Это будет новый период.

Это будет новый период.

Климент сидел в Сталинской библиотеке, перебирая новенькие книги. Только взгляд увлечён был не на свежепахнущие страницы, а на юное и белое лицо Тинано. Это были их первые встречи, Клим, ещё женатый, лихой кавалерист, революционер, спичка — поднеси к огню и вспыхнет. Она — ещё совсем молоденькая, глупая и доверчивая девчонка, заканчивающая школу. Перед ним всплывали образы той маленькой и капризной грузинки, которую он ещё качал на руках, играл в прятки и читал детские книжки, когда её отец просил посидеть его с ней. И спустя несколько лет Клим увидел её уже взрослой, оформленной. Да и на грузинку она теперь стала меньше похожа. И совсем не капризная. И грусть странная в глазах появилась. И вдруг сверкнула она своими печальными глазками в сторону Ворошилова. Приоткрыла рот и вдруг сразу сомкнула сочные губы, покрытые розовой помадой. Пальчики загуляли по белому фартучку, а голова то поворачивалась, то отворачивалась от пылкого революционера. Была она наслышана о его крутом нраве. И о грубых словах, и о требовательных движениях, и о агрессивной страстности. И так хотела испытать это на себе, но так боялась. — Что Вы, Климент Ефремович, так смотрите на меня? — беспомощно и глупо спросила она, мгновенно опустив взгляд на его солдатские сапоги, которые были идеально вычищены. Опрятен. Аккуратно уложена челка на бок, изысканно стриженные, по-европейски, усы, приятный мужской аромат. Так и не скажешь, что недавно слез с лошади, барон! С правинкой. Клим улыбнулся, опустил глаза, потёр пальцами переносицу и сказал, повернувшись к ней: — Выросла ты… совсем взрослая стала… Тинано отвернулась: её щеки покраснели, к глазам подступили слезы, а губы дергались от приближающихся рыданий. Руки, которые вытирали щеки, были ледяные, за которые так предательски не вовремя взялся Ворошилов, чтобы поддержать юную девушку. Не стал он спрашивать о её слезах. Не хотел. Да и не нужно было. «Недостаточно взрослая, чтобы быть с Вами…» — пронеслось в её голове, и она продолжила листать свой читательский дневник, пока Климент зажигает очередную папироску. — Что ты смотришь так на меня, Клим? — улыбнулась Тино, положив свои ладони на его лицо. Ворошилов взял её руки. Такие тонкие длинные пальцы, такая нежная кожа, аккуратные розовые ногти, горячие ладони… Уже и не сравнишь с теми ледяными руками несколько лет назад. Любовь греет! Она почти сразу выхватила руки и взялась за спину, сморщившись, и жалобно зашипела от боли. — Полежи! — он убрал с кровати пелёнки, полотенца, маленькие детские носочки и синие короткие шортики, через несколько недель, в них будет щеголять бойкий мальчуган, а может, и нежная девчонка, которых они так ждали. Тино села рядом с ним, оперевшись руками на мягкие подушки. Ворошилов коснулся её животика. — Ну что ты? — мягко и нежно спросил он, нахмурив брови. — Я уже так устала… я ещё никогда не хотела так сильно родить. У меня очень сильно устала спина, у меня болят ноги… — она застонала. — Я хочу, чтобы это все кончилось! Климент только сильнее прижал ее к себе, его дыхание она чувствовала на своём лице и как кошечка ластилась об него. — Ну ничего, малышка… Совсем скоро все кончится. Ты ещё будешь рыдать от того, как было хорошо ходить беременной. — он проводил ладонью по её лицу и оставлял нежные поцелуи на месте прикосновений. — Совсем скоро все изменится. — он выдохнул и глянул на старую фотокрточку, которую они сделали, когда Тино была ещё совсем юная. Когда их жизнь была наполнена разочарованиями, проблемами, страстью, безысходностью… Он и боялся, и радовался. Ведь появление ребёнка так значительно изменит их быт, их устоявшиеся правила. И так Клим привык к их совместной жизни, что он уже не хотел ничего менять, ведь все только недавно устаканилось, ему хотелось как можно больше насладиться этим спокойствием и нежностью, которой он окутыват свою жену, и которую он получает в ответ на