Жестокие мечты.

Жестокие мечты.

Оказалось, что ребёнок не только счастье, но и наказание. Постоянный страх, боль, переживания и слезы. Боль за ребёнка, боль друг за друга, боль за себя. Это тот период, когда рушишь все свои планы, когда отказываешься от всего, от чего раньше не отрёкся бы ни на секунду. Безысходность. Монотонность. Апатия. Подстраиваешься. Жертвуешь. Лишаешься. Это период, когда снова проверяешь свои отношения с другими на прочность. Старые друзья — канули, жена оказалась ещё роднее, а коллеги уже были не центром вселенной. Теперь только один человек подчинял себе весь дом, и это далеко не Ворошилов-старший. Теперь и себя Клим ощущал каким-то другим. Иногда не понимал, кто он. Не чувствовал свое тело. Не испытывал эмоций. Иногда все казалось нереальным, будто бы происходит не с ним. Но жизнь заставляет возвращаться в свое тело, вспоминать свое прошлое, снова записывать в документах свою фамилию и сидеть из часа в час в своём кабинете или трястись в поездах. Ворошилов мотался из одной части страны в Москву, как гонщик в мёртвой петле. Хоть как, главное — не сгинуть. И если раньше, дорога обратно для него была успокоением, то возвращение в квартиру ныне — ещё большее напряжение. Клим и подумать не мог, что миллионы бойцов будут утомлять его меньше, чем один, такой родной, такой долгожданный, маленький ребёнок. И он, хотя бы (!), мог уехать, но Тинано была с ребёнком постоянно. Клим переживал, рвал на себе волосы, но ничего не мог сделать. Когда ты нарком — для тебя не существует удовольствий, ты добиваешься удовольствия других людей. Так и продолжал он мотаться по частям, по учениям, по собраниям, а в перерывах, как мог, помогал своей жене. Ворошилов сидел в своём кабинете, перелистывал страницы докладов, но мысли были сфокусированы никак не на работе, а на том, как Тинано там с малышом. Да, есть гувернантки, повара, горничные. Но разве могут чужие женщины ухаживать за его ребёнком — он думал об этом постоянно и подвергал деятельность других людей под сомнение. Клим закрывал глаза, откидывался на спинку стула, закидывал руки за себя и тяжело дышал. Сердце у него было не на месте. Да ещё и период такой. 1931. Ещё только самое начало. Самое сложное. И все так наслоилось друг на друга. И не сказать, что что-то из этого лишнее. Он сдвинул на переносице пенсне, разложил все бумаги по местам, глянул на часы — наконец-то домой. В беспокойный, в траурный, в муторный, но хотя бы дом. Он уже давно забыл, что такое спокойствие и сон, что такое отдых и удовольствие. Он забыл, что значит жить без напряжения. Он забыл это давно. Ещё с того момента, когда занял для себя самую сложную должность, и каждый день вынужден учиться и бороться. Ещё с того момента, когда колесил по Луганску, будучи в чёрном списке, в поисках работы, когда даже куска хлеба не было за пазухой. Ещё с того момента, когда сопляком просил милостыню в своём родном городе, потому что родители ничего не зарабатывали, они были никто, и звать их никак, они были никому не нужны. Маленький мальчик до сих пор сидит в нем. До сих пор Клим просыпается в холодном поту, когда снятся годы нищеты. Всю жизнь он живёт в напряжении. Хоть когда-то он будет ощущать спокойствие и безмятежность? Клим думал об этом, сидя в машине. Дождь барабанил по стеклу и только углублял Ворошилова в свои упаднические мысли. Корил себя за эти мысли. Но разве он не такой же человек? «Человек за золотом маршальского мундира».* Он давно слился с этим образом всемогущего, храброго, непоколебимого офицера, революционера. Любимец народа, подарок для любой женщины и значимый покровитель для своих подопечных. Но хотя бы кто-то задумывался, какой он человек? Хотя бы кто-то в нем видел импульсивного, израненного, обиженного юношу? Со своими проблемами, со своими заботами. Кто-то хотя бы знал о нем ту привычку, когда после крепкого сна, он смотрел несколько минут в окно, собираясь с мыслями. Или знают ли эти люди, которые так его любят, что он ненавидит, когда в доме очень высокие пороги? Или, как он бубнит, когда читает какие-то письма от надоедливых женщин, представляющихся его одноклассницами, подругами детства или коллегами, о существовании которых их нежный и любимый друг даже не знал. Несмотря на тяжести бытия он приезжал домой с восторгом, потому что там в нем любили человека. Вредного, дотошного, увлеченного, страстного. Его там любили другим! Даже тогда, когда сил на любовь совершенно не было. Только бог знает, как они вдвоем устали. Только они видели, как тяжело им далась эта беременность, эти роды, эти года младенчества. И за милой и очаровательной