Подарок.

Подарок.

Климент одной рукой придерживал наушник, пока другой чирикал на листке какие-то незамысловатые узоры. То линии, то кружочки, то, стыдно сказать, цветочки и бабочки. Изредка поглядывал на выступающих, поднимал глаза, о чем-то задумывался, прикусывал губы и снова принимался рисовать примитивные пейзажи на страницах собственного доклада. Рядом сидел Иосиф. Подозрительно зыркал глазами то на наркомов, то на советских граждан, то вдруг опускал взгляд, гоняя какие-то свои мысли. Часто оборачивался на Клима, искал его, будто бы тот был необходим в этот момент. Они часто переглядывались. Сталин что-то спрашивал, одергивал Климента, когда тот начинал горячиться, пошутит, увидит его улыбку, а сам потом посмотрит безразличными глазами, будто и не сказал ничего. Ворошилов скомкает лист, сожмет губы в тонкую полоску и посмотрит куда-то далеко в зал. Искал глазами её. А зрачки бегают-бегают! Виски запульсируют от неожиданной боли. Схватится за них и начнёт большими пальцами массировать. А так хотелось бы её целебного массажа. Её нежных рук, которые перебирают его волосы, её сладкого шепота, которым она боялась его разбудить. И Ворошилов уже не здесь. Уже в старых воспоминаниях. Он давно научился думать о ней, так, чтобы это не мешало его работе, во все вникать, слушать всех, все понимать. Только самые внимательные замечали, как Климент Ефремыч, опускает глаза, когда слушает очередной доклад, а в зрачках играет какая-то искра, волнующая нежная радость. И только самое близкое окружение понимало, о ком он невзначай подумал. Помнил он, как ещё в первые несколько лет приходил к ней, а та ещё совсем юная, чистая. Тино о чем-то восторженно говорила, махала руками, ещё с грузинским акцентом рассказывала какие-то забавные истории. Клим слушал, слушал внимательно. А где-то там, на самой макушке или даже выше, или где-то между бровей, или где-то около правого виска… Где обычно люди представляют какие-то картинки? Где люди проигрывают сценарии жизни? Где художники облицовывают свои картины. Где драматурги видят новый трагический эпизод. Вот именно там! Но Ворошилов человек приземленный. Именно там он уже раздевал её, гладил её молодое податливое тело. Видел её угловатые и неопытные движения. Там впервые испытал наслаждение с ней. Делил тербкие минуты удовольствия. Но вдруг юная Сванидзе ловила его взгляд, тут он забывал о своих мыслях и отвечал ей какими-то примитивными фразами, нежно улыбаясь и аккуратно выглядывая её такие желанные формы. Она смеялась и даже не догадывалась, о чем он думал. Вообще Тино редко ходила на такие мероприятия, лишь только для того, чтобы своим присутствием поддержать его. Иногда у Климента выходили очень тяжёлые месяцы. Мог срываться. А она для него как самое сильное успокоительное. Ворошилов придёт раздраженный домой, хлопает дверями, швыряет документы, но как только увидит её, то сразу все в нем успокаивается. Нерв, натянутый по оси тела, расслабляется, дыхание наконец-то выравнивается, а глаза предательски закрываются, хотя у него на вечер ещё столько дел. Но он покладисто ложится головой на её коленки и спит ближайшие полчаса. И ничего лучше уже не может быть этим вечером. Иосиф рядом с его каракулями нарисовал голое женское тело, очень утрированное. Часто они занимались подобным, когда очередная колхозница рассказывает о своих достижениях. Климент закрыл рот рукой, сдерживая истерические смешки, а Сталин хоть бы усом повел! Смешливый очень Климка! — Поверить не могу, что она тебя любит… — в перерыве между выступающими сказал Коба, глядя на свою дочь, которая сидела на самом последнем ряду. Клим повернулся на него со сведенными бровями. — Я чем тебя не устраиваю? — недовольно фыркнул Ворошилов. Сталин оторопел. Помнил он ещё, как Ефремыч его тряхнул. — Мы же друзья. Странное чувство, когда ты ее, маленькую, на руках качал, а сейчас… — А сейчас детей с ней делаем? — хитро прищурился Клим, улыбаясь во все усы. Сталин поморщился. Это его обыденная реакция на откровения старого друга, который при случае издевался, рассказывая о личной жизни с его дочерью. Не мог Клим забыть, сколько натерпелся от гиперопеки своего партийного родственника. Ворошилов