это. Нано лежала на его крепкой груди, водила пальчиком по плечам и пела какую-то грузинскую песенку. Она, напротив, хотела, чтобы ребенок наконец-то родился, тяжело ей далась эта вторая беременность. И физически. И морально. В первые недели они значительно отстранились друг от друга. Оба переживали. Не было у них страсти, нежности, была страшная озабоченность о будущем. Клим просыпался в дурном настроении, весь день ходил, насупившись. Тинано нервно перечитывала книги о беременности, все более пропуская через себя тревогу о предстоящих девяти месяцев мытарств. Но через время, когда они полностью привыкли к новому статусу и будущим планам, жизнь шла своим обычным чередом. — Мне кажется, что я становлюсь конченой… — нервно прошипела она, когда Клим зашёл в её комнату. — Почему это? — улыбнулся он, складывая новые пелёнки, которые только недавно купил у какой-то бабки, в шкаф. — Я несколько часов плакала, потому что солнце светит не так как надо… Я переходила из комнаты в комнату, где мне бы больше нравилось. А я вообще не люблю солнце! Я люблю дождливую погоду! А тут мне было необходимо, чтобы определённый угол комнаты был освещен солнечным светом… — распалялась она. Клим положил подбородок на кулак, опираясь всем телом на письменный стол, и нежно смотрел на девушку, которая рассказывала, в каком именно месте должны быть тени. — Это нормально, гор-р-рмоны… — спокойно выдохнул он и продолжил переносить пелёнки из машины в дом. По дороге внимательно рассматривал их, нет ли каких-то ниток, дыр, рассматривал незамысловатые рисунки. Ведь специально искал хороших портних, которые смогли бы обработать ткань, хотя и для домохозяйки это не составило бы труда, но для малыша должно быть все самое лучшее. Пусть лучше сделают умные люди, чем бы Ворошилов потом ходил и перепроверял, не доверяя чужим рукам. — Клима-а… — послышались стоны из другой комнаты. — Да, дорогая? — он вертел ручку, пока читал очередные жалобы солдат. То вертел, то барабанил ей по зубам, то вдруг откидывался на спинку кресла и разглядывал неровности потолка, которые сам же и сделал. — Я хочу гулять… И Ворошилов поднимал всех своих адъютантов, чтобы те готовили машины. Неразбериха царила на ворошиловской даче, ведь там жила Тино во время своей беременности. Так захотел Клим — чтобы её не одолевала московско-кремлевская суета. Адьютанты бегали по комнатам, собирали документы, вещи, переносили сумки. И только Клим с Тино спокойно одевались, ожидая, когда подадут машину. Тинано подзывала Ворошилова, чтобы тот помог ей одеться. Тогда Климент покорно завязывал на ней штаны, которые расстягивались на животе, застегивал тёплую кофту и надевал на ноги удобную обувь, чтобы ей было удобно ходить. Тино стояла над ним и в благодарность гладила его макушку. Через полчаса обычно машину подавали ко двору. Все хозяйки мельтешили у авто, провожая супругов, адъютанты отгоняли «проверочные» машины, а Клим аккуратно усаживал девушку на заднее сидение. Она прижималась к его плечу, о чем-то болтала, а минут через пятнадцать засыпала. Усталость её одолевала значительно в последнее время. Климент вздыхал. Ведь столько усилий всегда было приложено, чтобы она проспала в машине всю прогулку. Но никогда не ругал её за это, ведь безумно любил, прощал все, что она делала и напротив — не делала. — Клим… — чуть не плача, говорила она. — Что такое?.. — Ворошилов ласково улыбнулся и погладил её животик. Они стояли на холме, вид с которого открывался на степи. Голубое небо, усеянное огромными, мягкими на вид облаками, высокие травы — золотые, зелёные, чёрные, и где-то совсем далеко тёмный лес. Наркомы и их жены собрались отдыхать на природе. Молотовы, Орджоникидзе, Киров, Каганович, в общем, все самые близкие. Все умилялись ею, поздравляли Клима, подходили трогать уже большой живот. Друзья хлестали и Ворошилова, смеясь, мол, беременна жена, а здоровее стал он. Климент презрительно смотрел на такие жесты. Не