картинкой стояли новые проверки на прочность, любовь и понимание обстоятельств. Тинано чаще срывалась, Клим чаще уходил в себя. Они чаще требовали одиночества друг от друга, а не поддержки, любви и понимания. И каждый день они просыпались с вопросом: «Что принесёт очередной убогий отрезок жизни?» Климент проснулся от надрывного плача Ромы. Всю ночь новорожденный, каждый час, каждый битый час, просыпался и орал. Они обожали детей, но никогда их ещё так ненавидели. Ещё никогда так не кляли свои сбывшиеся мечты. Ещё никогда так не разочаровывались в родительстве. Несколько секунд они лежали и не реагировали, возможно, что ребенок успокоится сам по себе и снова заснёт. Ведь иногда, редко точнее сказать, так и происходило. Ворошилов приподнял голову и увидел, как Тино проходит к кроватке. И выдохнул. Хотя бы сейчас он может полежать. И так час за часом. И каждый раз они меняли друг друга на этом одре. Не смертном, конечно, но все к тому шло. Засыпал он моментально. Если раньше Клим мучался от бессониц, то малыш у него излечил этот недуг в первые несколько дней. Теперь Климент спал везде. В поезде, в машине и на закрытых собраниях. Сидел за общим столом, когда кто-то из наркомов освещал очередную проблему, сначала просто внимание рассеивалось, потом вдруг рука, на которую он опирался, прижавшись к ней щекой, скользила по столу, приводя его в движение. Тогда все вздрагивали, поворачивались в его сторону, а Клим уже спит. И никто даже не будил его. Все прекрасно знали, что происходит на работе, когда дома маленький ребенок. Но бессонные ночи уже были привычны им. Ведь все происходило по ночам. И секс, и разговоры и ссоры. Ночь располагает к романтике. И ведь Ворошилов до сих пор помнил, как бежал за ней в какую-то деревню, когда она ушла после очередной ссоры. Уехала к своим родственникам, которые обосновались рядом с Москвой. И Климу пришлось попотеть, чтобы узнать, где Тинано сейчас находится, тогда ещё не было привычки привязывать к своим детям и жёнам охрану. Мигом долетел на машине до незнакомого населённого пункта, где даже дороги толком нет. Ливень размазал все тропинки, ни одна машина не могла проехать через такую грязь. И тогда он пешком почти два километра шёл до того самого дома, где томилась его девушка. По дождю, в темноте, по непонятным тропам, которые освещала только серебристая луна. Его встретил старый пёс, который своим лаем поднял хозяев дома. Дамы выбежали, увидев кто приехал, взвизгнули и вернулись за Тинано. Большего и не нужно было её сердцу, чем мокрый насквозь Ворошилов, ожидающий её, чтобы отвезти домой. — Поехали, долго же гостить не будешь… Тина кинулась ему в объятия и горько зарыдала. Ведь столько боли она доставляла человеку, который её так любит. А он и не обижался. Ведь тоже любил её. Вспоминает это Ворошилов и хмурится. И так радуется одновременно, что эти времена прошли. Времена постоянных конфликтов, эмоциональных качелей, скандалов. Теперь все предельно понятно: не нравится — говори; нравится — тоже говори! Ведь ни один конфликт ещё не решился молчанием. Ни одни чувства не выражены тупым взглядом. Поддержка ещё никогда не оказывалась грустным вздохом. Однажды, когда он был на очередных учениях, проезжая поездами по несколько дней по стране, ему передали письмо: «ТИНАНО ЛЕЖИТ С ТЕМПЕРАТУРОЙ, НЕ МОЖЕТ КОРМИТЬ РЕБЕНКА. МЫ НЕ ЗНАЕМ, ЧТО С НЕЙ ДЕЛАТЬ». Ворошилов отправил ее к отцу, пока сам отсутствует. А от отца, как от козла молока. Он не умеет воспитывать детей. Он не прожил мучения связанные с воспитанием его сыновей и дочерей. Что с него вообще можно было взять? Климент злился. Климент был в ярости. Почему он не может оставить свою жену и быть уверенным, что она в безопасности? Кто обеспечит её безопасность кроме него? Ворошилов просмотрел учения, даже не остался на приёмы, которые хотели ему оказать. Все его поняли, отпустили. Климу подали машину, на которой за несколько часов он вернулся обратно в Москву. Было страшно за всех. За неё, с её недугами, за Рому, который не может утолить свои примитивные потребности и чувствует боль матери, за все окружение, которое сейчас находится в панике. Он глянул в стекло, осмотрев свое отражение. Кажется, постарел он за это время значительно. Уже не было в глазах того куража, который сохранялся долгие годы. Что-то все-таки в нем изменилось. Зрелище страшное. Как в пьяном бреду он заходил в душную комнату, в которой пахло болезнью, сырыми тряпками, лекарством, затхлостью. Светили старые лампадки, ведь даже свет невозможно было включить. Она запрещала. Все стояли в шоке, у всех была паника. Где-то на фоне