Часть 4

Чужое солнце над головой. Грязь, налипшая на ботинки. Пыль на лице и ладонях. Ни еды, ни воды, ни желания жертвовать собой во имя Родины. Нет — во имя генеральской задницы. Родину Корнелио любил. Шум прибоя, тёплый песок, еловые рощи, цветущая магнолия — всё это его земля, красивая, самая дорогая на свете. Но почему не может он спокойно жить на этой земле, любоваться закатами, купаться в море, почему должен ехать в соседнюю страну и убивать «врагов»? Луэрсинцы разве отобрали у него что-то, разве обидели? Они тоже, наверное, не хотят воевать. Политики пугают народ, как родители малых детей: вот, малыш, есть злой сосед, он хочет напасть. У него ядерные боеголовки, и если мы не атакуем, то атакуют нас. Наш враг хитёр: притворяется пострадавшим, когда на самом деле разрабатывает коварные планы. Ах, малыш, ты напуган? Тогда иди, убей врага. Он не причинит тебе вреда. Корнелио и Железный шли со связанными за спиной руками. Луэрсинские солдаты были сзади, спереди и по бокам. Один из них назвал пленных «севаррскими балеринами», и под «балериной» подразумевался гомосексуалист. Корнелио не обижался: он готов был на колени упасть перед этими мрачными людьми, говорящими на извращённой версии севаррского языка. Они пожалели, они спасли! В отличие от собственных командиров… Допрашивал пленных офицер лет пятидесяти, крепкий по фигуре, но с лицом, выдающим возраст. — Я только университет окончил, — жаловался Корнелио. — В музее работал. А тут вот такое дело — мобилизация, понимаете ли! Они ж меня не спрашивали, хочу я или нет. Взяли и в фургон свой затолкали. Офицер хмурился, и Корнелио замолк, дабы более не разозлить его. — А сразу не догадался руки поднять? По нашим бойцам зачем стрелял? — Боялся. Нам говорили, луэрсинцы пленных на опыты отправляют. Между солдатами прокатился смех. Офицер, ухмыляясь, сделал жест, приказывая всем затихнуть. — Мозги вам промывают — будь здоров! Ну, сейчас ты убедишься, что луэрсинцы очень даже милосердны. Корнелио решил, что это сарказм, и весь сжался, готовясь к худшему. Однако вместо пыточных орудий принесли бутылку воды, суповые кубики, сухари, даже вафли. Кубики залили кипятком, протянули миску Корнелио (руки перед этим развязали). — Давай, ешь. — дружелюбно улыбнулся офицер. Сначала Корнелио осушил бутылку, потом приступил к супу. Редкая гадость, если задуматься. Когда он был маленьким, мать заваривала такие кубики, крошила туда обжаренную морковь и лук — обед готов. Она вообще не любила готовить, вечно торопилась на ногти, ресницы, солярий. Зарабатывала хорошо, но хорошую еду покупала редко, разве что себе. Отец терпел, прощал ей за красивую внешность. Потом всё-таки собрал остатки мужества и подал на развод, но для этого потребовалось, чтобы Корнелио отравился полуфабрикатами. Мать жила теперь во Влашкерине. Кажется, второй раз вышла замуж, или уже третий. Офицер продолжил допрос: — Кем был этот парень, который застрелился? — Марко Мерканьо. Мы мало общались. Поваром до войны работал. — Будет теперь готовить для дохлых шлюх, — выдал офицер. — Ты ешь, ешь. Тут тебе трёхразовое питание положено, сигареты, если захочешь. Родные у тебя остались? — Отец, — пискнул Корнелио. Его пугал холодный взгляд офицера. — Посмотрим. Будешь себя хорошо вести, сможешь с ним потрындеть. — А что с Железным? — спохватился Корнелио и повертел головой. — Куда его увели? — Ты про медика? Без паники. Раны ему подлечат. Если окажется умным, вступит в Луэрсинскую армию. И тебе советую. Твоему командованию плевать, что солдат будет есть и пить. У нас не так. У нас все сыты, одеты. Конечно, ты хочешь домой вернуться. Но надо дождаться обмена пленными, смекаешь? А если и дождёшься, что тебя там ждёт? Припомнят нахождение в плену. — Я подумаю, — выдавил из себя Корнелио, дожевав смоченный в супе сухарь. Когда Корнелио покончил с обедом, ему снова связали руки. Офицер повелел встать, затем обратился к одному из солдат на родном языке, но стало понятно: просит принести флаг. Какой ещё флаг? Корнелио нервно сглотнул. — Чего, обоссался? — спросил офицер с грубоватой насмешкой. — Просто скажешь правду на камеру. Скажешь, как голодали, как обходились без снарядов, как вас послали в жопу командиры. Помни, если бы не луэрсинская армия, ты бы сдох в собственном дерьме. На пол, грязный, затоптанный, бросили жёлто-бело-жёлтое полотно