любил он после первой беременности, когда её кто-то трогал. Но молчал, смеялся над шутками друзей в свою сторону. Нельзя же запереть её дома, чтобы никто к ней не подходил. И он думал об этом, но все-таки отправил ее на дачу, где ближайшие полгода никто не собирался. Нано там часто гуляла, читала, слушала музыку, а вечером к ней приезжал Клим после работы. Преодолевая огромные расстояния каждый день, он не изменил своим мыслям и на просьбы своей жены вернуть её обратно в Москву, отвечал: — Дыши свежим воздухом, это полезно! Догадывалась ли Тино? Вряд ли. Не думала, что гиперопека могла достигнуть таких масштабов. — Ведь долго умудрялись скрываться! — грозил пальцем Серго и смеялся. Клим, похлопывал старого друга по плечу, но смеялся очень неуверенно — он бы скрыл это и до самого последнего дня, если бы сам Сталин не вызвал Тино. Иосиф нежно смотрел на свою беременную дочь, но до сих пор был обижен на Клима, который строго запрещал даже отцу долгое время рассказывать. Тогда бы началось: сначала рассказал этим, потом тем, потом всех собрал на даче, начал бы хвалиться, все бы навещали Тино, вторгались на их дачу. Нет! Ворошилов не мог такого допустить. Он научен горьким опытом — счастье должно развиваться тихо. Они отстали от всех, потому что забирали некоторые сумки, ведь для Тино теперь требуется много вещей. Полотенчики, фруктики, подушечки, удобные штанишки, книжечки. Большинство вещей было просто не нужно, но Климент покорно складывал их по сумкам, чтобы девушка комфортно себя чувствовала на прогулках. Она стояла со слезами на глазах и трясущимися руками. Ворошилов испугался не на шутку. Он отвернуться не успел, а его жена уже в слезах. Побросал все сумки и метнулся к ней. — Морковки хочу… — именно этой фразой она его встретила. Клим, испуганный, красный, с глазами по пять копеек. Опустил руки, выдохнул и казалось, что ещё ничего в его жизни так не выбивало из колеи как эта фраза. — Что?.. — нахмурившись спросил он. — Морковку… натертую на мелкой терочке… — растроенно лепетала девушка. Несколько адъютантов были отправлены в Москву за морковкой. Клим в это время носил все сумки: свои, своих адъютантов, её вещи, пока Тино баламутила воду в холодном ручейке. И вроде все уже успели выдохнуть, начали готовить мясо, рассказывать какие-то байки. Только Ворошилов не мог усидеть на месте. Он ходил то к компании, то к Нано, которая держалась в одиночестве. И буквально весь вечер его проходил так. Подоспели адъютанты, которые привезли таз натертой морковки на мелкой терочке. Клим выдохнул с облегчением, выдохнули и адъютанты, которые уже начали рассыпаться по степи, но одна Тино стояла посреди привлекательного пейзажа со слезами: — Не хочу тертую, она мягкая слишком… — она уткнулась в его грудь носом и зарыдала. — Почему вы не догадались привезти ещё и свежую?.. — он повернулся на свою охрану с яростным лицом. И злился он не на них, он впервые злился на Тино. И тогда внутри него бушевало ощущение нервозности, злости, грубости на свою любимую женщину, которая так горько рыдала на его груди, которая не давала этим ощущениям разрастись за пределы физического тела своими страданиями. Клим был взбешен. И Нано это чувствовала. Она чувствовала эти вибрации по его телу, которые так и хотели изрыгать собой ругательства, оскорбления и огонь в глазах Ворошилова. — Я буду эту… — прогундосила она. — Успокойся, сейчас свежую привезут… — безысходно ответил Клим и, взяв её за руку, повел к остальным отдыхающим. — Морковку оставьте, я её сам съем, зря что ли ехали… — расстроено прошипел он. — Не надо свежую, я эту буду! — Ты будешь сидеть давиться этой морковкой? — Да! Весь оставшийся вечер Тино доедала морковку с обиженным лицом. Клим вскипел окончательно. Сходил до леса, попросил у кого-то закурить. И вернулся обратно. — Ну прости, не получилось взять свежую морковку сразу. — через полтора часа он уже снова сидел рядом с ней, обнимая за плечи и поглаживая