поспешно собирался. Ведь уже девять. Все сейчас там, а он единственный опаздывает. Да и черт бы с ними, выпить он всегда успеет. Он к Тино собирался. Это была идеальная возможность увидеться с ней, посидеть, поговорить. Тогда это было единственным шансом, в реалиях их скрытых отношений. Клим развалился на заднем сидении, нервно смотрел окно, отсчитывая, сколько ещё домов осталось до Сталинской дачи, это уже был ритуал. И так же нервно смотрел на часы. Открывал дверь, еле вылезал и бежал ко входу, постепенно снимая верхнюю одежду. А на пороге стояла Тино, ждала Клима. Брала его френч, поправляла волосы и Брала за руку. — Ты сегодня поздно… — беспокойно констатировала она. — Все равно рано не закончим, мы с тобой вдоволь насидимся. — Клим улыбнулся и поцеловал её в нос. — Веди, хозяйка! Они проходили по длинному коридору, который вёл в роскошную гостиную. Тино оглядывалась, чтобы их никто не видел, пока Ворошилов нагло водил ладонью по её талии и бедру. Они остановились около кухни. — Ты опоздал… — не унималась она. — Надо было решать с фрунзенятами. Документы подписывали, вещи перевозили, скорее всего, надо будет брать опеку, мать у них совсем плоха стала… — Папа сказал… — Я помню… На тебя не оформим, тем более, пока ещё не расписаны, оформимся с Катей… Тино поникла. — Другого выхода нет, родная… И не подозревай меня ни в чем! — засмеялся он, видя её расстроенное лицо. Тинано ещё детской ревностью ненавидела всех, кто притязался на его любовь. Его дети, его окружение. Она ревновала ко всем, ведь только ей может достаться он. Он — её, и нечейный больше! Сванидзе сжимала полы платья в кулачки и отворачивалась, пытаясь скрыть слезы. Клим нежно провел пальцем по её подбородку и оставил лёгкий поцелуй на губах, которые застыли в блаженной улыбке, пока та не сорвалась от проходящей мимо няньки. Ворошилов вывел Тино на улицу, упираясь руками в её бока, чтобы никто не мог видеть их. И они давали волю своим нежностям. Ворошилов крепко прижимал ее тонкое тело к своему крепкому торсу, обвивая её точеную талию. Целовал шею, пока покачивал её из стороны в сторону. Тинано поглаживала его крепкие руки, которые так яростно вцепились в её кожу. — К-хм… — послышалось сзади нарочито громкое кряхтенье. Они оба обернулись и увидели у двери фигуру Сталина, который нервным скрежетом кусал трубку, наполненную тербким табаком. — Там Вас заждались, Клим Ефремыч, а Тинано Иосифовну ждут на кухне… блюда сами себя не подадут… — сказал он, удаляясь. Ворошилов заглянул в лицо Тино, полное ужаса, зацеловал везде, где смог дотянуться, и за руку повел её в дом, смеясь от настолько неожиданной ситуации. И только горько на душе становилось, что побыли наедине совсем немного. И весь вечер она ходила около него, принимая тарелки. Старательно пыталась не смотреть в его сторону, но Клим хамски заглядывал в её глаза, улыбался и подшучивал. Тогда её сердце таяло, и все, что она чувствовала, можно было прочитать по ее пьяной улыбке. До свадьбы шкерились они постоянно, хотя и отец, и няньки, и бабушка, и вся охрана знали об их отношениях. Климу-то все равно, а она чего-то вечно боялась. Сталин часто им вспоминал, как они расходились в разные стороны, когда видели его, хотя до этого битые несколько часов ходили вместе вдоль лесных тропок. Как прятались от его охраны, хотя те принимали Ворошилова у двери. И как они прятали за тёплыми водолазками в летние вечера свои свежие засосы. Климент смеялся, а Тино краснела. — Ну, у вас что-то было? — спрашивал Сталин, ещё до свадьбы, у Ворошилова. — Да какое там… — вздыхал тот. — Она у нас грузинка! — гордился Коба. — До брака ни-ни! — он смеялся в усы и затягивался дымом пылающей трубки. До брака ни-ни, а вот что-то Сталину не было известно. По крайней мере, как Ворошилов пробирался в её комнату ночью. Нет! Ничего подобного! Клим искренне врывался в её комнату просто, чтобы побыть с ней. Они болтали всю ночь, она показывала ему свои рисунки, фотографии, косметику. Приносила ему чашку чая, чтобы он не голодал ночью. А потом он мирно засыпал на диване, пока Тино сопела в своей постели. Было и такое, что пришёл к ней больной, думал, просто заглянуть, чтобы не заразить. Тинано