Страх на почве ревности.

Страх на почве ревности.

— Ну, я начну, а ты слушай! — выдохнул он, перебирая в поисках нужных бумаг свой письменный стол. Это их частая деятельность. Пока Тинано свободна, Клим зачитывает ей свою очередную речь. Хоть девушка и не была искусным оратором и не владела навыками декламации, тем не менее, слушала она его внимательно, лишь изредка перебивая, чтобы сделать какое-то замечание. Опираться на профессионализм личный она не могла, но опиралась на чувства обычной гражданки Советского Союза: что она ощущает, слушая эту речь, поднимается ли у неё чувство патриотизма, которое уже так давно не колыхало её сердце, и идут ли у неё мурашки, заставляющие млеть перед легендой революции и идти по его стопам в борьбе с проклятым империализмом! Тино кивнула головой, удобно устроилась на его кожаном диване, подняла глаза и: «Неужели это мой мужчина?» В такие моменты он становился ещё более подтянутым, крепким, привлекательным. В глазах виднелось пожарище убеждений и чёткая вера в них. Грудь высоко поднималась, а волевой подбородок то опускался, утыкаясь в листы, то устремлялся вверх, когда Ворошилова разгоняла, увлекала и подзадоривала его речь. Иногда она ему даже завидовала. У Клима были идеи, за которыми он шёл всю жизнь. Правильно ли, неправильно, но шёл! И ещё умудрялся принимать и прикрывать её — безыдейную, противоречащую всему советскому обществу. А она постоянно противостояла, и в обществе, где все вокруг стремились, она — тормозила процесс. И от этого ещё тяжелее жилось… только ей. — Товарищи, граждане и гражданки, — начал предыханием он, — комсомолы и комсомолки, стахановцы и стахановки, сегодня я хочу поговорить о нашей армии. — голос его срывался, когда он его повышал, тем не менее, не звучало это хрипло, неискусно и жалобно. Голос, можно сказать, звенел. — Она является нашим оружием, нашей защитой. Наша армия — это не просто солдаты, это наша сила, наша гордость, наша способность защищать нашу землю и наш народ. — Он делал короткие паузы, чтобы взять воздух, проводил языком по сухим губам и продолжал. — Требуется от каждого из вас немалого усилия, смелости, организованности и дисциплины. Чтобы вы были преданными и готовыми идти вперед, чтобы защищать нашу страну и наших граждан, наш многонациональный дружный советский народ. Мы не терпим недостатка дисциплины и непослушания. — он сверкнул глазами. — Наша армия должна быть сильной, мощной и готовой к действию в любой момент. Наши граждане должны быть готовы к мгновенной реакции и помощи своим защитникам. — Клим сжал губы в тонкую полоску. Это означало, что что-то нужно исправить, ему что-то не понравилось. — Наши солдаты техничны, наделены геройскими качествами, обучены точным методам ведения боя. Снаряжены передовыми орудиями: автоматами, танками, самолётами. И я, как нарком обороны, за это ручаюсь! — он глянул на Тино, её улыбка заставила ухмыльнуться и его. — Империалисты своими грязными щупальцами пытаются влезть в нашу страну, в наши порядки, в наши законы и в наши цели. Но! Руки коротки! Наша победоностная армия не позволит жалким гиенам встать над нами, сломать нашу волю и навязать свои вредительские принципы. Выступление могло продолжаться по несколько часов. Ворошилов некоторые предложения читал по несколько раз, потому что ему не нравилась интонация, ведь все должно быть убедительно. Исправлял ошибки, ударения. Выслушивал критику всех присутствующих. Речь, чаще всего, получалась складная, эмоциональная и мотивирующая. Он любил и ценил литературу. От того, от великолепной начитанности, сам он писал очень приличные вещи. Сначала писал сам, потом писали его помощники. Но даже если писали за него, то ещё дольше продолжались его репетиции, ведь труд, написанный чужой рукой, декламационному оформлению подлежал ещё старательнее и щепетильнее. И чем дольше проходили его репетиции, тем тяжелее Тино было слушать. Тинано вообще, чувствуя невероятный комфорт рядом с ним, мгновенно засыпала. Раньше, если она спала с Климом очень плохо, то