кричал маленький Ворошилов, которого не кормят. И лежит она. Серая, мучается, извивается на кровати от накатывающей боли. — Что такое? — пылко спросил он, глядя на весь ужас, который происходил в комнате. — У нее температура, почти сорок, жалуется на грудь. Не кормит, ребёнка не берет, даже встать не может. — взволнованно протараторила гувернантка. И не зря старая медсестра учила Ворошилова делать жене массаж от застоя молока в груди. «Это сейчас у вас все есть — как говорил он, — а тогда мы руками разминали и рассасывали, чтобы молоко снова пошло». У нее уже случалось такое, после чего они вдвоем сразу побежали в больницу. — Ну! Где папаша? — парадно кричала старая медсестра, которая работает в этой больнице дольше, чем дважды бы существовала советская власть. — Папашу надо учить, вы ведь не будете каждый раз сюда ездить. Тинано повернулась на Клима. «КАЖДЫЙ РАЗ?» — читалось в её холодном взгляде, который выражал крепкую эмоцию ужаса. Климент не мог оправиться после этой процедуры целый день. Зато медсестра радостно продекламировала: — Любишь детей делать, люби и воспитывать! Она бы никогда не смогла сделать этот массаж сама. Ведь у любой девочки с детства установка — пусть болит все тело, главное, чтобы не болела грудь. Ведь у девушки это почти сама главная часть тела. Ведь, «чем ребёнка кормить?». И она не могла сделать себе больно. Каждый раз, когда она прикасалась к груди и ощущала ноющую боль, кричала, убирала руки и звала помощь. Клим просто ненавидел эту процедуру, но ему приходилось. Ведь не сделал бы он, то кто бы помог? Он, сквозь крики, слезы и просьбы своей жены, иногда ощущая на своих руках звонкие удары, сам проходя через неприятие и страх, все-таки помогал. Он становился самым главным спасителем Тинано. И столько в её сознании перевернулось, когда она полностью ощутила, что он, в отношении неё, не чурается ничего. — Я тебе попу целовал, ты правда думаешь, что я чего-то стесняюсь или брезгую? — шутливо говорил он, когда та краснела. Через несколько часов боли, криков и слез, наконец-то, ребёнок был накормлен. К утру температура у нее полностью спала, и все выдохнули. В комнате снова появился солнечный свет, воздух стал чище, а тишина, сопровождаемая смехом ребёнка, приятно отзывалась в груди родителей. Выдохнули в этом доме все. И выдохнула бы она. Если бы она вдруг не ощутила, что ненавидит то, что сама родила. Послеродовая депрессия — кого это интересует. Но она ни одну женщину не щадила. Тино сидела в спальне, забившись в углу, боялась, ненавидела, презирала то, что недавно появилось на свет. И это уже не Ромушка, ни солнышко, ни любимый человек, это — источник всех проблем. Но всем было безразлично на её чувства. Няньки говорили: — Родила? Радуйся! Могла бы снова выкидышем хвастатся. Климу она попросту не рассказывала. Хотя он это замечал. Замечал её взгляд, жесты, эмоции. Ничего не говорил, просто садился рядом и прижимал ее к себе. Он и представить не мог, насколько её сердце болит от этого. Она пыталась любить, но у неё не получалось. Она хотела ощутить все радости материнства. Но получалось ощутить только гнев, слезы и ненависть к самой себе. — Радуйся, что родила! — фонило её мыслям. А ведь никто и не обещал, что этот ребёнок родится. Несколько врачей обрекали их на бесплодие. Постоянные анализы, новые доктора, новые больницы. На протяжение нескольких лет. Три врача не утешали своими прогнозами. И конечно, они поверили молодой акушерке, которая сказала: — Все у вас будет, нужно уметь за своим здоровьем следить! И они ей доверились. И они за ней пошли. Всегда веришь только тем, кто рассказывает тебе хорошие новости. Слушаешь тех, кто тебя однажды похвалил. И не веришь тем, кто чаще всего говорит правду. Тем не менее, эта женщина сопровождала её каждую беременность. И каждая беременность все была сложнее и сложнее. Ей поставили угрозу выкидыша. И если прошлый выкидыш случился, то на этот раз вероятность была громадная. Её положили в больницу, Клим бросил все свои поездки, все мероприятия. Каждый вечер ходил к ней. — Ну что ты, Тинуша? — сказал он, видя её слезы. Атмосфера жуткая. Пахло лекарствами, в её руке красовалась капельница, а в других палатах такие же женщины. Тоже ждут чуда. Или горя. Или уже дождались. — Не плачь, родная! — он гладил её осунувшиеся щеки, — видишь, сколько мы уже прошли! У нас обязательно все получится! Ты только не плачь! Ворошилов успокаивал её, а сам потом возвращался домой и рыдал. Никто не смел подходить к нему в эти вечера. Но ничто из этого так и не будет запечатлено в их жизни, как самые простые, но наполненные такой