Часть 7

      Ну, что ж, попиздели – пора и честь знать.       Я надавливаю на нож и веду его вниз, прорезая левую щёку мужчины, позволяя крови вытекать на его кожу, медленными каплями скапливаться в только что созданной ране и сползать вниз, капая сначала на грудь Кёнига, а затем пропитывая его форму.       Мужчины сдавленно шикает, но не более. А я продолжаю.       В каком-то диком приступе художественного безумия я начинаю выводить на его лице кровавые узоры, то поднимаясь ко лбу, то спускаясь к подбородку и даже заходя на шею. Я рисую своей острой кистью на его физиономии, которая для меня стала подобием холста, но не задеваю глаз и век, не пытаюсь пронзить кожу слишком глубоко. Нет-нет, нельзя. На лице много нервных окончаний. Вдруг, он отрубится? А я не хочу. – Так ты гораздо красивее,– безумно шепчу я, приближаясь к лицу полковника и слизывая кровь с его щеки, а следом сплёвываю её на пол,– а кровь поганая. Как и должна быть у нациков.       Кёниг, чьё дыхание уже сбилось из-за болевых ощущений, лишь сдавленно шипит или рычит – я нихуя не вслушиваюсь. Даже не так. Я едва ли обращаю внимание на то, что он там бормочет. Поебать. Я просто не хочу останавливаться.       Я поднимаюсь с колен мужчины, бегло осматривая его привязанное к стулу тело. Мой взгляд цепляется за один участок, свободный от верёвок: нижняя часть грудной клетки. То, что надо. Я специально для этого кое-что притащила с собой.       Я разрезаю сначала лямки бронежилета – долго, ибо, суки, крепкие пиздец – чтоб не мешал моему замыслу, а следом и одежду, оголяя нужный мне участок тела. – Я тут кое-что притащила – охуеешь,– проговариваю я, доставая из подсумка ничто иное, как рыболовные крючки и леску.       Нахуя? Мой выебанный безумием мозг придумал охуенную идею, которую, наверное, только я и могла придумать. Просто потому, что звучала она также безумно, как и выглядела в моём воображении.       Кёниг молчит. Может, догадывается, что его ждёт, но скорее всего нет. Если б догадался – я б охуела,       Я подхожу ближе к мужчине, усаживаясь перед ним на корточки и начинаю творит ебаное волшебство. Хотя, это скорее садизм чистой воды, граничащий с… А, не. Это просто безумный садизм с охуетительно большим желанием навредить человеку максимально сильно.       А затея эта охуенна своей пиздатостью.       Сначала я методично протыкаю крючками кожу Кёнига – достаточно глубоко, чтобы те болезненно скребли по рёбрам мужчины. Много крючков. Протыкаю, оставляю, протыкаю, оставляю.       Следом я вставляю в ушко каждого крючка леску, то и дело дёргая за металлические инструменты своей безумной пытки, доставляя моему пленнику ещё больше болезненных ощущений.       Когда и с этим закончено – в моих руках буквально оказываются струны от немца. Как гитара, только с нехуёвым таким количеством струн. Они должны помочь мне устроить неебический концерт, которого мои уши ещё никогда не слышали.       К этому самому моменту полковник дышит ещё более сбивчиво, издавая стоны боли, которые меня нихрена не удовлетворяют. Громче. Я хочу слышать его намного громче, чем сейчас. – Спой-ка мне, Кёниг,– с безумной лаской проговариваю я, натягивая леску. Та, в свою очередь, тянет за собой крючки, которые медленно и мучительно давят на и без того повреждённую кожу изнутри, вызывая просто охуетительную боль. Пока охуетительную, потому что потом будет хуже. – У меня есть идейка,– внезапно радостно, будто бы маленький ребёнок, вскрикиваю я и отпускаю струны от моей новой «гитары».       Я отхожу в сторону, хватаю какой-то деревянный стул и ставлю его на то самое место, на котором стояла до этого. Затем я методично привязываю каждую леску к перекладинам этого самого стула, да так, чтобы они были в постоянном натяжении. Больно? Сейчас будет больнее.       