после первой беременности, когда их отношения, казалось, претерпели ещё большее сближение, она уже клевала носом, когда садилась рядом с мужем. Ворошилов умилялся, не злился, если это было что-то важное, а крепко прижимал к себе, гладил по голове и ждал, когда Тинано выспится. Тино пыталась внимательно слушать его, но внимание с каждой минутой рассеивалось. Глаза предательски тяжелели и закрывались. Руки, на которые она опиралась, скользили по гладкой поверхности дорогого дивана, а ноги, которые она поджимала под себя, скатывались на пол. Тогда она занимала максимально несуразное положение для сна. — Фто, нафтолько фсе пвохо? — её достал из дремоты сухой голос Ворошилова, который стоял рядом с ней, перебирая в своих руках листы, и сжав в зубах карандаш. Она резко открыла глаза: — Нет, продолжай… — Тино встрепенулась, заняла прошлое положение, поправила волосы и внимательно смотрела на расстроенного Клима. Он быстро достал карандаш, пометил что-то в листах и начал читать, уже без выражения, без его волевой подтянутости, будто бы был недоволен своей речью и как маленький ребёнок, надувшись, с обидой, делал своим родителям наперекор, и нарочито показывал свое недовольство. — Товарищи, острая обстановка все более накаляет международное положение Советского Союза на арене великих держав… — Климент устало выдохнул, — Тинано, это кошмар, у меня совершенно нет никаких мыслей. У меня нет… нет… вдохновения! Тино сидела, свернувшись в комочек, и клевала носом от окутывающего сна. Ворошилов вздохнул, кинул бумаги на стол, правда, те разлетелись, смешиваясь, и плюхнулся на мягкий диван рядом со своей женой. — Ты просто не представляешь, как я устал! Я начинаю работать в 7 утра, иногда уже за завтраком, а возвращаюсь домой только в 11 вечера. На меня вешают какое-то конское количество дел! А потом ещё говорят: «Что, Ворошилов, устал? А у нас все не меньше тебя устают.» Да что ты, блять! — Он ударил ладонью по спинке дивана. — Как можно адекватно управлять страной, когда все наркомы забыли, что такое сон! Ты вообще представляешь, какую хрень мы будем делать, мы уже к этому идём! Мы неадекватные! Не хватает у вас кадров — найдите! Дачи они себе находят! Машины — находят! Любовниц и огромное количество денег — тоже находят! Меня кинули курировать культуру и искусство. Зачем?! У меня мало работы? Да я даже банально посрать не успеваю сходить! О каком адекватном распределении рабочих дел мы говорим? Когда я работаю больше, чем на заводе… Я боюсь представить, что со мной будет к шестидесяти годам! Озлобленная тирада продолжалась примерно полчаса. Тино сидела, уткнувшись в одну точку, медленно моргая, ошарашенная его критическим порывом, ни о каком сне речи и не было. Встрепенувшись от его внезапного крика, она поднялась, вжалась в угол дивана и покорно слушала его монолог. Наблюдала, как он размахивает руками, швыряет бумаги и шагами меряет комнату в минуты несдерживаемого гнева. Клим, когда успокоился, сказал: — Подам прошение на отпуск… Или хотя бы попрошу, чтобы секретари печатали речь, иначе это самоубийство. И прошение было подано, только вот у государства свои планы на наркомов, зашиваемся, а позади войны, впереди — ещё хуже, стараются сделать все, что могут. Не лёгкая это работа — восстанавливать то, что сами недавно разрушили. Приходится выкручиваться, довольствоваться малым, экономить, жертвовать, только хоть бы что-то было, а остальное приложится. А прошение на секретарей — одобрено в первые же часы появления бумаги на столе Сталина. И уже на следующее утро, в его кабинете сидела молоденькая журналистка, которая с усердием печатала его слова. Ворошилов стоял над ней, проверял, к концу дня полностью удостоверился, что молодая девушка, блондинка, с ярко-синими глазами, полностью подходит ему. Так она и осталась у него на ближайшие несколько лет. Иногда ему очень не хватало женского взгляда на определённые вещи. Тинано проходила в его кабинет, когда забирала какие-то бумаги на реставрацию, критически осматривала его помощниц, вгоняя