заставила Клима снять верхнюю одежду, налила горячего чая с мёдом, закутала в самые тёплые одеяла и посадила к себе на кровать, чтобы грелся. Сама в это время читала учебники и на каждое его шевеление ругалась, чтобы он лежал спокойно и засыпал. — Знаешь, — начала она, пока лежала в его объятиях, — меня так успокаивает твоё тепло… Клим поднял брови. Они лежали на кровати в её комнате прохладным летним вечером. Все лампы были погашены, в комнате стоял свет луны, который холодил пространство, а на улице летали белые чайки, прям как на море. Море — это их стихия. Первые прогулки и самые романтичные встречи были на море. Танцы, объятия, нежные поцелуи — все было там. — Тепло? — переспросил он. — Когда ты меня обнимаешь, я чувствую твоё тепло, оно даже пахнет. И мне сразу так уютно становится, я чувствую себя под твоей защитой, я уверена, что рядом с тобой у меня будет все хорошо. И на это тепло, даже моё тело, внутри, как-то физически отзывается, я не знаю, как это объяснить… — Можешь не объяснять… я чувствую то же самое. — блаженно улыбался он и закрывал глаза. И теперь всегда в их жизни, в самые переломные моменты, будет эта фраза: — Ты тоже это чувствуешь? А в ответ: — Тоже. Даже на расстоянии у них получалось передавать то самое тепло, которое вроде и не горячее, и не холодное. Вроде и не фактор человеческого тела, но и чем-то неземным его не назвать. Но такое им родное, такое знакомое и важное. «Родная, привет! Я все ждал хоть какого-то письмеца от тебя… Где? Муж за ворота, а жена… Это я шучу, конечно, радость моя. Все в путешествиях. Погода великолепная. Пейзажи! Тебе бы сюда, ты бы обязательно все это зарисовала! Такие реки! Такие поля! Сегодня объездили некоторые части, от восторга не осталось ничего. Подготовка, мягко говоря, говеная. Некоторые даже автоматы не умеют держать. Позор. Я уже не говорю о других тонкостях. Ты меня знаешь, моё крепкое словцо. Я снова всех обматерил, спел песню и уехал. Ну и поел, конечно, что дали. В общем, погорячился. Не хватает твоей нежности, чтобы я успокоился. Хожу злой, как черт! Бюджет еще урезали. У меня уже никаких сил. Руки бы поотрывать тем, кто стряпает этот пресловутый бюджет. Пусть они там хоть вдвое мой бюджет урежут, хоть все заберут. Но пусть смотрят правде в глаза — наши солдаты почти голые. В какой-то момент, они добьются, мы окажемся не в очень хорошем положении… В общем, перестал спать, сердце снова заболело. Но надеюсь на скорейший отпуск. Отправимся в санаторий вместе, надеюсь. Полежим в ваннах, обмажемся грязью и сразу к листикам и автоматам! Фрунзенята писали? Мне они отправили несколько предложений! Попросил у Енукидзе, чтоб купил им велосипед за границей. Сама знаешь, что случилось с последним, который я собрал из говна и палок для Тимура. Как твоё здоровье? Моё, не считая сердца, неплохо. Правда, кажется, что снова отравился какой-то чепуховиной. Обнимался с белым другом я две ночи подряд. Но «насрал» и поехал с товарищами на охоту. Настроение было отвратительное, зато места посрать было навалом! Как твои уроки русского? Не забросила без меня? Так соскучился по твоим ручкам! Так хочу оказаться в твоих объятиях, родная! В холодные ночи пузо мёрзнет. Ты пиши как у тебя дела! Жду от тебя хоть строчку! И дюже надеюсь, что получу в скорейшее время. Напиши, как только сможешь! С любовью и надеждой, Клим!» «Здравствуй, любимый! Ты не смотри на то, что в моем тексте нет ошибок! Рядом сидит Оленька* и проверяет его. Очень стыдно мне, что не могу писать красивые письма, но у нас ещё вся жизнь впереди! А если говорить об уроках русского, то без тебя дело идёт плохо. Я пыталась учить с Олей, но она все смеётся из-за моего произношения. Приезжай скорее, меня тут все обижают. Жаль, что я не могу любоваться с тобой красотами нашей страны, очень бы хотелось, надеюсь, что вскоре куда-то съездим. Возможно, и в санаторий. Только ты побереги свое здоровье, пожалуйста, Климушка! Не злись и не огорчайся сильно! Скоро мы с тобой встретимся, будешь ходить белый и пушистый! Фрунзенята не пишут, но мы недавно с ними встретились! Таня совсем повзрослела. Оказалось, что у нас с ней разница в четырнадцать лет. Теперь я понимаю, почему папа