с соколом. — Встань на него, — велел офицер. Он достал смартфон, приготовившись снимать. — И ноги вытирай. Корнелио помедлил. Должны же его когда-нибудь из плена освободить, а если наткнуться на это видео? — Ну! — нетерпеливо крикнул офицер. — Что уставился? Корнелио вспомнились школьные годы, жаркий июньский день, концерт в честь Дня Независимости. Каникулы-не каникулы, а на парад кровь из носу ты должен явиться. Девочки в белых рубашках, синих юбках и синих платочках. Двоим доверили нести транспарант с надписью: «Слава героям-освободителям». Мальчики одеты в чёрные мундиры с жёлтыми шевронами, сапоги начищены до блеска, и в сапогах потеют ноги. Голова кружится от палящего солнца, пересыхает во рту. Освободители терпели, и ты терпи. Возле памятника — юноши на коне — ребята строятся и по сигналу учителя затягивают гимн: «Взмахни крылами, страна родная». А теперь эту страну, крылья её, надо было испачкать башмаками. Корнелио, вздохнув, подчинился. Офицер включил камеру. — Кто тебя спас, малыш? — Луэрсинская армия. — Громче! — Луэрсинская армия! — Как к тебе относится луэрсинская армия? — Хорошо. У нас не было воды и еды, здесь нам дали. — А почему у вас не было еды и воды? — Потому что командованию на нас наплевать. — Расскажи, как ты попал на фронт. Корнелио топтался на флаге и рассказывал, рассказывал, убеждая себя, что этот унизительный спектакль — маленькая плата за жизнь. Ещё в Леру он наслушался жутких историй о том, как луэрсинцы отрезают севаррским солдатам половые органы, вешают за ноги на дерево и вскрывают горло, уродуют лица. Может, это и правда вымысел? Или издеваются только над теми, кто отказывается подчиняться. Корнелио вроде бы говорил то, что офицер хотел услышать, а значит, заслужил пощады. — Всё, довольно, — сказал офицер. — Завтра с утра тебя отвезут в лагерь. — Какой лагерь? — Корнелио похолодел. — Для военнопленных, а ты думал? Не ссы. Помыться дадут хоть, а то воняешь, как дохлый шакал. *** В лагере им показывали фильм. На луэрсинском, с субтитрами. Молодая женщина в военной форме стояла на фоне разрушенного пятиэтажного здания, бывшей школы, и рассказывала о преступлениях севаррцев. «Семьдесят восемь женщин заявили о случаях сексуального насилия», «Трупы вешали на деревьях, насаживали на пики», «Похищение детей», «Пытки». В доказательство приводили жуткие кадры: севаррский военный тянет за руку женщину, та упирается, кажется, кричит (видео было без звука). Военный толкает её на землю, несколько раз пинает. Женщина не шевелится. Второй эпизод: сад у загородного дома, сломанный забор, растоптанные цветы. На крыльце лежит лицом вниз ребёнок, девочка. Крови много, как от взрослого. Взрослые, кстати, там тоже были: женщина (с перерезанным горлом) в уборной и мужчина (тело без головы) в баке из-под воды. «Они виновны лишь в том, что родились луэрсинцами», — утверждал грозный голос. Оканчивался фильм на моменте из официальных севаррских новостей: главнокомандующая севаррской армией, азр`афти Виктория Кларо, говорила: «Мы не пожалеем ресурсов ради освобождения нашего народа». Подобные фильмы, а также сводки новостей, луэрсинцы показывали раз в неделю, называя это «воспитательной работой». Бывало, что на экран попадали «интервью» с севаррскими военнопленными. Рассказы походили один на другой: не было еды, не было снарядов, поймали на улице и повезли на фронт. На камеру севаррцы связывались со своими родственниками по телефону, заверяли в том, что луэрсинская армия — самая милосердная в мире. Корнелио отказался от созвона с отцом. «Пусть думает, что хочет. Например, что сын погиб героической смертью, защищая людей, на которых на самом деле плевать хотел». Из развлечений были журналы на луэрсинском и на севаррском, однако написанные не-севаррскими авторами. В основном — низкопробные детективы и почему-то научная литература по медицине. Впрочем, Доминико отыскал труд социал-утописта Адольфа Дюстрау, увесистую книгу на пятьсот с лишним страниц. Среди студентов-философов Дюстрау был объектом насмешек, и порой в спорах один упрекал другого: «Ты перечитал Дюстрау». По-настоящему никто не дошёл до конца книги: либо читал отрывки, либо доходил до середины и бросал. «Вот и повод ознакомиться, — думал Корнелио, горько усмехаясь. — Будет, что друзьям рассказать, когда вернусь. Вернусь же? Луэрсинцам тоже нужны их солдаты».