их в очень неудобное положение, будто бы все его секретарши сидели перед ним за столом с раздвинутыми ногами. Кто-то боялся Тино, даже уходили с работы, а когда появлялись новенькие, то Тинано железно выдавала: — Секретарш меняешь чаще, чем перчатки, почти как любовниц. Тогда Ворошилов смеялся, целовал её, скромно обнимал, провожал до двери, вызвав к ней своего адъютанта и говорил новенькой: — Ничего, все через это проходят. И Тино в пределах его кабинета была хозяйкой, все это понимали. Всё подшучивали, что Сталина оккупировала кабинет Ворошилова. Все стояли по стойке смирно, когда она появлялась в коридоре, провожали, что-то рассказывали ей, шутили и закрывали за ней дверь, когда та спокойно заходила в кабинет своего мужа. Секретарши, которые имели виды на первого красного маршала, ударялись своими мечтами вожделения о границы, которые разу же вырастали с приходом молодой его жены. Они прыгали с места, пристыженно смотрели на девушку и краснели. Понимали, что его единственная уже тут. Все в ней об этом говорило. В нем, конечно, тоже. Всё его жесты, его взгляды. Видели и как она млеет перед ним. Как нежно улыбалась, брала за руку и смущённо смеялась, когда он ей что-то рассказывал. И, конечно, все понимали, что они полностью претендуют друг на друга. И никто более не может находиться рядом с ними. Ворошилов сидел на веранде. Она совсем обветшалая, серая, угрюмая. Где-то сквозняк, где-то отвалились деревяшки паркета, отчаянно скрипели старые двери. Так он и не успел её переделать — занят. Тем не менее, на своей даче он хотел сделать ремонт сам. Чтобы ничьи руки не касались ни единого миллиметра. И так гордился собой, пока никто не видел, когда очередная комната, подверженная ремонту, преображась. Становилась своей и ничейной больше. И потихоньку Клим обустраивал свое гнездышко, где, по его словам, должно быть «много птенцов и две птички.» В выходные или в отпуск часто его можно было видеть с инструментами, задумчивого, матерящегося и раздетого… от жары. Помнили ещё руки ремонтную деятельность, только после завода ремонты — раз плюнуть. — Товарищ Нарком обороны! — его вынял звонкий тенор из своих мыслей, которые были направлены на очередной затеянный им ремонт. — Слушаю… — Ворошилов спустил с переносицы пенсне, проморгался и глянул на дверь, — Щербаков, что ты так поздно? — вдруг серость на лице сменилась ярким румянцем, и вдруг засияла улыбка. — Просили передать Вам! — как-то скомканно ответил его адъютант и как-то странно переминался с ноги на ногу. — Передавай! — бодро сказал Клим будто не было до этого разговора нескольких часов усердной работы. — Там Тинано Иосифовна… гуляет… — ещё более неуверенным голосом сказал Щербаков. — Ну, да, она отдыхает… — Климент поерзал на стуле, насторожившись его интонацией. — С ней что-то случилось? — Он мгновенно встал. — Просили передать, что она с другим мужчиной… — от этих слов Щербакова охватил ужас, точнее, не от слов, а от лица Ворошилова, которое приобрело гневный оттенок. Климент побагровел. Тяжело задышал, что крылья носа раздувались. Вены на висках ещё ярче посинели, а руки сжались в крепких кулаках. «Она с другим мужчиной» — это команда. А он, по рефлексу, сразу вздрагивал. — Что?! Кто просил передать?! Щербаков что-то невнятно ответил, мол, прислали записку, автор не указан, и пулей вылетел с веранды. Щербакову и в голову не пришлось проверить все факты. Передал и передал. Клим вскочил. Невесть что овладевало им. Грусть, тоска безысходная… Гнев, ярость… И всему виной ревность. — Да как она?! Ворошилов встал у тумбочки, на которую испуганный Щербаков положил записку. «ТИНАНО ИОСИФОВНА СЕГОДНЯ ГУЛЯЛА С КАКИМ-ТО МОЛОДЫМ МУЖЧИНОЙ, ПРИВЛЕКАТЕЛЬНЫМ, СТРОЙНЫМ И ОБАЯТЕЛЬНЫМ. ПОД СТАТЬ ЕЙ. СРАЗУ БЫЛО ЯСНО, ЧТО ВСКОРЕ ОНА УЙДЕТ ОТ КАРИКАТУРНОГО ВОРОШИЛОВА, ВЫСОСАВ ИЗ НЕГО ВСЕ, ЧТО ЕЙ ТРЕБОВАЛОСЬ!» Клим положил эту записку в нагрудный карман, где уже несколько лет носит её платок, который она ему подарила при первой встрече. Он выбежал из дома, который ещё несколько часов