бытностью, таким счастьем и нежностью, минуты. Ворошилов просто не выпускал Рому с рук. Постоянно носил его, тискал, обнимал, и самое приятное, что было в их общении — как малыш засыпал у него на груди. Это было спасением. Клим шутил: — Видишь, все дети успокаиваются от материнской груди, а у нас особый случай, надеюсь, что это никак не повлияет на его будущее… — Климент смеялся, глядя на напряженное выражение лица Тино. Только положи Рому к Ворошилову, тот сразу засыпал и в ус не дул, какие там у него потребности. И в эти полтора-два часа происходило все! Весь дом моментально облепили хозяйки, которые помогали Тино убрать весь беспорядок, готовилась еда, молодая мама, по тем меркам уже старородящая, убегала в ванну, чтобы посвятить себе несколько минут. Весь дом стоял на ушах, пока Клим и Рома спокойно лежали в самой дальней комнате, где не было слышно никаких разговоров, стуков, ерзаний. Было слышно только мирное посапывание и перелистывание жёстких страниц документов. И спустя час все понимали — остаётся немного. Рома уже начинал кряхтеть, переворачиваться. И вот снова начинался хаос. Все заменяли маму, которая шла по направлению к комнате, чтобы быть готовой для любой прихоти своего сына. И только Ромка размеренно хлопал глазами, и только Ворошилов так нежно гладил его спинку, чтобы отсрочить голгофу ещё на несколько минут. И все начиналось снова. В этом и плюс, что режим детей иной раз настолько примитивен, что выкручиваешься, придумываешь, как сделать то или иное, как посвятить время себе. Это уже не доставляет сложности в исполнении. И только и радуешься, как этот чудной малыш проигрывает взрослой смекалке. Помнили они, как после тирады сердитого пацана, который на своем примитивном младенческом ругал маму, ведь и без особой причины. Ему нужно было выпустить пар, но ведь откуда дети знают, куда расходовать свою энергию, делают это прямо и без обиняков — на людей, которые им ближе всего. Тогда подходил Клим: — Это ты что? На маму что ли ругаешься? Ай-я-яй! Ты маму защищать должен! А ты ругаешься! А ну-ка на меня поругайся! Малыш затушевался перед отцом. Замахал руками и спрятал глаза ладонями. Климент сел рядом с ним, положил руки ему на живот и начал потряхивать его. — Вот! А на маму почему ругаешься? Капризничаешь с ней? Почему с папой тогда не можешь? А? Да ты хулиган! — Ворошилов смеялся, как смущался его сын, — Нельзя маму ругать! Маму защищать надо! Даже от меня! — Рома покраснел, и нижняя губа предательски задрожала, а ведь он так долго держался, — А губы чего надул? Плакать? Сам наругался и сам плакать? Дети только свиду глупые, но очень хорошо все понимают. И если им сказать, то обязательно послушают. И Рома слушал, больше на Тино не ругался. Так пережили они и период ревности, когда малыш остро реагировал на общение своих родителей. Отводил маму от папы, кричал, закатывал истерики. Он ещё не мог разделить свои эмоции. Он всегда ждал отца, но не переносил, когда его ждала ещё и мама. «Мама же только моя!» — думал Рома, глядя на то, как Ворошилов слегка приобнимает Тино. Один раз, второй. На третий Тинано взорвалась. Прочитала Роме лекцию, как одинаково любит и папу, и его, и что ему не стоит нервничать, когда родители общаются друг с другом. И он понимал. И ему посчастливилось видеть родителей, которые любили друг друга, любили его, никогда не смущаясь этого. Любовь и привязанность — не табу в этой семье. Рома, видя, как мама с папой без проблем говорят и ему, и друг другу о своих чувствах, сам мог спокойно сказать о своей нежности к ним. И когда уже в студенческие годы приходил к своим друзьям и видел холодные отношения родителей и детей, то для него это оказывалось дикостью. Рома возвращался домой, обнимал своих родителей, брата, сестру и его сердце моментально успокаивалось. Ведь ничто в жизни его так не расстраивало — как безразличие. Как и другие дети он много чего боялся. И как правило, подходил к маме, прятался за её ногу, прикрывал глаза и комкал её штаны своими маленькими кулачками. — Иди лучше за папу прячься, за маму не надо! Это мама за тобой должна прятаться! — слышался строгий голос отца. И тогда Рома прятался за папой, а Клим объяснял: — Я — мужчина, я должен защищать свою семью, мама, в силу своих возможностей, защитить нас с тобой не сможет. И ты потом будешь охранять своих родных людей. И теперь, когда к Тино подходили незнакомые люди, Рома, робко, со слезами на глазах, сам боялся, но подходил, вставал перед мамой и закрывал её руками и так отчаянно тянул назад, чтобы она ушла от общества незнакомцев. Все смеялись. А Рома не видел повода для смеха. Как