запрещал оформлять опеку. У меня здоровье хорошее. Сердце уже не так утомляет, пока я в отпуске. А вот твоё здоровье меня сильно беспокоит. Ты же недавно лежал с сердцем… тебе нужен отдых. Ты и так свое здоровье к сорока девяти годам посадил! Хотя это ещё не так много! Но возможно, не мне судить о полувековом приближающемся юбилее. Я тебя в этом письме, кажется, много ругаю. Но ты не сердись, я тебя безумно люблю и переживаю. Меня покорила твоя история про белого друга. Надеюсь, что сейчас вы с ним разошлись. Такие товарищи — нам не товарищи. Безумно жду ещё писем, но ещё больше жду твоего возвращения. Места без тебя не нахожу. И уж если ты не спишь от стресса, то я не сплю от стресса, что нет тебя рядом. Люблю очень сильно! Тинано.» «Солнышко, привет! Мне тут сказали, что у тебя хорошие новости для меня! Жду не дождусь, когда ты мне расскажешь. Разве нельзя передать мне их письмом? Уж очень заинтриговала. Мы с тобой в этом году все расстаёмся. Ерунда такая. Почти и не видимся. Я с каждым днем без тебя зверею все больше! Надеюсь, что в ближайшее время я тут кого-то порву, и меня больше никуда не отправят. Мне все втирают про мой юбилей. Поверить не могу, что старость приходит так быстро. Но послушаюсь твоим словам, что пятьдесят — не так уж и много. Хотя морщин у меня стало ещё больше. Уж когда рядом молодая жена — нужно соответствовать. Ничего особо не происходит. Снова утомительные поездки, снова утомительные бумажки. Осатанел. Хочется уже домой. Но! Грех жаловаться. Как у тебя там? Как Надя? Она снова приболела? Ты поддеживай её, как можешь! Лучше расскажи, как у тебя дела! Я в предвкушении, что это там за новости! Пиши мне, роднуля! Твой муженек, Клим!» «Привет, Климушка! Меня тоже огорчает, что мы с тобой в этом году расстаёмся… но что делать? Как ты приедешь, кстати, к твоему дню рождения, эта новость, возможно, станет подарком, точнее, его частью. Так что, рассказать раньше точно не получится. Это я тебя все домой зазываю! У меня все хорошо! Здоровье — прилично, есть какие-то перемены, но это не критично. Даже хорошо. Дали новую работу. Плакаты на первомай. Работа грандиозная, а времени дали не так много. Но я думаю, что справимся. Конечно, я взяла ещё и твой портрет. Правда, твой портрет хотела не только я. Но на правах жены смогла забрать. Как твоё здоровье? Хорошо, что ты успел подлечиться. А Надя — тяжело. Снова головные боли. Она должна будет поехать лечиться. Но со здоровьем у неё, и правда, дурно. Вася проказничает. Папа его очень наказывает. Свету он обожает. Яша чаще бывает у меня. Это хорошо. После нашей свадьбы мы с ним почти не виделись. А ты знаешь, что он мой любимый брат, я никуда без него. Жду тебя дома! Очень жду! Тинано.» Климент проснулся ночью. В его День рождения. Точнее, даже не проснулся, его разбудила Тино. Включила свет, подала пенсне, а в руки его вложила несколько бумажек. — Что это? — сонно спросил Клим, потирая глаза и вытягивая ноги. — Те самые новости. — Которые часть подарка? — прищурился он. Тинано кивнула и села рядом с мужем. Ещё несколько секунд Ворошилов крутил у себя в руках листы, пытался проморгаться и застыл. — Кабинет женской консультации. — На секунду он запнулся. — Дата рождения… дата… — Бегло прочитал он. — В результате обследования… установлена бе… беременность… — Клим побледнел, грудь его тяжело поднималась, а к глазам подступали слезы. — семь недель… противопоказаний не выявлено… развитие плода в норме… — слабым голосом закончил он. Климент бессильно опустил руки на колени. Еще несколько раз он перечитывал справку. Несколько раз вслух повторял: «беременность… семь недель…» — Получается… у нас будет малыш? — Вдруг очнулся он. — Правда? Ошибки быть не может? Не может! — Он замотал головой. — Господи… Малыш! Это правда? С каждым вопросом он боязно заглядывал ей в глаза. Клим жил со страхом того, что у них больше никогда не будет детей. Почти три года у них не получалось завести ребёнка. Он думал обо всем. И чтобы взять брошенного малыша, и ходил по больницам, проверяя свое здоровье. И каждый день он делил с мыслью о том, что своих детей у него не будет никогда. — У нас будет малыш… — прошептал он, вытирая редкие слезы.