назад принимал гостей. Он искал её везде. Бежал вдоль серых тропинок, оглядывался, пытался найти её глазами, вечно поворачивая голову в разные стороны. Но не было никого. А ещё совсем недавно, тут прогуливались его друзья, и он, вместе с ней. Останавливался. То снова гнался за какими-то тенями. То забегал в какие-то тёмные коридоры деревьев, ожидая увидеть Тино. С безысходностью замедлялся, осматривался вокруг и снова бежал. И тёплые слезы, которые холодили его щеки, так нещадно бежали по его лицу, как он по тропинкам своего заднего двора. Клим со всей злостью ударял подошвой сапог рыхлую, недавно привезенную землю, песок. Так жестоко рвал тонкие ветки молодых деревьев. Рыдал, выл. Бил кулаками им построенные сараи. Прижался лбом к одному из них и безудержный плач сменился несчастным постаныванием. И так несчастно он себя чувствовал. Смахивал слезы, подтягивался, но снова вспоминал о предательстве. И снова слезы текли по его стареющим щекам. Стареющим от боли. И снова стук колёс. И теперь он бежал от приближающегося поезда, который навсегда останется в его голове. Бежал. Пытался прятаться, не понимая, что это слуховые галлюцинации, ведь был в редчайшем для него бреду. Стук стихал, Ворошилов останавливался, приходил в себя. Тяжело дышал. И в голове какие-то непонятные мысли. А вдруг она там, с другим мужчиной, в кровати, смеётся над ним. Предала. Навсегда предала. Продолжал искать по территории дачи. И не нашёл. И странно ему было, и страшно. И радостно, что не нашёл её тут с кем-то, а горестно от мысли, что никогда ее уже не найдёт. Ведь бог знает, где она. С кем она, если вообще с кем-то. А он один. С мыслями только о ней. Целый вечер, точнее, уже ночь, искал он Тино, обходя по несколько раз сады, пруд, дорожки. И каждая тень, похожая на людей, встречалась им прохладно, когда он не видел в ней знакомые черты. И с такой надеждой он бродил, чтобы увидеть, как она оказалась одна, без чужих людей, что просто-напросто ждала его, а все эти записки — фикция. Его бред проходил. Теперь мысль, что он оказался обманут ею, ясно засела в его голове. Он был готов рвать и метать. Клим ненавидел её. Он ненавидел того мужчину, который с ней. За несколько часов Тино, в прошлом обличье, перестала существовать. Теперь она обманщица, шлюха и меркантильная женщина. Еще несколько минут он медленно бродил по тропинкам, пинал маленькие камушки, срывал веточки и смотрел на луну, которая освещала сырую траву. И сам он был весь мокрый. Уставший, он вернулся в дом, у порога снял всю свою влажную одежду, от которой его трясло, выпил горячего чаю и поднялся в комнату. Ничего не чувствовал. Ни горечи, ни кипятка, ни вкуса… Ничего. Страшно. Так всегда и начинается у него разочарование, подпитанное предательством. Тяжело шагал Клим по лестнице, выбивая медленный и чёткий ритм своими ногами. Устало схватился за ручку двери и открыл её. Ворошилов остолбенел. Вот — перед ним та, которую он возненавидел за один вечер. Которую он уже не ждал, не любил, не страдал. А она спокойна. Будто ничего и не было. «Сволочь» — пронеслось у него в голове. — Где ты была? — обессиленно спросил он, голос от уверенного звона переходил в шёпот. Глаза гуляли по комнате, а щеки уже не видели того румянца, который возникал каждый раз, как Клим смотрел на Тино. Всё его лицо казалось серым, болезненным. Горе отпечаталось на нем. И сразу он как-то постарел. И седые виски казались ещё белее. И морщины смотрелись ещё глубже. — Гуляла… отдыхала… — взволнованная его видом, сказала Тино. — С кем? — безразлично спросил он. — Что? — С кем, я спрашиваю? — Он тяжело смотрел на неё. Ненавидел. Презирал. Проклинал её где-то внутри себя. — С кем?! — он заорал. Тинано пугливо забилась в кровати, ожидая взрыва. — С кем ты была? Мне все рассказали! — С надрывом, с болью прокричал он. Ворошилов повторял одну и ту же фразу, но когда не получал ответ, то швырял все, что видел. Разбивал вазы, ломал стулья о стены. Кидал книги в окна, разбивая их. Резался об осколки, поднимая горшки, которые стояли