это? Маму же надо защищать! Тинано мягко отстраняла его от себя и говорила: — Ромушка, я в безопасности! Тебе не стоит сейчас переживать из-за меня. — Точно? — неуверенно спрашивал тот. И видя, как мама кивает головой, отходил на метр от неё и говорил, — я тогда тут постою. И стоял. Клим смеялся глядя на эту картину, но был доволен. Ему было это важно. Ведь кто знал, когда он уйдёт. И пусть ребёнок всегда будет со своей матерью после его смерти. Помнится и то, как он боязливо смотрел на наркомов, которые протягивали ему руки. Опускал глаза, сжимал кулачки, но руку в ответ подавал. Те умилялись, радовались и подавали ему в ответ что-то вкусное. Тогда Рома предлагал своим родителям сладости, а когда те отказывались, уходил в другой угол комнаты, где бы его никто не отвлекал, и с таким удовольствием съедал все, что ему дарили. Дружба со сверстниками далась ему тоже не лёгким трудом. Самый младший среди ребятишек. Выходил из дома, совсем крошечный мальчуган, крепенький, в синих шортиках, белоснежной футболке и панаме. Держал в руках резиновый мяч. Ходил по стадиону, на трибунах которого сидела вся советская плеяда наркомов, подходил то к маме, то к папе, пока к нему не пришёл самый младший из Микоянов. — А ты в мяч играть умеешь? — невинно спросил тот, глядя, что Рома играет один, пока все наркомовские дети держатся вместе. Четырехлетний Рома, относительно других детей, казался очень маленьким, ведь даже Серго Микоян который старше его то ли на два года, то ли на три, был одним из самых юных. Ворошилов-младший отрицательно покачал головой. — Хочешь научу? — спросил новый знакомый и робко подошёл к Роме. — Я умею. И тут они мигом пустились на игровое поле, где поочерёдно пинали мяч по воротам. И теперь каждый раз этот нежный мальчик в синих шортиках и панамке, выходил из дома и глазами искал того самого друга, который впервые к нему подошёл, который ввёл его в компанию наркомовских детей. Высматривал, ждал на скамейке, если тот задерживался за обедом, и очень расстраивался, если его наказывали и тот оставался дома. Тогда он один выходил на поле и пинал мяч, хотя вокруг него было очень много других детей, с которыми он уже успел заобщаться. — Эу, черножопый! — кричал взрослый мужчина, который из того самого трогательного мальчика вырос в грозного «кэгэбэшника». — От черноты слышу! — кричал в ответ Серго с другого конца футбольного поля. И началось. Состязание — кто грациознее выпендрится. Снова, как и раньше, поочерёдно шарашили по мячу, пытаясь попасть в ворота. Но Ворошиловские стрелки ими и на поле являются. Под восторженный крик Ромы Серго уходил с поля ни с чем, только хаял своего друга детства, который так бурно праздновал свою победу. Но до этого ещё долго. Сейчас это маленький Ромушка, который прибежал к маме с папой, ведь большие мальчики обидели его. Он прижался к материнской груди, и жалобно плакал, рассказывал, как ему обидно, как ему было больно и горько. И Клим видел в нем себя, когда его, ещё совсем маленького парнишку, избили старшие ребята, которым он так не угодил своим трудолюбием, и как он лежал на кровавой постели, как мучался от головной боли и как страдал от стыда и обиды. Как жалел себя. И никто не смог его защитить тогда. Клим снял с себя пенсне, убрал письма, которые перечитывал с самого утра, надел наспех рубашку и встал перед Ромой с Тино. — Пойдем, покажешь, где эти большие мальчики! Клим вел Рому через дорогу за руку и слушал такие грустные речи: — Я хотел с ними подружиться, а они начали смеяться надо мной… — каждое его слово прерывалось хлюпаньем и вытиранием слез, — они забрали мой мяч, начали пинать его друг другу и потом закинули куда-то далеко, а меня прогнали. А ещё… а ещё я принёс им печенье, я хотел их угостить. Мама говорила, что нужно со всеми делиться. Они взяли его и растоптали. У Клима сжималось спазмом сердце. Слезы подкатывали к глазам от отчаяния и безысходности. И снова: «Я не смог его защитить.» Ворошилов будет винить себя до конца жизни за все, что упустил в отношение своей семьи. А Рома прокручивал в своей голове каждую секунду этого события. И как он весёлый шёл к этим мальчикам, которые между собой очень хорошо общались, и каким взглядом они его одарили, когда он оказался рядом с ними. — Мальчики! Не надо, пожалуйста! — кричал он, когда они отобрали у него мяч и стали по очереди толкать его в спину, то к одному, то к другому парню и так по кругу. И когда Рома уже замотался, то начали с огромной силой ударять ногами по мячу, который летел в разные стороны. — Ой! Куда-то пропал! — сказал один, когда в очередной раз пнул мяч и тот