её острые коленки. — Я хочу домой… — пробубнила Нано. — Ты плачешь из-за того, что морковка не вкусная? — Нет… — Из-за того, что я разозлился? — Да… — Ну, прости, солнышко, я просто устал… — А я не устала?! — перебила она его, выплевывая морковку. — Устала… — он согласился, еле сдерживаясь от смеха. — Я, может, больше твоего устала. Клим согласился. Согласился, когда он работал с утра до ночи, когда его вызывали в двенадцать часов, в полночь, на очередное собрание. Согласился, когда содержал две семьи. Когда каждый день был в разъездах. Когда каждый день нужно доказывать всему народу, что он на своём месте. Когда приезжал домой в надежде на отдых, а целыми ночами успокаивал свою беременную жену и терпел перебежки тараканов в её голове. Терпел, что на время лишился места, где может чувствовать себя настоящим человеком. Не куклой, у которой все всегда хорошо. А обычным мужчиной, которому тоже нужна ласка, поддержка. Где он может скинуть маску оптимиста, военного и организаторского гения. Где он может быть слабым и уязвимым. Он согласился. И ничего не сказал. Примерно в таком ритме и протекала вся беременность. Сложная, непонятная. Скомканная и нервная. Это было испытание. Тяжёлое, мучительное. Это была проверка. Проверка его. Проверка её. Их проверка. Ночью он не почувствовал тепла рядом со своим телом. Тяжело поднялся с кровати, шатаясь вышел из спальни. Знал, где её искать. Не пальцем деланный. Сразу оказался на кухне, где в полной темноте, глядя в окно, стояла она. Клим подошёл, прижался к крепкой спине, которую она накачала за последние девять месяцев, положил руки под её живот и слегка приподнял его. Тино с наслаждением выдохнула и закинула назад голову. Их карие глаза встретились. — Почему не спишь? — Молилась… Клим хмыкнул, сжал губы в напряженной улыбке и подбородок положил на её макушку. И поверить не мог, что они такие разные. Стойкий, крепкий, с холодной головой. Эмоциональная, нежная, эмпатичная. Два разных берега одной реки. Инь и Янь. Мороз и пекло. — Клим, а папа меня брал маленькую на какие-то собрания? — Конечно! — оживился он, тряхнув головой. — Часто он брал тебя на съезды, на какие-то длительные поездки. — А ты там был? — Был… — он насторожился, никогда Тинано не задавала столько вопросов про его работу, работу её отца, в общем про то время. — А ты меня помнишь? — она спустила его руки и повернулась к нему. Что-то в её взгляде изменилось. Нет уже той истеричности, которая была всю беременность. Кажется, они оба поняли, что это последняя ночь. Клим оглядел её лицо. Её глаза, брови, губы. Все изменилось. И его это восхищало. С каждой секундой она менялась рядом с ним. Видел он в этом что-то привлекательное. Особенно, когда все изменения происходили на его глазах. — Конечно, помню! — ласково прошептал он. — Я тут просто внезапно вспомнила, как ты укладывал меня спать… Я думала вы с папой смеётесь, что ты качал меня на руках… намекая, что я малолетка. Клим заливисто засмеялся и ответил: — Да… В этом всегда была доля правды. — он заметил выражение напротив, которое жаждало объяснений. — Он не редко брал тебя с собой. Но и не часто. В основном, ты всегда была рядом с нами, ведь детей больше никто с собой особо и не брал, если только они не взрослые. И в какой-то вечер я сидел с тобой, потому что Сталин ушёл в какое-то купе к другим коллегам, я единственный остался. Не знаю, зачем именно он туда ушёл. В общем, я следил за тобой. Ты самостоятельная была. Сталин тебя никогда не укладывал, ты сама ложилась. И вот мы сидим в этом купе, в тёмном, я какие-то листки перебираю, ты пытаешься заснуть. А у тебя привычка была, ну, ты маленькая совсем была, тебя, видно, мало укачивали. Я думал, ну, мама рано умерла, Сталин не тактильный совершенно, максимум тебя на колени мог посадить. Ты когда засыпала, ты покачивала попой, как родители нас укачивают, чтобы мы заснули. Тебе, наверное, это помогало уснуть, но не в эту ночь. Ты