на подоконниках. За считанные минуты комната превратилась в мессиво. Грязное, кровавое, рваное, битое. Динамичная картина разбавлялась застывшей Тино. Которая без каких-либо слов сидела и наблюдала за Климом. Все ещё любимым и нежным. Даже тогда, когда пребывал в истерике и гневе. Даже тогда, когда так её ненавидел. — ГДЕ ТЫ БЫЛА? — он сорвался на ненормальные, больные, сиплые крики. — С КЕМ ТЫ БЫЛА? Тинано молчала. И бесила его своим молчанием. Клим приблизился к ней. И ничего не успел сделать. Влетел Буденный, который ещё с улицы слышал бойню в супружеской спальне. Скрутил, прижал Ворошилова к себе. И посмотрел в его глаза. Безумные. При этом, глаза покойника. Тот ещё пытался вырываться несколько секунд, но вскоре повис на товарище. — Быстро же ты без неё с ума сходишь! Нельзя тебе без неё. Что ты тут устроил, подлец? Клим молчал, пока его не тряхнул со всей силы его друг. — Что случилось? — уже требовательно повысив голос, спросил Семён. — Она… Была с другим… — печально процедил Климент, обессильнный своей же истерикой. Буденный осмотрел комнату. Хаос. Все разбито, порвано, все в крови. И только Тино сидела нетронутая. — Она была с нами. — спокойно сказал Семён, будто бы уже не в первый раз сдерживает порывы своего давнего друга. — Что? — Клим поднялся и посмотрел на Буденного, схватив его за плечи. — Не понимаю… — осел он. — Что ты не понимаешь? Она была все это время с нами. Ворошилов ошарашенно огляделся на девушку: — Не понимаю… Записка! Буденный будто его не услышал и продолжили говорить: — Она была с нами, мы общались, я, Тино и моя жена, пока ты отлучился. Тебя долго не было, все запереживали. Тино переживала, к слову, больше всех, она подняла панику. Мы пошли тебя искать. В доме найти не смогли. Гости, к тому моменту, стали расходиться. Я пошёл искать тебя на улицу. Ты, как умалишенный, бегал по двору, рыдал, выл. Искал кого-то. Остальных не замечал, даже не реагировал никак на нас. — Но я был один, никого не было… — Ну, конечно. Мы решили, что ты в горячке. Не стали трогать. Ещё, кстати говоря, ты плюхнулся в лужу, весь сырой пришёл. Выпил бутылку коньяка, разделся и пошёл в спальню. А Тино мы как раз туда и отправили, чтобы она тебя спать уложила. Скажи честно, как коммунист коммунисту, ты до этого, когда отучился, что пил? — Ничего… — задумался он и сразу крикнул, — Записка! Климент начал искать по карманам листочек, который ему недавно передали. Только он и подумать не мог, что бумажка промокла и буквально растворилась от его тепла. — Мне передали её… — отчаянно в последних попытках найти простонал он. — Мне передали… Что Тино там, с другим… Я и взбесился. Пошёл искать, а никого не было… — У-у-у, друг! Крепко тебя от любви, однако! Буденный усадил Ворошилова на кровать. Только тот не мог сидеть, сразу вскочил, схватился за голову и попятился назад. Буря эмоций одолевала его. Страх. Отчаяние. Стыд. Последнее, думается, больше. Семён вышел, оставив их наедине. — Клим… — нежно прошептала она, зазывая к себе. А у него слезы на глазах. Слезы скорби. Слезы гнева на самого себя. Руки его бессильно опустились. Глаза побелели от слез, в которых отражался лунный свет. Гневная краснота прошла, вены, до того набухшие, наконец-то скрылись. Дыхание уравнялось. Но мысли так и метались вокруг него в пространстве. Так и стояла звенящая тишина. Ворошилов неспешно подошёл ближе к кровати, уткнулся носом в мягкое одеяло, и пытался нащупать её острые колени. — Прости меня… — вырвался у него отчаянный шёпот, — прости… Он зарыдал. Безысходно, горько. От страха, пережитого им несколько часов назад, от гнева, который так двигал его на слабые его натуры поступки, от облегчения… и от любви. Казалось, теперь он любил её ещё больше. Ещё крепче. И ещё меньше её хотелось отпускать. Тинано аккуратно взяла его пальчики и начала покрывать нежными, ласковыми поцелуями. И она любила Клима ещё больше, чем раньше. Ведь они не искали поводов обидеться друг на друга. Они искали повод влюбиться друг в друга ещё сильнее, и ещё крепче полюбить.