Часть 5

      Я прокручиваю нож в руках в то время, как на моих губах расплывается садистская ухмылка. Я снова облизываю губы, а следом со всей силы вонзаю нож в бедро мужчины, заставляя того сдавленно вскрикнуть. – Что, больно, сука?,– кричу я озлобленно, перекрикивая оры мужчины,– больно, блять, я спрашиваю!?       Я хватаю его за волосы на макушке и чуть встряхиваю голову Никто. – Отвечай, блять, когда я тебя спрашиваю,– процедила я, смотря в глаза русскому.       Тот стискивает зубы, затыкая самого себя, и не произносит ни слова, лишь буравит меня взглядом. Я это воспринимаю буквально как ебучий вызов. Заставлю его сказать. Заставлю кричать так громко, чтобы сучий полковник наверху проснулся. Чтобы догадался, что тут происходит, чтобы понял, что его фашистская рожа – следующая в моём списке. – Не говоришь… Ладно, хорошо,– сдавленно проговариваю я, сглатывая и облизывая быстро высыхающие губы.       Я резким движением достаю нож из плоти мужчины. К моему сожалению, лезвие не столь длинное, чтобы достать до кости, как это было со мной, когда то же самое проворачивал Никто. Ну да ладно. Похуй. Возьмём не качеством, а количеством. Хули нет-то?       Я вонзаю нож ещё раз, немного дальше предыдущего отверстия, а следом прокручиваю его внутри плоти. Я аж чувствую, крепко схватившись за рукоятку, как сталь рвёт мышечную ткань, как рана углубляется и расширяется. Это ощущение приводит меня в какой-то дикий восторг, но он быстро гаснет, когда я не слышу криков Никто. – Уебок,– тихо бормочу я себе.       Моё безумие, завладевшее моим сознанием, твердит мне всё громче и громче – это мало, нужно больше, сильнее, больнее, чтобы кровь уёбка раскрасила здесь все стены в прекрасный алый цвет.

Да. Больше. Больнее.