лежала так час, два. Я подхожу к тебе, спрашиваю, мол, не спится ли тебе. Ты ответила, что не спится. Я предложил тебе колыбельную спеть. Ты с таким восторгом согласилась. Мне так жалко тебя стало. Я тебя на руки взял, начал петь, укачивать, так ты моментально заснула. Тино притихла. Несколько секунд она молча смотрела в одну точку. И тут-то она вспомнила, как иной раз чужие мужчины заменяли ей отца. И как она любила их за это, как привязывалась к ним. Клим исключением не был. — У тебя до сих пор эта привычка есть. — Я такая травмированная? Почему ты до сих пор со мной? — она прервала его. — Никто не застрахован. А с тобой до сих пор, потому что люблю! Твое прошлое никак не мешает мне к тебе хорошо относиться. Тино прижалась к нему, а в ответ была окутана тёплыми объятиями. — Так вот почему, ты иногда меня на руки берёшь и покачиваешь… — Раскусила! — он засмеялся. — Ты до сих пор видишь во мне того ребёнка? — Нет! Ни в коем случае! Я могу так относиться, потому что я знаю, что тебе с какими-то взаимодейтвиями, касаниями, словами легче даже в быту. Но это не значит, что я считаю тебя ребёнком. Тем более, стал бы я с ребёнком детей делать? — он улыбнулся и провел ладонью по её животу. — Тебе не стоит думать об этом! — А как ты ко мне тогда относился? — она, от усталости, притулилась к нему сильнее, навалилась на него, ощущая опору в его руках. — Как дочь свою любил… Мы тогда очень ругались со Сталиным. Мне очень жаль тебя было, я видел, как ты держалась, как чужая, рядом со своим отцом. Тебе не хватало его защиты, ласки. Я говорил ему об этом. Он морщился… — он запнулся, кажется, думал, что сказал лишнее. — Продолжай. — спокойно прошептала она на грани рыданий. Он задел её больные струны души. Часто приходилось это делать, чтобы она переживала, осознавала и делала выводы. — Он слушать меня не хотел, говорил: «Если такой умный, так дай ей эту ласку! Нашлись, отцы! Сами детей воспитывать не умеют, а лезут со своими советами.» Его это задело. Но задевало и меня, я кричал ему, что если захочу, то дам тебе столько любви, что он в своей жизни даже столько и не испытывал. Тино было горько это слышать. Горько слышать, что отец, сам израненный, ранил её. И столько нежности в ней просыпалось, когда Клим рассказывал о своей причастности в её таких коротких, но таких счастливых минутах детства. — Видишь, дал! — вдруг засмеялась она. — В тот раз дал, так почему бы и в этот раз не дать? — она мягко толкнула его в грудь и повела за собой, хитро улыбаясь. — Пойдем спать! — многозначительно прошептала она в ответ на его ласки. На следующее утро Климент уже сидел на очередном совещании в своём кабинете. Был не сговорчив. Часто молчал, просто слушал. Недовольно фыркал, когда коллеги в чем-то путались. И состояние его не менялось, пока ему не позвонили. Поднимая трубку, он швырнул на стол какие-то бумаги. Означало, что сейчас он взорвётся от гнева. Все молчали. Ждали того самого момента, когда в кабинете стены тряслись. Клим слушал трубку. Резко вскочил, изменившись в лице. — Как это?.. — расстроенно спросил у собеседника. — Уже?.. Я еду! Климент начал поспешно собирать документы, оправдываясь: — Товарищи, я прошу извинений! У меня жена рожает! Вы отпустите меня? Я хочу там быть! Все закивали головами. Кто-то шепнул: — Пусть едет, ради бога, иначе пизды получим все! Кто-то был искренне рад за наркома, а заклятые «друзья», конечно, не жаловали счастье своего начальника, который и так поперёк горла стоит. Ворошилов пулей вылетел из кабинета под громкие возгласы своих коллег, которые хлопали, желание счастья, удачи. Сел за руль и быстро погнал в больницу. Бежал по коридорам, как ненормальный. Слал всех врачей, медсестёр. Узнал, что оказывается, Тино рожает уже несколько часов. — Как?! А я узнал только сейчас?! Ему было необходимо быть рядом. Он искренне хотел совместных родов, которые пугали больше не его, а Тинано. Наверняка, она не позвонила ему раньше, чтобы