелио хотел домой. Корнелио хотел сбросить грязную, липнущую к телу форму, смыть с себя войну, нырнуть в здоровую реальность. Луэрсинцы поплатятся. Луэрсинцы со своими крысами-наёмниками отобрали у него эту реальность, а значит, надо вернуть — зубами вцепиться и вырвать. Мозг, который не мог заснуть, мстил самому себе, запуская жутковатые картинки: трупики крыс, безногая влашкеринка, внутренности, размазанные по стенке. Корнелио вновь промямлил: «Домой», и по его подбородку стекла розоватая слюна. Может, завтра будет дождь, и он вдоволь напьётся, а может, доставят продукты, хоть хлеба кусок для защитников родины. А лучше — те восхитительные баночки, мясо с овощами и какой-то отварной крупой. Корнелио разрешил бы ампутировать себе конечность ради одной такой баночки, а ещё — ради чистой воды. Корнелио заснул. Там, снаружи, вечерний ветер ласкал травку, а солнце, напуганное битвой, спешило укрыться за горизонтом.