укатился в какие-то канавы. Рома, измученный издевательствами, безысходно плакал, держа в руках печенье, которое сам так любил и хотел поделиться с другими тем, что ему нравилось. Это было его первое разочарование. Ведь оказывается, не все люди способны принимать то, что оказывается частью тебя. Такой мелочью, но это было лично для него доказано. Им было мало, злость и жестокость возбуждала их, они вырвали у него из рук пакет с печеньем, сняли пробу, и тогда один сказал: — Что за говно ты нам принёс? — и кинул все на дорожку, злобно растоптав в пыль. Заплаканный, Рома бежал домой со всех ног, когда сзади него смеялись те самые хулиганы. Рыдал, злился. И так надеялся, что сам вскоре может оплатить им той же монетой. Только смеялись они совсем не долго. Пока не увидели Ворошилова, а за его ногой того самого сосунка, над которым издевались несколько минут назад. Они остолбенели. — Ну что же вы? А? Разве вы пионеры после такого? На маленького! Как вам не стыдно? Клим бы хотел с холодной головой относиться к ним, как полагается политическому деятелю, но он их ненавидел лютой ненавистью. — Ну у вас хоть капля совести есть? Вы посмотрите на него! Вы малышам помогать должны. А вы? Какой вы пример им подаете? Те стояли с опущенными головами. Красные. У самих слезы на глазах. Струсили. Застыдились. И впервые Рома понял, как, оказывается, важен авторитет. И впервые увидел, каков авторитет у его отца. И теперь кажется, он стал догадываться, что его папа — самый главный на этой планете. Может, и не единственный, но точно главный. Он смотрел на Климента и не мог оторвать глаз. Его папа! Да какой! Это быдло быстро вернули мяч, один из них сбегал в магазин и на свои, ворованные, последние деньги купил Роме печенье. Долго извинялись то перед Климом, то перед Ромой. А Климент видел и растоптанную траву, куда кидали бедного малыша, и крошки печенья, которые они пытались так тщетно убрать, чтобы их никто не заподозрил. И его разочарование в подростках с новой силой терзало его сердце, как тогда, когда сам был таким же, как его сын. — Мама! Папа наругал этих мальчиков! Радостно вернулся домой малыш. — Он их так ругал! Они так все испугались! Вернулся чуть позже и Клим. Притянул к себе жену, тяжело вздохнул и несколько минут грелся о её такое тёплое и родное тело. А потом ещё несколько минут слушал возбужденные рассказы своего сына. И Рома теперь с таким воодушевлением прибегал домой и рассказывал, что большие мальчики теперь с ним гуляют. Родители и радовались, и грустили. Ведь этот малыш пока не понимает, что все это в его жизни было большим предательством и лицемерием. И не был бы его отец тем самым, так может, половина его тогдашнего окружения и забыла бы этого несмышленыша. Но разве его, пятилетнего юнца, это хоть как-то интересовало? Климент стоял и вертел в руках белую матросскую шапку Ромы, когда ждал его на прогулку. Мальчик очень щепетильно выбирал себе костюмчик, весь в отца! И вышел за руку с мамой. В белых шортах и в белой льняной рубашке, которая была в них забрана. Он отчаянно искал свою шапочку, которую так любил. Искал по всем комнатам, бегал по разным углам, пока отец потухал от смеха с этой кепкой у себя на голове. — Мама, но я точно помню, что она была где-то здесь! — гнусавым детским голосом сказал тот. Клим манерно откидывал назад чёлку, разглядывая свое отражение в зеркало и рассматривая фуражку. — Красавец, ничего не скажешь… Рома на несколько секунд остановился, глядя на него. Он колебался, отворачивался, поворачивался снова, заглядывал на голову отца, но, видимо решив, что эта кепка не его, он продолжил искать её в других комнатах. Климент откровенно ржал. Тинано стыдила его, но сама не могла сдержаться от смеха. Глядя на их эмоции Рома что-то заподозрил, встал около отца, который уже рыдал от хохота и внимательно следил за головным убором. И как только Клим успокоился, то сразу надел кепку на своего сына и серьезным голосом сказал: — Долго ты собираешься! Рома хлопал глазами, явно не понимая, что произошло. Тинано прогуливалась с Ромой по парку, чтобы дать Климу отдохнуть после очередных его поездок. Рома был ребёнком очень активным, очень громким и эмоциональным. Разговаривая совершенно ни о чем, он поскакал вперёд мамы. — Ромушка, там нужно аккуратнее, видишь, какая дорожка плохая! Она никогда ему ничего не запрещала. Она предупреждала. Ведь иной раз вообще не было смысла чего-либо ему говорить. Ему самому нужно было обжечься, чтобы усвоить урок. В пределах адекватного, конечно. И только Тино отвернулась, как сразу услышала хлопок. Рома упал. На ровном месте. Упал и не