      Я чувствую, на сколько быстрое у меня сейчас сердцебиение и частое дыхание. Моя жажда крови и отмщения подобна сексуальному возбуждению. Даже не так. Для меня они были почти что одинаковыми: я получала одно и то же удовлетворение, что от насилия, что от секса. Разве что не было ещё случая, чтобы я, перерезая кому–то глотку, кончала. Наверное, это даже к лучшему.       Я оставляю нож в ноге Никто, который всеми силами старается сдерживать крик боли. Я не знала, что мужчина, в своё время, подвергся ужаснейшим пыткам, и именно из–за них его лицо и тело изуродованы шрамами. И поэтому у него были проблемы с психикой. А ещё, именно поэтому сейчас он не орал, словно свинья на забое. Но я этого не знала. А если бы и была в курсе – мне было бы поебать.       Я подхожу к разложенным инструментам, несколько секунд рассматривая весь их ассортимент. Что лучше? Что быстрее выбьет из него крики? Что заставит его страдать сильнее? Сука, хочу скорее услышать то, как он громко, очень громко кричит. Так, как никогда не орал.       Я хватаю нож. Ещё один. Я слишком сильно люблю холодное оружие, а ещё знаю так много способов, с помощью которых им можно причинить боль, но не убить. Можно перерезать сухожилия, чтобы человек не мог двигать частью конечности, можно срезать кусок плоти, можно вогнать нож под рёбра, но там нужно лезвие потоньше, чтобы не повредить внутренние органы. Я же не хочу, чтобы мой дорогой русский товарищ умер от внутреннего кровоизлияния, да? Не хочу. Нет, нет, нет. Я хочу, чтобы он страдал. Помнил. Страдал и помнил, на сколько это была плохая идея – причинять мне боль и оставлять меня в живых.       Я приближаюсь к Никто, обхожу его со спины, снова хватая того за волосы и заставляя нагнуть голову вперёд. – А ты знал, что тыльная сторона шеи – очень чувствительное место?,– с голосом, который выражает неподдельное удивление, спрашиваю я, прижимая кончик ножа к линии роста волос на шее,– там очень много нервных окончаний. А если постараться и приставить клинок под определённым углом, то можно нанести с одного удара такую травму, что человек больше никогда ходить не сможет.       Я говорю это всё таким спокойным голосом, будто бы не собираюсь причинять вреда Никто. Будто бы читаю какую–то лекцию. Но нет. Нет, нет, нет. Я знаю, я, блять, читала, как проводят пытки. Не только физическое давление должно быть, но и психологическое. Чтобы причинить максимум боли и дискомфорта.       Резким движением я делаю неглубокий разрез от верхней части шеи до холки, срывая с губ русского ублюдка сдавленный стон боли. А не спиздели на форме–то. Реально больно.       Я коротко ухмыляюсь, но понимаю, что этого мало. Больше. Хочу больше его крови увидеть.       Я наношу ещё один порез, за ним второй, третий и так далее, пока не устану махать ножом, пока дыхание не собьётся до такой степени, будто бы я только что тягала железо в зале.       Тыльная сторона шеи Никто, его плечи, часть лопаток и спины – всё это пространство изранено неглубокими и средними порезами. Кровь на его теле уже начала пропитывать форму, окрашивая её из цвета хаки в тёмно-зелёный, болотный цвет. С лезвия моего ножа небольшими каплями на пол падает кровь моей жертвы.       Я стою всё также, позади него, переводя дух, безумно глядя на склонившего голову мужчину, который дышит не менее тяжело, чем я. Я не слышала его криков, лишь стоны и сдавленные хрипы.       Мало. Слишком мало. Он не кричал. Хочу, чтобы он кричал. Чтобы вскрикнул сижу же секунду. Сука.       Ёбаный Риджбек. Если бы не его запрет, я бы искромсала Никто вдоль и поперёк, не оставляя на его и без того изуродованном теле ни одного чистого места. Я бы всего его утопила в его же блядской крови. Чтобы захлебнулся в ней. Уёбок.       Я бросаю быстрый взгляд на оставшиеся инструменты. Не то. Совсем не то. Хочу мгновенную, быструю боль. Чтобы он заорал. Кричал. Да. Крик. Хочу его крик.       Я делаю шаг вперёд, смотря на уже несколько ослабленного мужчину, сверху вниз. – Почему ты не кричишь?,– спрашиваю я тихо и почти без эмоционально,– я хочу, чтобы ты закричал. – Мы никогда не кричим,– сдавленно отвечает Никто, слегка приподнимая голову. – Ну пожалуйста,– я сажусь перед ним на корточки, заглядывая в глаза мужчины, а голос мой резко меняется, становясь похожим на голос ребёнка, который упрашивает родителей купить ему очередную игрушку,– я очень. Очень хочу послушать твой крик. Что мне сделать? Мне вогнать нож тебе в сустав? Может…может, мне сломать рёбра? Коленные чашечки? Перерезать сухожилия? Что?       Я спрашиваю с какой-то безумной надеждой в голосе, будто бы я утопаю и пытаюсь схватиться за последнюю соломинку. По сути, в этом есть доля истины. Я утопаю в собственном безумии. Мне нужен его крик, чтобы не утонуть полностью. – А ты и в правду поехавшая,– тихо отвечает Никто и даже усмехается,– решила мстить, но даже не знаешь, как это правильно делать.       На пару мгновений повисает тишина.       Озабоченное и жалостливое выражение медленно сползает с моего лица, оставляя на нём лишь мину отвращения. Мой эмоциональный диапазон сейчас так расшатан, что напоминает качели, на которых можно делать «солнышко». Вот, именно это и проворачивает сейчас моя кукуха, швыряя меня из огня, да в полымя. – Ебало завалил,– резко отвечаю я, доставая пистолет из кобуры и тут же делая выстрел, простреливая правую икру мужчины.       Тот издаёт сдавленный хрип и стон, а следом… О, да-а-а-а.       Я вонзаю нож во внешнюю сторону его бедра, проникая лезвием на пару сантиметров в глубину, а дальше тяну рукоятку на себя, прорезая плоть удлиняя рану, как когда–то сделал Никто на моей руке. Только этот разрез глубже, не аккуратнее и куда длиннее того, что сделал он.       И на этот раз боль достаточно мучительная и невыносимая, чтобы заставить мужчину закричать.       Боги. Его вопли – музыка для моих ушей.       Я даже прикрываю глаза и расплываюсь в удовлетворённой улыбке. Да. Он закричал. Наконец-то он закричал. Я тихо усмехаюсь, смотря за страданиями Никто. – А ты говорил, что «вы» не кричите,– негромко и глумливо проговариваю я,– пиздабол, получается.       Я снова возвращаюсь к своей ухмылке, бросая беглый взгляд на наручные часы. – Но, к сожалению, нам пора с тобой закругляться. Наш с тобой немецкий друг ждёт меня. А я не могу заставлять полковника ждать меня. Это не по уставу,– с наигранной невинностью в голосе проговариваю я.       Я рывком выдёргиваю сначала один, а затем другой нож из тела Никто, заставляя того вновь приглушенно вскрикнуть. – Остался только последний штрих,– бормочу я себе под нос, надевая на руки перчатки с шипами.       Помнится, я отрубилась как раз в тот момент, когда он меня избивал. Что ж, сладких снов, уёбок.       Я возвращаюсь к русскому и принимаюсь наносить ему удар за ударом. По лицу, в грудь, живот, по руками. Шипы царапают и рвут его форму, а следом и плоть, нанося всё новые, пускай неглубокие, но рваные и болезненные раны. Удар за ударом его тело и форма окропляются кровью. Удар за ударом он становится всё слабее, теряя и возможность сдерживать крики, пускай и тихие, и удерживать себя в сознании. Удар за ударом я приближаю его к бессознательной пелене, в которую он вот-вот впадёт, отключившись. Удар за… Раз за разом. – Раз за разом…Никто. Раз за разом,– сбивчиво проговариваю я, переводя дух.       Я вытираю пот со лба, даже забывая о том, что делаю это окровавленной перчаткой. Теперь его кровь на моём лице. Так лучше. Думаю, что лучше. Думаю, что немец оценит. Ведь теперь…его черёд.