он не завалился в кабинет, пока она рожает. Он выл, когда узнал, что она родила без него. Ему было нужно быть рядом с ней. Ему, как любому мужчине, было важно ощущать, что он необходим, что он так нужен. Что без него не справятся. Что без него ничего не произойдёт. Тино это знала. Подогревала его интерес. Всегда просила о каких-то мелочах, с которыми бы справилась и сама. А он гордился, что без него не могут, что он обязательно нужен. Он чувствовал себя защитником. Он чувствовал, что он важен. Такой смешной и забавный, так оказывается, легко ему угодить: просить, да побольше; быть слабой, да ярко показывая это; быть нежной женой, которая не сможет прожить без него, да и достаточно ему. Климент бродил по коридорам, слыша, как женщины кричали от боли. И горько ему становилось, что его жена, в такой сложный момент, была одна. Может, даже не осознавал, что ей было, на самом деле, легче. Но она никогда ему об этом не скажет. Он обиженно размахивал ногами, пиная несуществующие пылинки, и оставляя чёрные следы на старом паркете. И вдруг услышал такой родной голос. Такой уставший. Обессиленный. Но, кажется, счастливый. В той! В самой дальней палате, откуда выходил врач. Ворошилов ринулся к двери. Молодой парень, который только недавно оказался в этой больнице, пытался оказать сопротивление крепкому революционеру, который так отчаянно пытался попасть в палату, откуда выглядывала его жена. — Климент Ефремович, нам очень жаль, но мы не можем Вас сейчас пустить! — преграждая дорогу своими слабыми ручонками, сказал врач. — Как это? — прошипел Клим, увидев, что малыш спит рядом с мамой на одной кровати. — Мама сама хочет, чтобы я тут был! Разве вы ей откажете? Юноша не стал больше противиться. Да и страшно! Такому-то человеку! Он вышел за дверь и тихо сказал: — Через полчаса Вы должны будете покинуть палату. — Я вас буду помнить до конца жизни! И правда, позже этот парнишка стал глав.врачом. Климент осторожно подошёл к кровати, где лежала его уставшая, расслабленная Тино. Она была измучена долгими родами, под глазами появились синяки, руки побелели и ослабли, но на лице застыла блаженая улыбка. Он коснулся её будто бы безжизненной руки. — Как ты? — Лучше противного. Клим оставил на её ладони лёгкий поцелуй, который был наполнен незыблемой любовь и восхищением. И Тинано это чувствовала. Улыбнулась, притянула его к себе и прошептала: — Посмотри, какой он уродец, я поверить не могу, что я это родила… Клим беззвучно засмеялся и глянул в сторону малыша, который уже чуть открыл глаза и заворочался. — Мальчик? — Мальчик. — улыбнулась Тино. Климент вытер скупую слезу. — Рома, значит? — Рома. Он слегка коснулся маленького комочка, который даже свои маленькие пальчики еще не мог сжать вокруг крепкой руки отца. И малыш вздрогнул, чувствуя совсем незнакомую руку. Ему было тяжело ощущать кого-то кроме матери, и страшно, конечно. Но Рома не закричал, не заплакал, а пытался рассмотреть своими слепыми глазками нового человека. И кажется, понял, что это тоже кто-то родной, чувствовал, что его сердцебиение стучало в унисон сердцу его мамы. Слегка приподнял ручку, ещё совсем немощно, слабо, но с таким желанием коснуться своего папы. «Наверное, это он.» — читалось в его нелепых действиях. Клим улыбнулся. Он и поверить не мог, что этот малыш — их ребёнок. Он и поверить не мог, что эта женщина выносила его ребёнка. Он не верил, что их теперь трое. И что жизнь так резко изменилась. Но изменение вызывало у него только счастье. — Рома… — прошептал Ворошилов и заливисто засмеялся, видя жалкие попытки ребёнка улыбнуться на озвучивание своего имени. Тино умилительно смотрела на своих мальчиков, превозмогая боль во всем теле. И Клим для неё стал совершенно другим. Он уже не просто — красивый мужик, бесподобный секс и утренние поцелуи. Теперь он — отец её ребёнка. Это новый период. Страшный, сложный. К нему тяжело привыкнуть. Но такой поворотный, такой показательный.