двигался. Тинано в эти секунды успела подумать обо всем, но молчала, пока он не зашевелился. — Ну что, больно тебе? — спросила она, подходя к нему. — Нет… — Рома повернулся на неё с полными глазами слез. Тино потянулась к нему с объятиями, он испуганно прижался к ней и прошептал сквозь слезы: — Мне совсем не больно! Совершенно не больно! Только если чуть-чуть. Клим лежал в коридоре на одном из диванов, ожидая Тино, которая укладывала Рому спать. У самого Ворошилова постепенно закрывались глаза, но он ожидал. Они приехали на дачу, чтобы была возможность хотя бы спать намного дальше от Ромы, разделяясь двумя этажами и огромным количеством комнат, потому что на кремлёвской квартире все их ночи сопровождал сын. А на даче Рома просто-напросто терялся среди бесконечных коридоров и в конце концов убегал к кухаркам, которые отдыхали в своих комнатах, близлежащих его «кабинету». Как только она вышла, Климент убрал книгу, вскочил и повел её, придерживая за талию, на второй этаж в самый дальний кабинет. Минуя лестницу, он нагло терзал её ягодицы и целовал шею, пока Тино заглядывала в дальние коридоры, чтобы убедиться, что никого нет. — Я так соскучился по тебе! — сбивчиво сказал он, смешивая свои слова со сладкими, такими долгожданными, поцелуями. Виделись они каждый день. Но безумно скучали друг по другу. Скучали по тем качествам, которые так скрывали за масками строгих и правильных родителей. Он поспешно открыл дверь в комнату, почти затащил её туда, пока она не отстранилась, прислушиваясь к шуму, который исходил с нижнего этажа. — Что такое? — напряжённо спросил он, так как был не готов отпускать её. Тино прикрыла его рот ладонью, а тем временем в далеке слышались быстрые шаги. Они обречённо вздохнули, когда Рома радостно крикнул: — Папа! Мама! Я вас наконец-то нашёл! Весело побежал к ним, прыгнул, схватившись за плечи отца и громко рассмеялся. А Клим тихо прошептал Тинано: — Теперь надо будет прятаться в другой комнате! И желательно в другой стране… Они жутко изменились. Ворошилов навсегда закрепил на своём лице эмоцию недоверия к другим. Ведь кто знает, кому сейчас можно верить, кроме самого себя. Взгляд стал ещё острее, ещё воинственнее. Грудь его тяжело поднималась, когда он на параде восседал на лошади. — Иногда смотрю на тебя с трибуны, пока ты речь читаешь, и поверить не могу, что ты меня трахаешь. — спокойно говорила Тинано, снимая с его парадного кителя все ордена, пока он заливался смехом. Теперь он тот самый — Клим Ворошилов. Не только профессиональный революционер, но и отец всех бойцов. Грозный, пылкий, требовательный. Его и обожал народ, и ненавидели коллеги. И тем самым он был целостным. Тинано стала мудрой, очаровательной девушкой. Спокойной. И не скажешь, что несколько лет назад она каждодневно закатывала истерики. Теперь она — его опора, поддержка. Его судьба. Его любимая женщина. Теперь Ворошилов был полностью уверен в то, что он с ней навсегда. Теперь он был самым счастливым мужчиной, когда она находилась рядом. И как он успокаивался, когда она нежно заглядывала ему в глаза, и как он зарывался в её объятия в перерывах между заседаниями. И как он томился ожиданием, когда она задерживалась на работе. И как он ежесекундно желал её. — Что ты сделала с Ворошиловым? — кричал Буденный, который пришёл в гости к своему старому другу. — А что не так? — вступился Клим, опираясь на дверной проем, не дав вставить ни единого слова своей жене. — Ты его совсем испортила! Он же раньше был, знаешь какой? Ого-го! С резкой башкой, орал вечно, всегда что-то делал, где-то бегал. И на конях. И на рыбалку. И на охоту. И по бабам. — на «бабах» Клим шикнул на Буденного и сжал губы в тонкую полоску. — А сейчас? Он теперь как мартовский кот! — Непр-р-равда! — промурлыкал Клим и начал оправдываться. — Не верь ему! Я всегда был спокойным, домашним и очень нежным мужчиной! — он обаятельно улыбнулся, ожидая реакции Тино. И правда, его даже самого иной раз удивляло, как из жёсткого и вспыльчивого наркома рядом с ней он превращается в нежного, чуткого и заботливого мужа. При коллегах — он суровый мужик, а дома — он пробует все её уходовые средства, чтобы у него тоже не шелушились губы, ручки были нежные, а волосы мягкие-мягкие. И все через её прикосновения. Он бы и пробовать ничего не стал, если бы она не размазывала крем по его ладоням, если бы не наносила вазилин на его губы и не помогала мыть ему голову. И Ворошилов как ребёнок радовался её касаниям. Сначала выпендривался, говоря, мол, ни один нормальный мужик не будет пользоваться бабскими приблудами. Ругался сначала. Потом стал «нехотя» соглашаться. А