Словно маленький ребёнок-садист, который секунду назад понял, что хватать кошку за хвост – это весело, я начинаю дёргать за каждую леску. Резко, грубо, натягивая её ещё сильнее, заставляя крючки, пронзившие кожу немца, разрывать мягкие ткани ещё сильнее.       Кёниг сжимает зубы почти до скрипа, пытается запрокинуть голову назад от боли, но тем делает только хуже самому себе – кожа на грудной клетке натягивается, а вместе с этим крючки ещё болезненнее впиваются в мягкую плоть, царапая рёбра. Немец почти что взвыл от боли, изнемождено опуская голову вниз и пытаясь отдышаться. – Ой. Нет, нет, нет,– быстро бормочу я, подходя ближе к моему пленнику и кладя ладони на его окровавленные щёки. Я снова говорю ласково и нежно, будто бы с самым любимым и дорогим мне человеком,– тебе нельзя отключаться. Рано…как ты меня называл? Mein Schatz?       Садистская ухмылка расплывается по моему лицу, и я снова отхожу от Кёнига, доставая из кармана мой горячо любимый нож и, по своему обыкновению, прокручивая его в руке. – Риджбек сказал, чтобы я никого не убивала из вас. Делай, что хочешь, сказал он, но без смертей,– процитировала я своего командира, фокусируя внимание исключительно на клинке,– но он не говорил о том, как долго вы будете после этого восстанавливаться.       Я чуть склоняю голову на бок, осматривая мою и без того ослабленную всей феерией пиздеца жертву.       Ма-а-а-ало. Больше. Пусть орёт, как свинья на забое. Собственно, для этого мне и нужен будет нож. Эта прекрасная блестящая на солнце штучка, которая так легко отделяет плоть от…другой плоти.       Я подхожу ещё ближе, приставляя клинок к плечу Кёнига, чуть ниже сустава. – А сейчас, я хочу, чтобы ты, немецкая свинья, кричал,– негромко произношу я.       Следом я начинаю опускать нож, разрезая кожу и мышцы полковника так, будто бы колбасу нарезаю. Но не большими ломтями, как это обычно делают мужчины, когда готовят себе бутерброды, а тонкими, маленькими. Кусочек за кусочком. Прямо вместе с формой.       Я вижу, как плавно, словно по маслу, пронзает лезвие ножа тело мужчины, отделяя лоскут за лоскутом ткань от его руки. Вижу, как свежие раны наполняются кровью, как она копится и стекает вниз по израненной конечности. Вижу, как пропитывается рукав его одежды кровью, становясь ещё более тёмным, чем раньше. Вижу, как краснеет кожа вокруг повреждённого участка. Вижу и…слышу.       Я слышу, как сдавленные стоны и хрипы Кёнига постепенно перерастают в тихие, а затем и в достаточно слышимые крики. Больно. Ему больно. Очень больно.       Но это не срабатывает, как «стоп-слово». О-о-о, нихуя. Я ещё не закончила. Пока что не закончила.       Я режу плоть, пока не дохожу до локтя одной руки. Та уже больше похожа на поле боя, над которым только-только пролетел бомбардировщик: на плече мужчины нет ни одного светлого участка крови. Неповреждённая кожа ярко–красного и алого цвета от пачкающей её крови. Раны – где-то в пару сантиметров, а где-то и глубже – там, где я увлеклась – уже целиком наполнены кровью, обильно вытекающей из них.       Теперь…очередь следующей руки. Я оставлю на Кёниге как можно больше отметин – напоминание. Я вырежу и в памяти, и на его теле памятку на будущее – не трогай ебанутую, если хочешь жить спокойно.       Я перехожу к следующей руке, но, прежде, чем я начну, я решаю на время отвлечься и «сыграть» на своеобразных струнах, которые сама же и соорудила.       Я дёргаю за тонкие лески, заставляя немца кричать в такт моим движениям. Ебать, будто бы и в правду на гитаре играю. Человеческая гитара. Есть же человеческая многоножка? А у меня – гитара. – Ты так охуенно страдаешь. Я бы могла играться с тобой сутки напролёт, но ты сдохнешь быстрее, паршивая ты скотина,– протягиваю я, пока мои губы расплываются в самодовольной ухмылке.       Теперь можно. Теперь следующая рука. А после – восхитительный финал.