потом с удовольствием подавал ей ладони, когда она доставала его любимый крем. Часто, в тайне от Сталина, наркомы собирались на приватных разговорах. И зашла тема, спустя часы бесед со смыслом и без, о половом воспитании, открытой любви и сексе в СССР, которые только недавно затабуировали окончательно, когда все вышло из-под контроля. — Это не должно освещаться! Советский мужчина и советская женщина должны трудиться на благо государства, а не постоянно удовлетворять друг друга. — сказал один из них. — Тем более, помните, что вышло тогда, когда появились лозунги «Свободная любовь»? И начиналась дискуссия, где каждый представлялся монахом. Клим, который за словом в карман не лез и стеснением не отличался, отвечал: — Блять, вы все тут такие правильные, нахуй, сидите, а сами при каждом удобном случае ходите шлюх ебать в подворотнях, чтобы жены не увидели. Так что вы тут рассказываете? Думаете, никто не знает, чем вы в свободное от работы время занимаетесь? Забавляло его, когда он общался со своими близкими друзьями-коллегами, как они строили из себя мужиков. Как они доказывали, мол, такие грозные, такие требовательные к своим жёнам, никакой ласки, никакой любви. Сам раньше тоже кичился, какой он свободолюбивый, независимый. Пока не осознал, что рядом со своей женой он как мальчишка, который только недавно ощутил влюблённость. Что он — маленький котёнок, который играется с ней, просит ласки. Слушал он весь этот бред и отвечал: — Да не пизди! — он хитро улыбался. — Сам поди с ног до головы её вылизываешь каждый день! Жёсткий секс… Да кто кого ебет из вас? Она тебя что ли? — Все на его фразу похабно заржали, кроме его оппонента. — Сам поди неплохо языком работаешь с ней, да? — он заливисто засмеялся, видя ступор собеседника. Тот скорчился: — Да чтобы я? Лизать бабам? Да это никакой нормальный мужик делать не будет! Это унижение перед женщиной! — распалился гневной бранью мужчина. — Да ты что? Вы тут все, нахуй, самцы! А я бы посмотрел на вас в реалиях вашей спальни, все под своими жёнами прогибаетесь! И я прогибаюсь! А что скрывать? Чего стесняться? Будто бы никто не знает, как вы детей делаете! Сидят тут: это — неправильно, то — не по-мужски. Да сидите, нахуй, тогда и помалкивайте в тряпочку! Я не стыжусь своей любви к женщине! И ни один нормальный мужчина стыдиться не будет! Кто-то спокойно ответил в конце комнаты: — В конце концов, правда, все мы тряпки рядом со своими жёнами. Да это и простительно. Разве можно оставаться безразличным и жестким рядом со своей любимой женщиной? — Скажи, что ты ей ещё лижешь! — крикнул обиженный словами Ворошилова мужчина, который все никак не мог успокоиться. — Да, и что? — Я тоже своей красотке отлизываю! — улыбнулся Клим, глядя на коллегу, который был уязвимо-откровенен со всеми. И пусть Вас, дорогие друзья, не смущают такие разговоры, ведь каждый из нас делится и хвастается чем-то интимным с другими. И не стоит, как говорит Клим — «Делать из себя правильных!» Ворошилов зашёл в спальню, скинув с себя верхнюю одежду, вальнулся на кровать к ногам Тино, ожидая её ласки. Девушка нежно поглаживала его грудь ладонями, отвечала на его требовательные поцелуи, но вскоре спросила: — Ты какой-то загадочный?.. — Да спорил тут с одним. Он мне доказывал, какой он самец, какой он мужик рядом со своей женой. Какой он категорично в постели. Зачем чепуху нести? Вот ты видишь меня? Я рядом с тобой, как кот на солнечном свете, спинку прогибаю и мурлыкаю. А мы все, мужики, такие. Мы все мурлыкаем! — занервничал он и сразу перевёл дух. — В общем, разговор закончился тем, как мы с одним мужиком рассказывали о всех удовольствиях куни. — Клим смущённо улыбнулся, ведь знал, что Тинано боится, когда кто-то узнаёт об их личной жизни, это все ещё тянулось с того момента, когда они скрывали свои отношения. — А вы с подругами обсуждаете такие вещи? — Конечно. — спокойно сказала она и посмотрела на хитрое лицо Клима. — Но потом у меня начинают задавать вопросы, какой ты в сексе. И все только про тебя. — Неужели? — нахмурился он. — Извращенки. — тихо посмеялся. У них не существовало запретных тем. Они не подбирали слова. Они не стыдились. От чего их общение было удовольствием, а не поводом для очередных ссор. — Ты и правда, как котёночек! — умилилась Тинано, видя, как Клим реагирует на её касания. — Мур-р-р! А ему было необходимо чувствовать её. Он уставал, он толком не спал, он был в постоянном напряжении. И только она знала, как его можно было успокоить. И это было его спасением. И теперь никакие трудности не могут мешать их счастью. Казалось бы, что они уже все пережили.